В углу за дверью стоял разложенный диван с неубранной постелью, выглядевшей так, словно на ней целый месяц спали, не раздеваясь и не снимая обуви. Глеб поморщился: ему почему-то казалось, что гению вовсе не обязательно быть свиньей.

Он шагнул вперед и увидел маленький столик у окна, на котором стоял компьютер — вернее, то, что от него осталось. Тот, кто бесчинствовал здесь, по всей видимости, не хотел беспокоить соседей, и потому не стал сбрасывать на пол тяжелый семнадцатидюймовый монитор. Вместо этого он точно обработал монитор молотком, превратив его в кучу пластмассовых и стеклянных осколков, перевитую пучками разноцветных проводов. Молоток лежал здесь же, рядом с системным блоком. Снимая стенку жестяного ящика, неизвестный Сиверову вандал не церемонился: выкрутив пару винтов, он отодрал жестяной лист руками, исковеркав его до неузнаваемости. После этого снова был пущен в ход молоток, и работали им так, как это делают шахтеры, которые откалывают кайлом куски породы.

Глеб положил пистолет на криво стоявший посреди комнаты обеденный стол и двинулся к компьютеру, переступая через разбросанный по полу хлам. Ему вдруг стало любопытно, что стало с жестким диском. Разумеется, на дворе стоял двадцать первый век, но Сиверов по опыту знал, что на свете до сих пор осталось достаточно кретинов, полагающих, что для уничтожения компьютера достаточно с шумом и треском разбить монитор.

Увы, тот, кто уничтожал компьютер, кретином не был. Глеб понял это, не пройдя и половины пути до окна. Обогнув большой, покрытый липким налетом и усеянный крошками стол, он увидел на полу источник странного запаха, который показался ему столь неуместным в городской квартире.

На вытертом до джутовой основы, замусоренном и затоптанном ковре лежали четыре кирпича. Они были положены плашмя, по два в ряд, образуя сплошной прямоугольник. Поверх прямоугольника кто-то положил железный противень, взятый, надо полагать, из газовой плиты. Окалиной воняло именно отсюда. Противень был причудливо размалеван красно-сине-серыми разводами, а посередине этой горелой жестянки лежало нечто оплавленное, сплющенное, бесформенное, но, несомненно, тоже металлическое. Немного поодаль на керамической подставке стояла архаичная паяльная лампа, распространявшая вокруг себя аромат бензина. Аромат этот был совсем слабым, из чего следовало, что лампой орудовали до тех пор, пока бензин в ней весь не выгорел.

Глеб поднял лампу, встряхнул ее, понюхал. Жестянка была пуста и суха. Он потер ее рукавом форменной куртки и тихонько позвал:

— Джинн, выходи! Здесь не мешало бы прибраться.

Отставив паяльную лампу, он взял лежавший на противне металлический комок. Почему-то ему казалось, что об эту штуковину до сих пор можно обжечься, но металл успел остыть. Сиверов повертел бесформенную железку в руках, хотя и так уже догадался, что это. Неизвестный вандал выбрал довольно необычный способ уничтожения информации: он грел жесткий диск компьютера паяльной лампой, плющил и мял его молотком, снова грел и снова мял и плющил. Однако Глеб вынужден был признать, что при всей своей нетрадиционности этот метод оказался действенным: что бы ни было записано на этом куске металла, извлечь оттуда информацию теперь не смог бы никто.

Значит, никаких неизвестных вандалов, никакого обыска и похищения не было. Обыски и похищения проводятся, как правило, людьми грубыми, сильными, ловкими, но при этом весьма посредственно образованными. Вряд ли такие люди рискнули бы уничтожить жесткий диск, где была записана драгоценная информация, ради которой они сюда явились. Тогда им пришлось бы положиться на собственную память и слова Мансурова. Гм... Глеб отрицательно покачал головой. У него была превосходная память, но, имея возможность выбора, он все-таки предпочел бы снять и унести с собой жесткий диск, чтобы потом без спешки и риска разобраться, что на этом диске стоит сохранить, а на что можно не обращать внимания.

Итак, ни бандиты Павла Пережогина по кличке Паштет, ни религиозные фанатики доктора экономических наук Шершнева, судя по всему, еще не добрались до логова непризнанного математического гения, вздумавшего в одиночку поставить мир с ног на голову. Они до сих пор не знали имени человека, за которым гонялись, они не знали о нем ничего, кроме самого факта его существования. Что ж, по крайней мере, с первой частью задания Глеб справился блестяще: нашел мистера Икс, опередив всех конкурентов. А что толку?

\"Ну, правильно, — подумал Глеб, машинально пряча в карман милицейской куртки то, что осталось от жесткого диска мансуровского компьютера. — А чего ты, собственно, хотел? Это ведь все-таки математик, и, судя по всему, математик очень хороший. А что такое математика? Это прежде всего логика! У этого парня мозги работают не хуже любого компьютера, а может, и лучше, потому что компьютеры лишены фантазии. И стоило ему получить коротенькую передышку и немного подумать, как он сообразил, что все его меры безопасности — чепуха, детская игра в шпионов и разведчиков, что искать его будут настоящие профессионалы и что единственный для него выход — вовремя смыться куда-нибудь подальше. Вот он и смылся, уничтожив перед уходом результаты своих исследований. Эти результаты теперь существуют только в его голове да еще, может быть, на дискете... И между прочим, изуродованный жесткий диск от своего компьютера он, скорее всего, оставил на виду нарочно. Дескать, нате, подавитесь. Отстаньте, мол, от меня, нет у меня ничего такого, что вам пригодилось бы.

Да, парень, — подумал он, медленно выходя из комнаты и снимая с крючка в коридоре милицейское кепи, — это ты здорово придумал. Одного ты, братец, не учел: если тебя поймают, ты сам им все скажешь, потому что они умеют спрашивать. Паштетовы братишки в этом деле большие мастера, да и эти, богомольцы шершневские, я думаю, недалеко от них ушли. Именно поэтому, приятель, я тебя найду и застрелю раньше, чем они узнают, как тебя зовут\".

Так или иначе, сидеть здесь, дожидаясь возвращения Мансурова, не было никакого смысла. Спохватившись, Глеб вернулся в комнату, забрал забытый на столе пистолет, свинтил с него глушитель и убрал оружие в кобуру. Перед уходом он заглянул в спальню. Здесь стояла полуторная кровать, накрытая полинявшим покрывалом. К стене над кроватью была прибита протертая циновка, на полу лежала чистая ковровая дорожка, а в углу поблескивал поцарапанной полировкой старый двустворчатый шкаф. На подоконнике, за тюлевой занавеской, мохнатой от пыли, виднелись цветочные горшки с засохшими остовами каких-то комнатных растений. Видно было, что комнатой не пользовались — Мансуров устроил здесь что-то вроде мемориала, а жить и работать предпочитал в гостиной, напоминавшей хлев.

Сиверов подумал, что именно в этом хлеву, вероятнее всего, нашел свою смерть профессор Арнаутский.

Вообще, находиться в квартире Мансурова было неприятно, и Глеб радовался тому обстоятельству, что ему не надо здесь оставаться. Выходя из спальни, он наступил на что-то, знакомо хрустнувшее под его ногой. Он убрал ногу и посмотрел вниз. Ничего особенного там, внизу, не было — просто пустая блистерная упаковка от каких-то таблеток. Сам не зная зачем, Сиверов наклонился и поднял блистер. Фольга на обратной стороне упаковки была в круглых дырках от вынутых таблеток, и от названия препарата сохранились только отдельные буквы, которые не хотели складываться во что-то знакомое или осмысленное. Глеб пожал плечами и на всякий случай сунул блистер в карман.

* * *

Охранник в застекленной будке хмуро кивнул, избегая смотреть Глебу в лицо. Из его поведения следовало, что ребята из черного джипа, с которыми Сиверов круто обошелся на лесной дороге, поделились происшествием с коллегами. Что ж, по крайней мере, плечистый амбал в стеклянной будке не был дураком: он предпочитал учиться на чужих ошибках, не совершая собственных.

Его кивок означал, по всей видимости, разрешение проходить. Глеб, однако, не спешил миновать отделанный черным мрамором вестибюль, изобразив на лице озабоченность, он шагнул к будке и сунулся лицом к окошечку.

— Привет, — сказал он самым доброжелательным и веселым тоном. — Слушай, земляк, у вас тут работает такой Мансуров... Алексеем, кажется, его зовут. Так вот, как бы мне этого Алексея повидать?

В спокойных глазах охранника сверкнула искра любопытства, однако дальше глаз дело не пошло. Тяжеловесная физиономия осталась все такой же малоподвижной, лишенной какого бы то ни было выражения, как у каменного истукана с острова Рапа-Нуи, известного также как остров Пасхи.

— В операционном зале, — сказал охранник. — Из вестибюля налево, а дальше сами увидите. Одну секунду! — окликнул он, когда Глеб уже повернулся к окошечку спиной.

Сиверов обернулся. Охранник, склонив стриженую голову, сосредоточенно водил пальцем по какому-то списку, или графику, или ведомости — словом, по какой-то бумажке, лежавшей у него на столе и скрытой от глаз посетителей металлическим барьером.

— В чем дело? — намеренно подпустив в голос капельку холодного неудовольствия, осведомился Глеб.

— Простите, — сказал охранник. — Я просто хотел уточнить... Видите ли, у Мансурова как раз сегодня выходной. По графику.

— Ах, по графику! — с понимающим видом воскликнул Слепой, не имевший понятия о существовании какого-то графика. — Ясно, ясно... Что ж, благодарю. Так я пройду?

Охранник неопределенно дернул плечом: дескать, чего спрашиваешь, если ты здесь начальник?

— В операционный зал вход свободный, — сообщил он.

— Благодарю, — повторил Глеб.

Уходя, он краем глаза заметил, как охранник, глядя ему вслед, снял трубку с аппарата внутренней связи. “Стучи, стучи, барабан”, — подумал Глеб. Он пересек прохладный вестибюль, толкнул стеклянную дверь и очутился в операционном зале, неотличимо похожем на сотни и тысячи других банковских операционных залов. Остановившись в проходе, он стал озираться, сличая лица находившихся здесь служащих мужского пола с полученным по Интернету портретом Мансурова. Разумеется, Мансурова здесь не было: вряд ли он был энтузиастом банковского дела, чтобы торчать на службе в свой законный выходной день. Пустых рабочих мест в зале тоже не было. Следовательно, когда Мансуров брал выходной, его компьютер не простаивал, на нем работал кто-то другой. Это полностью исключало возможность того, что Мансуров хранит в служебном компьютере какие-то свои секреты. То же самое и со служебным столом... Да, организация труда в “Казбанке” не располагала к тому, чтобы чувствовать себя на работе как дома, вить за стеклянными перегородками уютные гнездышки и вести в рабочее время дневниковые записи на казенном компьютере. Честно говоря, Глеб не знал, хорошо это или плохо. Для него лично и в данный момент это было плохо, буквально хуже некуда. Если бы у Мансурова имелась собственная теплая норка в огороженном небьющимся тонированным стеклом уголке, там могло бы обнаружиться кое-что любопытное — какие-нибудь записи, распечатки или просто жесткий диск компьютера, защищенный мудреным паролем. Диск можно было бы аккуратно снять и потом, на досуге, расщелкать пароль и посмотреть, что там, внутри, в личных архивных файлах господина Мансурова.

Глеб пожал плечами. Конечно, он зря приехал сюда, но в теперешнем положении впору было хвататься за соломинку. Он надеялся встретить в операционном зале “Казбанка” своего мистера Икс, лихорадочно стирающего из памяти компьютера свои файлы и распихивающего по карманам содержимое ящиков письменного стола. Это была совсем слабенькая надежда, и разочарование оттого, что она не сбылась, было незаметным.

Он повернулся, чтобы уйти, и чуть не налетел на симпатичную блондинку — ту самую, которая служила ему провожатой во время первой встречи с Казаковым. Работала она, кажется, помощником личного секретаря господина банкира — этакая смазливая шлюшка, украшение офиса, лицо фирмы и личная игрушка босса. Впрочем, Глеб мог быть несправедлив к ней: хитрец Мансуров подпортил-таки ему настроение, ускользнув буквально из-под носа, и теперь Слепой против собственной воли злился на весь белый свет и прежде всего на себя самого.

— Ой! — сказала блондинка, отпрянув от резко обернувшегося Глеба. На миг ее кукольное личико утратило приветливое выражение офисной болонки, и в этот миг Сиверов понял, что девчонка действительно красива. В следующее мгновение она взяла себя в руки и включила дежурную белозубую улыбку. Глаза моментально утратили живость, гладкое, ухоженное лицо затвердело в любезном оскале пластикового манекена. — Простите, — сказала она. — Андрей Васильевич просил передать, что ждет вас в своем кабинете.

Она не сказала “приказал” или “велел”, она сказала “просил”, но как-то так, что сразу становилось ясно: просьбы Андрея Васильевича Казакова принято выполнять со скоростью звука. Глеб посмотрел через плечо блондинки в сторону выхода. В операционном зале охранников не было, но за стеклянной дверью, в мраморном вестибюле, они роились, как неповоротливые и медлительные черно-белые пчелы.

— Боятся — значит, уважают, — доверительно сообщил он блондинке.

— Простите? — не поняла та.

— Ничего, это я так, к слову... Вспомнилось вдруг почему-то... Что ж, не будем заставлять шефа долго ждать. Вы меня проводите?

Блондинка кивнула и заученным жестом указала ему на дверь в противоположном конце зала. Перед тем как двинуться вперед, она все-таки не удержалась и через плечо метнула быстрый взгляд в сторону входа. Увиденное, похоже, несколько ее успокоило, а Глеба такое поведение девчонки озадачило: за кого, черт возьми, его здесь принимали — за маньяка?

Возле лифта обнаружилось еще двое охранников. Они стояли в позах людей, терпеливо ожидающих застрявшую где-то наверху кабину, и совсем не смотрели на Глеба и блондинку, но в лифт вошли следом и вышли там же, где они. По дороге Сиверов развлекался, поочередно бесцеремонно разглядывая одного за другим, но охранники стояли молча, с равнодушием сфинксов глядя прямо перед собой.

Когда двери лифта раскрылись, возникла некоторая заминка. Даму, естественно, выпустили первой, после чего Глеб решил блеснуть манерами и посторонился, предлагая охранникам последовать за ней. Охранники замешкались, затем один из них бесстрастно и вежливо указал Сиверову на дверь, а другой чуть подался вперед, давая понять, что их терпение не безгранично.

Глеб улыбнулся уголками губ и вышел из лифта. Симпатичная блондинка ждала его, стоя вполоборота, все с тем же приветливым выражением лица. Глебу подумалось, что она, очень может быть, тоже прошла специальный курс подготовки и одна может стоить десятка таких амбалов, что пыхтели у него за спиной. Он окинул блондинку профессиональным взглядом и решил, что вряд ли: она выглядела слишком хрупкой и женственной, мускулатура икр и предплечий — та, что была выставлена напоказ, — не казалась рельефной и грубой. Такие женщины только в кино могут бросать через голову двухметровых мужиков и с разбега перепрыгивать стены в полтора человеческих роста. Глебу приходилось сталкиваться с секретными агентами женского пола: они либо выглядели иначе, либо не являлись боевиками.

Впрочем, в боевиках недостатка не ощущалось. Выйдя из лифта, Сиверов обнаружил справа и слева от дверей еще по одному охраннику, которые стояли в привычной позе — не то молящихся католиков, не то футболистов, выстроившихся в “стенку” перед воротами, — прикрывая сложенными ладонями ширинки своих черных деловых брюк.

Блондинка, больше не оглядываясь, двинулась вперед по длинному, освещенному светом скрытых ламп коридору без окон. Это была совсем не та дорога, которой Глеба вели к Казакову в первый раз; оглянувшись, он увидел, что все четыре охранника, выстроившись попарно, идут за ним на расстоянии двух шагов.

Потом блондинка без стука открыла какую-то дверь и отступила в сторону.

— Прошу вас, — сказала она.

— Это газовая камера? — не удержался Сиверов. Впрочем, через открытый дверной проем он отлично видел, что, даже если это и газовая камера, то ее убранство в точности имитирует обстановку кабинета Казакова. Это и был упомянутый кабинет, только сегодня Глеба почему-то впустили сюда не через приемную, а каким-то другим, видимо тайным, путем. Слепой опять, в который уже раз, подумал, как тяжело и утомительно быть по-настоящему богатым.

Глеб шагнул через порог, и дверь за ним закрылась. Охранники остались в коридоре, как им и полагалось. Белокурая секретарша тоже осталась с ними: очевидно, банкир Казаков во время конфиденциальных переговоров предпочитал обходиться без украшений.

Банкир сидел за своим столом — не за тем, что в углу с мягкими креслами, а за большим, рабочим. Справа от него стоял монитор компьютера, прямо перед ним расположился богатый письменный прибор. Казаков с чрезвычайно занятым видом просматривал какие-то бумаги, ставил на них размашистую подпись и брался за очередной лист. На Глеба он не смотрел.

— Ну? — сказал он с вопросительной интонацией. Глеб прошел в угол, где стоял стеклянный столик, и уселся в мягкое кожаное кресло, забросив ногу на ногу и сцепив пальцы на колене. Он молчал, ожидая продолжения. На столике сегодня не было ни выпивки, ни закуски, Глеба это не удивило и не опечалило, поскольку в данный момент он в этом не нуждался.

Когда молчание затянулось, Казаков оторвал взгляд от бумаг, сдвинул очки на кончик носа и поверх них искоса посмотрел на Глеба. Лицо его приобрело кислое, крайне недовольное выражение.

— Ну? — повторил он.

— Ну, — ответил Глеб.

— Что ты нукаешь? — возмутился Казаков. — Не запряг!

— Простите, — сказал Глеб, — я думал, это пароль.

— Ты это брось, — сдерживаясь, проворчал господин банкир. — Ваньку валять будешь на Лубянке, в допросной камере. А здесь изволь вести себя прилично и для начала объясни, куда это ты пропал.

— Я не пропал, — миролюбиво сказал Сиверов. — Вот он я. Весь тут, перед вами.

— А до сих пор где околачивался?

— Выполнял ваше задание.

— А почему не держал меня в курсе?

— Не было результатов, которые стоили бы упоминания.

— А теперь, значит, есть? Ну и что же это за результаты?

— Обнадеживающие, — сказал Глеб.

Лицо Казакова неожиданно исказилось гримасой безудержного гнева, шея налилась темной кровью, вставные зубы обнажились в свирепом волчьем оскале, а поросший редкой рыжеватой шерстью кулак со всего маху опустился на толстую, сработанную под дуб столешницу.

— Что ты несешь, бездельник?! — взревел банкир. — Дармоед! Что ты кривляешься передо мной, как привокзальная шлюха?! Кому ты глазки строишь?! На нары захотел?! Ты на кого работаешь?

— Минуточку, — вклинившись в короткую паузу, сказал Глеб. — А на кого я, по-вашему, работаю?

— На меня! — рявкнул банкир.

— Да ну? Я в этом не уверен. Какие-то испытательные сроки, какие-то задания, об оплате которых, кстати, до сих пор не было сказано ни слова... И вообще, Андрей Васильевич, я, наверное, не стану с вами сотрудничать. Уж очень вы несдержанны на язык, а у меня, знаете ли, нервы... Еще убью ненароком.

— Что?! — вспылил Казаков, но тут же обмяк в кресле и замолчал, видимо, передумав буянить. Глеб не заблуждался относительно этой перемены: вряд ли ему удалось напугать Казакова своей угрозой и вряд ли гнев банкира был настоящим. Да, Слепой повел себя совсем не так, как от него ожидали, и это заставило Казакова на ходу перестроиться, сменить тактику и перейти от безудержного хамского напора к осторожной разведке. — Ладно, — подтверждая догадку Глеба, проворчал Казаков, утирая лысину носовым платком, — покричали, и хватит.

— Я не кричал.

— Хватит, я сказал! Хватит. Ты взрослый человек, опытный и должен меня понять. Мы с тобой договорились, ты пропал — ни слуху ни духу, — а положение на бирже продолжает усугубляться. Доллар падает, летит вверх тормашками, Шершнев жив и здоров, а ты мне толкуешь про какие-то обнадеживающие результаты... Ты что, пьянствовал все это время? Может, ты и сейчас пьян, потому и несешь ахинею?

— Я не пью на работе, — напомнил Глеб.

— Это все так говорят. И потом, что-то ее не видать, твоей работы. Почему этот придурок Шершнев до сих пор жив? Я его сегодня видел. И знаешь где? Здесь, у себя в банке! Менял, сволочь, доллары на евро!

— Шершнев жив потому, — сказал Глеб, — что он тут ни при чем. Это не его работа, понимаете? Не его. Вы ошиблись. Все гораздо проще и в то же время сложнее... Во всяком случае, никакой мистикой тут даже не пахнет, можете успокоиться.

Казаков наконец устал коситься на него через плечо и вместе с креслом повернулся к Глебу лицом.

— Успокоиться, — ворчливо передразнил он. — Тоже мне, психотерапевт выискался! Я успокоюсь, когда ситуация на бирже войдет в рамки прогнозных показателей, понял?

— Это произойдет очень скоро, — сказал Глеб. — Можете считать, что это уже произошло, и строить свою финансовую политику, исходя из этого факта.

— Слова, — пренебрежительно бросил Казаков. — Одни слова! Если я начну строить свою политику, опираясь на голословные утверждения каких-то беглых военных преступников, я очень быстро окажусь в одной компании с тобой, Комар, — без денег, без работы, без крыши над головой... Так что от советов ты пока воздержись. Скажи лучше, как я должен все это понимать?

— Так и понимайте, — сказал Глеб. — Шершнев действительно ни при чем. Ничего он не нашел и, я уверен, не найдет, так что вы можете о нем забыть. Он просто доктор экономических наук с большущим тараканом в голове, только и всего. А если вы хотели просто убрать его моими руками, то сказали бы прямо и нечего забивать мне голову всякой ерундой...

— Да на кой черт он мне сдался! — досадливо отмахнулся банкир. — Не он это, и слава богу... Однако постой. Чтобы утверждать, что это не Шершнев, ты должен точно знать, чья эта работа. Или хотя бы догадываться. Я правильно тебя понял?

— Правильно, — сказал Глеб.

— Ну, и?..

— Ну и все. Я уже сказал, свистопляску на валютной бирже можно считать законченной. Вы убедитесь в этом, увидев результаты следующих биржевых торгов. Между прочим, вы должны меня поблагодарить. Никто, кроме меня и вас, не знает, какими они будут, эти результаты. Мы тоже не знаем точных цифр, но зато нам известно, что доллар резко поднимется в цене. Так что есть смысл прикупить побольше зелененьких, Андрей Васильевич.

Шея банкира Казакова опять начала наливаться кровью, глаза угрожающе полезли из орбит.

— Ты не забывайся, Комар, — с угрозой произнес он. — Не забывайся! Помни, что ты у меня в кулаке. Сожму кулак — от тебя мокрое место останется. Забыл, что тебя ФСБ по всей стране ищет? Не в твоем положении загадками говорить! Я здесь хозяин, понял? Я тебе мать, отец, начальник и господь бог! И нечего тут умничать, цену себе набивать! Либо ты мне четко и ясно доложишь, чем занимался все эти дни и что тебе удалось выяснить, либо прямо из этого кабинета — он твердо постучал указательным пальцем по столу — отправишься на Лубянку. Так что давай, Комар, — закончил он почти благодушно, расслабленно откидываясь на спинку кресла, — жужжи, пока жужжится.

Глеб задумчиво потеребил кончик носа. Угрозы Казакова были смехотворны и служили прямым доказательством того, что банкир до сих пор пребывал в заблуждении относительно личности собеседника. Делиться с этим набитым деньгами быдлом информацией Сиверову не хотелось, однако он явился сюда, чтобы кое-что выяснить, а сделать это, не рассказав Казакову о результате своих поисков, не представлялось возможным.

— Хорошо, — сказал он и полез в карман. Казаков напрягся, но Глеб вынул из кармана сплющенный страшными ударами комок металла и со стуком положил его на стеклянную крышку столика, за которым сидел. — Вот это, как я полагаю, может служить подтверждением моих слов. Еще сегодня утром этот предмет был жестким диском компьютера. Здесь хранился ключ к управлению валютной биржей — ключ, который был известен одному-единственному человеку. Теперь этот ключ, по всей видимости, существует только в памяти этого человека, и пройдет изрядное количество времени, прежде чем упомянутый человек снова решится этим ключом воспользоваться. — Он заметил, как Казаков хищно подался вперед, и отрицательно покачал головой. — Нет, Андрей Васильевич. Человека этого я дома не застал и теперь вряд ли застану. Видите, что он сделал со своим компьютером? Он почувствовал, что ему наступают на пятки, уничтожил все улики и скрылся. Я, конечно, постараюсь его найти, но это получится быстрее и проще, если вы мне слегка посодействуете.

— Деньги? — спросил Казаков, и Глеб снова покачал головой.

— Деньги здесь не помогут, — сказал он. — Мне нужна информация.

Казаков задумчиво ущипнул себя за бородавку, закурил и, щурясь, посмотрел на Глеба сквозь облако дыма.

— А ты не дурак, — сказал он медленно. — Соображаешь, что в этом мире имеет настоящую ценность.

— Да, — сказал Глеб. — И потом, насчет денег... На вашем месте я бы не обольщался. Есть все основания предполагать, что от вашего банка, Андрей Васильевич, осталась одна скорлупа. Слышали такое слово — банкротство? Право же, вам следовало бы провести срочную ревизию всех своих активов, включая и счета, которые вы считаете секретными. Боюсь, вас ожидает масса неприятных сюрпризов.

— Что?! — Вопрос прозвучал пренебрежительно, но за этим пренебрежением Глеб без труда различил плохо замаскированный испуг. — Что ты несешь?! Да ты и вправду пьян! Какие секретные счета? Какое банкротство? Кого ты вздумал учить, сопляк! Что ты во всем этом понимаешь?

— Воля ваша, — сказал Глеб. — Но вы все-таки не пожалейте денег, пригласите хорошего специалиста по защите электронных систем от взлома и попросите его проверить компьютерную сеть “Казбанка” на предмет всяких хитрых вирусов. Я незнаком с начальником вашего технического отдела, но, судя по всему, он либо полный чайник, либо троянский конь. Имейте в виду, господин банкир, на вас лично мне наплевать. Мне жаль ваших вкладчиков — тех самых нищебродов, о которых вы так пренебрежительно высказывались во время нашей предыдущей встречи. Это, если хотите, классовая солидарность.

На какое-то время Казаков впал в раздумье — видимо, намек Сиверова на некомпетентность начальника технического отдела попал в точку, — а потом решительно помотал головой и сказал:

— Чепуха. Бормочешь, бормочешь, а что бормочешь — сам не знаешь. Ты зачем сюда пришел — сказки мне рассказывать? Зачем тебе понадобился Мансуров? Какие у тебя с ним дела?

Глеб молча усмехнулся, и Казаков осекся на полуслове. Все-таки этот толстый, скверно воспитанный боров был неплохим руководителем. При всех своих недостатках он, похоже, знал в лицо и по фамилии чуть ли не всех своих служащих и даже помнил, что они из себя представляют. И теперь перед его мысленным взором наверняка с бешеной скоростью мелькали страницы личного дела Алексея Мансурова — талантливого, работящего, скромного, незаметного. Глеб с удовольствием наблюдал за тем, как сереет его лицо; пожалуй, поднести Казакову такой сюрпризец было даже приятнее, чем пристрелить его как собаку. Намного приятнее!

— Это что же, — с трудом выговорил банкир. — Получается, я пригрел у себя на груди змею?

— Пиявку, — уточнил Глеб. — Большую такую пиявку, башковитую. Если бы он просто сосал из вас кровь, вы бы это очень быстро заметили и пресекли. А он делал это с умом. И, кстати, по некоторым данным, опустошение ваших секретных счетов и паника на валютной бирже были побочными результатами проводимых им экспериментов.

— Каких еще экспериментов! С каких это пор воровство и мошенничество стало называться экспериментом?

Глеб пожал плечами.

— Ну, с определенной точки зрения вы, Андрей Васильевич, не столько жертва ограбления, сколько спонсор фундаментального научного исследования. Ну и подопытный кролик, конечно. По совместительству, так сказать. Если я все правильно понял, деньги Мансурова интересовали лишь постольку, поскольку без них в наше время невозможно проводить научные изыскания.

— Плевал я на научные изыскания! Где этот мерзавец?!

— Именно это я и хотел выяснить, — сказал Глеб. — Вы грамотный руководитель, и я не верю, что у вас нет подробных досье на служащих банка. Привычки, слабости, знакомства, связи, наиболее часто посещаемые места... А насчет научных изысканий — это вы зря. Небезызвестный вам Эдуард Альбертович Шершнев, например, роет землю носом, пытаясь разыскать Мансурова и первым наложить лапу на результаты его изысканий.

— Что? Это еще зачем?

— А затем, что ищут они одно и то же, хотя и называют по-разному. Мансуров это нашел, а Шершнев — нет. Представляете, что будет, если Шершнев найдет его первым? То, что творилось на бирже до сих пор, покажется вам детским лепетом!

Казаков снова задумался, теребя бородавку на носу. Забытая сигарета в пепельнице превратилась в длинный кривой столбик пепла. Глеб знал, о чем он думает.

— Да, — произнес наконец Казаков, — надо сказать, все это необычно... Но это все-таки лучше, чем мистика! Ты неплохо поработал; Комар. Хвалю.

— Спасибо, — сказал Глеб. Казаков, казалось, не заметил иронии.

— Это тебе зачтется, — продолжал он. — А пока... В общем, пока можешь быть свободен. Отдыхай, я дам тебе знать, когда понадобишься. Дальше я как-нибудь сам.

— Нет, — возразил Глеб.

Казаков вытаращил на него удивленные глаза.

— Что значит — нет?

— Я доведу это дело до конца сам, без вмешательства ваших людей. Все, что требуется от вас, это предоставить мне досье на Мансурова. Предупреждаю: любые попытки проследить за мной или вмешаться в ход событий я буду пресекать решительно и беспощадно. Ваши люди будут пропадать без вести. Вам понятно?

Казаков подался вперед так резко, словно собирался прыгнуть на Глеба через стол.

— Не много ли на себя берешь? — с угрозой спросил он.

— А вы не слишком ли наивны, полагая, что держите меня в кулаке? — вопросом на вопрос ответил Сиверов, глядя ему в глаза.

Некоторое время они упорно играли в гляделки. Казаков сдался первым, поняв, очевидно, с кем имеет дело.

— Вот, значит, как, — медленно произнес он, снова откидываясь на спинку кресла.

— Да, вот так, — твердо ответил Глеб.

— Н-ну, ладно... Только знаешь что? Руки у тебя коротки. Я ведь могу послать подальше и тебя, и всю вашу ораву, сверху донизу.

— Ваше право, — согласился Глеб. — Я действительно не могу требовать, чтобы вы со мной сотрудничали.

— Не можешь, — с удовольствием подтвердил банкир. — Я же говорю, руки коротки. Кишка тонка.

— Я и не буду, — сказал Сиверов. — Я просто ставлю вас в известность, что найду и ликвидирую Мансурова. Это мое задание, я его выполню, и, если вас угораздит оказаться на линии огня, это ваша проблема. И еще. Мансуров интересует меня не как преступник, не как человек, совершивший те или иные деяния, а всего лишь как носитель определенной информации. Мое дело — стереть эту информацию, воспрепятствовать ее распространению и использованию. Информация эта имеет такой характер, что каждый, кому выпадет сомнительное счастье сделаться ее носителем, будет неизбежно уничтожен. Неизбежно, понимаете?

— А ты сам, — сказал Казаков, — сам-то ты как? Бессмертный, что ли? Что, если ты не выйдешь из банка?

— Не имеет значения, — ответил Глеб. — Придут другие. Поймите, Андрей Васильевич: если вам удастся завладеть открытием Мансурова, вас ничто не спасет: ни деньги, ни охрана, ни общественное положение, ни знакомства в правительстве, ни эмиграция, ни широкая огласка — ничто. И это касается не только вас — любого, кто сунет в это нос. Потому-то я и тороплюсь найти Мансурова раньше, чем это сделают другие. Согласитесь, один покойник — лучше, чем целая куча.

— А ты-то как? — повторил Казаков. — Думаешь, тебя пожалеют?

— Я не собираюсь совать в это нос, — сказал Сиверов.

— Ой ли? — не поверил банкир. — Да и как ты передашь открытие своему начальству, не ознакомившись с ним? Даже если ты просто приволочешь им этого придурка в мешке, с кляпом в пасти, они все равно не поверят, что ты его предварительно не расспросил, и шлепнут тебя для профилактики.

— Не понимаю, почему это вас так волнует? — пожал плечами Слепой. — Прошу поверить мне на слово: я не собираюсь класть Мансурова в мешок и куда-то тащить.

— Неужто Родине не нужно такое открытие? — усомнился Казаков.

— Родине много чего нужно, — сказал Глеб. — Например, чтобы вы, Андрей Васильевич, в полном объеме платили налоги. И что с того?

Казаков хмыкнул и задумался. Глеб с интересом ждал его решения.

— Да, — сказал Казаков после продолжительного молчания, — ситуация, мать ее... А знаешь, я тебе даже благодарен, — вдруг признался он. — Хоть ты мне и врал, хоть и разговаривать со старшими не умеешь и пришел сюда для того, наверное, чтобы меня шлепнуть, — для этого ведь, правда? — но по крайней мере, я знаю, что никакой мистики тут нет. И, будем надеяться, не будет. Какие-то там системы, формулы, уравнения, хитрости всякие заумные — мне всего этого не надо, я и без этого неплохо проживу. Главное, чтобы оно в другие руки не попало.

Глеб с трудом сдержал улыбку.

— Кстати, — продолжал Казаков, — а почему ты меня не шлепнул? За этим ведь приходил, не отпирайся!

— Не совсем, — сказал Глеб. — Я приходил кое-что проверить. Если бы результат проверки оказался иным, тогда...

— Ага, — сказал Казаков. — Я так и понял. Заговор банкиров, да? Ползучий олигархический переворот?

Глеб пожал плечами.

— Бараны, — констатировал Казаков, отвернулся от Глеба и ткнул пальцем в клавишу селектора: — Личное дело Мансурова мне. Да поживее там, шевели ж...!

...Покидая банк, Глеб не заметил за собой слежки. Тем не менее ему все время казалось, что у него огромная, совершенно незащищенная спина. Он ни разу не обернулся, но ощущение, что у него между лопаток горит красная точка лазерного прицела, не оставляло его до тех пор, пока он не отъехал от банка на добрых четыре квартала.

Глава 12

Мансуров вспомнил о своем мобильном телефоне, только когда тот вдруг зазвонил у него в кармане. Проклятая штуковина, как всегда, заставила его вздрогнуть, да так, что машина испуганно вильнула в сторону. Слева резко загудел клаксон, взвизгнули покрышки, и огромный джип, кренясь и гневно рыча мощным двигателем, обогнул “Опель” Мансурова по крутой дуге, похожей на пик синусоиды. Алексей увидел в окне джипа повернутое к нему широкое лицо. Лицо что-то говорило и даже, пожалуй, кричало, адресуясь к нему, — наверняка что-то матерное.

Телефон продолжал пиликать во внутреннем кармане пиджака. С сильно бьющимся сердцем Алексей свернул к обочине, остановил машину и вынул аппарат из кармана. Он приобрел мобильник недавно, толком даже не зная зачем. Ну, разве что новости биржевые иной раз узнать, и вообще... Словом, звонили Алексею Мансурову редко, почти совсем не звонили, и электронные трели, внезапно раздававшиеся из самых неожиданных мест, до сих пор заставляли его пугливо вздрагивать.

Тем более теперь. Алексей где-то не то слышал, не то читал, что мобильный телефон может функционировать в качестве подслушивающего устройства, даже будучи выключенным. Правда, никаких переговоров Мансуров сам с собой не вел, так что и подслушивать, как правило, было нечего, но все-таки... Учитывая сложившиеся обстоятельства, от телефона лучше избавиться. Он и собирался от него избавиться — просто выбросить в какой-нибудь мусорный бак или, к примеру, в реку, он даже думал, что давно именно так и поступил, а вот, оказывается, ничего подобного — закрутился, забегался, забыл... В общем, вот он, телефон, и надо быстренько решать, отвечать на звонок или выкинуть этого электронного троянского пони из окна машины.

Дисплей аппарата горел ровным зеленоватым светом, и на нем черными латинскими буковками было написано: “Жека”. Из этого следовало, что звонит сосед Мансурова по лестничной площадке Евгений, санитар из психушки и главный поставщик лекарственных препаратов для половины наркоманов микрорайона. Тип он был неприятный, хитрый и какой-то скользкий, будто намыленный. Мансуров его не переваривал, но голод — не тетка, и ему приходилось поддерживать видимость дружеских отношений с соседом. Куда ж деваться-то? Ведь от приступов анальгин помогает, как горчичники от геморроя...

С Евгением они расстались меньше часа назад. Уходя из дома, Мансуров заглянул к нему, как и было условлено. Разговор у них состоялся короткий и исчерпывающий. “Принес?” — “А то как же! Во, видал? Бабули давай, и вперед”. — “На, пересчитай”. — “Ага, нормально. Держи. Только имей в виду, Леха, раствор концентрированный, разводить надо один к двадцати. Ширнешься разок неразведенным, и даже приход словить не успеешь, понял?” — “Понял, понял. Спасибо. Пока”.

Вот такой был разговор. После таких разговоров нормальные люди стараются держаться друг от друга на максимальном удалении — просто на всякий случай, от греха подальше. А этот, пожалуйста, — звонит, как ни в чем не бывало...

— Да, — сказал Мансуров в трубку и очень этому удивился. Знал ведь, что отвечать не надо, а надо, наоборот, выбросить телефон в окно и пару раз проехаться по нему взад-вперед колесами, а вместо этого нажал на кнопку и сказал: “Да”... — Да, я слушаю.

— Леха, — торопливо и как-то воровато произнес в трубке голос соседа, — слышь, Леха, это ты?

— Я, — сдержанно сказал Мансуров. — Ты чего, Жека?

Мансурову приходилось подлаживаться под собеседника, имитировать его манеру речи. Так было проще. Когда в самом начале знакомства Мансуров заговорил с соседом так, как привык разговаривать с нормальными, интеллигентными людьми, тот посмотрел на него как на одного из своих ущербных пациентов. Конечно, будь мама Алексея жива, она бы не преминула заметить, что интеллигентный человек не должен опускаться до уровня собеседника. Но Мансуров давно вырос и не считал, что он кому-то что-то должен; менее всего ему хотелось выставляться дураком, пытаясь поднять до своего уровня пьяницу санитара из психбольницы.

— Слышь, Леха, — сказал сосед, — тут какая-то хрень замутилась... Ты не в курсе?..

— Не в курсе чего? Ты толком говори, чего ты темнишь?

— Слышь, — повторил сосед, — тут такое дело... Короче, Леха, к тебе только что мент приходил.

У Мансурова упало сердце. “Началось”, — подумал он с тоской.

— Мент? — осторожно переспросил он. — Ко мне? А ты не ошибся?

— К тебе, к тебе, — подтвердил сосед. — Я своими глазами видел. Вернее, глазом. Я его в глазок пас, понял? В дверной. Мне маман из соседнего подъезда брякнула: дескать, атас, сынуля, к нам новый участковый с обыском... Ну, ты же в курсе, она “точку” держит...

— Слышь, Жека, — перебил его Мансуров, — может, все-таки не по телефону? Дело, конечно, твое, но все-таки...

— А, — спохватился сосед, — ну да... Чего это я, в натуре?.. Короче, Леха, он к тебе приходил, понял?

— Странно, — сказал Мансуров, который не видел в визите милиционера ничего странного. Ну или почти не видел. — С чего бы это?

— Вот и я думаю — с чего бы? — откликнулся сосед. — Это, Леха, тебе виднее, чего ты там наколбасил. Мое дело — предупредить.

— Да ничего я не наколбасил! — солгал Мансуров. — Ерунда какая-нибудь. Настучал, наверное, кто-то, что я неделями дома не бываю, вот новый участковый и решил проверить...

— Это запросто, — Жека коротко хохотнул. — Это у нас в два счета... Моя маман, например, легко могла такое отколоть. Без напряга.

— Ну вот, — сказал Мансуров, — видишь.

— Ага, — сказал сосед. — Только понимаешь, Леха, он не просто приходил. Он, понимаешь, заходил.

— Как это — заходил? Куда? Ко мне, что ли? Я что, дверь не запер?

— Ты-то запер, а вот он отпер... С минуту, наверное, поковырялся и отпер. Без напряга, на раз.

— Черт, ничего не понимаю, — опять солгал Мансуров, которому все было ясно. — Может, это вор? Переодетый...

— А чего у тебя брать-то? — резонно возразил Жека. — Такие специалисты без наводки не полезут. А какой дурак станет на тебя наводить? Себе дороже получится. За такую наводку могут рыло на затылок своротить. Без напряга. Да и вышел он от тебя налегке. Как пришел с папочкой, так и ушел. Короче, Леха, я не в курсе, что у тебя там за дела, а только, если что, я тебя не знаю, ты меня не видел. Заметано? Встречаемся иногда на лестнице, привет-привет, пока-пока, и никаких дел... Лады?

— Разумеется, — сказал Мансуров. — Какой разговор?

— Ну и ладно. Только ты бы уехал куда-нибудь, что ли. Пока то да се, пока пыль уляжется...

— Я подумаю, — сказал Мансуров. — Спасибо, Жека.

— Не за что, — сказал Жека. — Сегодня я тебе, завтра ты мне...

Он положил трубку. Мансуров нажал кнопку отбоя, приоткрыл дверцу “Опеля” и аккуратно положил телефон на асфальт с таким расчетом, чтобы, когда машина тронется, заднее колесо прошлось точно по нему. Его била мелкая нервная дрожь, руки прыгали, а в ушах почему-то все время отдавались слова Жеки: “Сегодня я, завтра ты...” Что-то странное чудилось Мансурову в этих словах, что-то, чего он не мог понять. Хотя, казалось бы, что тут было понимать? Сосед явно действовал чисто рефлекторно, набирая номер мобильного телефона Мансурова. Все было просто: если под твоего знакомого копают менты, знакомого надо предупредить. Обыкновенная мелкая услуга, вроде того, как человек придерживает дверь подъезда перед соседом, который, пыхтя и надрываясь, тащит тяжеленное кресло. Ничего особенного, простая вежливость. В то же время Мансуров сомневался, что сам он на месте Жеки поступил бы так же.

“Интересно получается, — думал он, рассеянно выковыривая из пачки сигарету и закуривая. — Что же, этот алкаш, снабжающий „колесами“ половину школьников микрорайона, на поверку оказывается в чем-то выше меня? В моральном, так сказать, плане... Сам погибай, а товарища выручай... Так, что ли? Да ерунда это, — решил он. — Обыкновенный стадный инстинкт. Если бы вся эта шушера, все эти мелкие воришки, взяточники, спекулянты, уличные торговцы наркотой не держали круговую поруку, их бы давно пересажали всех до единого. Милиционер для них — естественный враг, как кот для мышей. Мышам недосуг разбираться, зачем коту понадобилась одна из них, какие у него к ней вопросы и почему выбор кота пал именно на нее, госпожу Мышильду Двести Сорок Третью... Они просто пищат и разбегаются!”

Он выбросил недокуренную сигарету в окно, поднял стекло и включил передачу. Когда машина тронулась, Мансуров услышал, как под левым задним колесом хрустнула пластмасса.

Мансуров любил водить машину, любил замечать признаки строгого порядка в суетливом хаосе уличного движения, предугадывать маневры других водителей, между делом, не напрягаясь, просчитывать варианты и легко, играючи, выбирать оптимальную траекторию и скорость движения. Это тоже была математика, и, ведя машину по оживленной улице, Алексей обычно впадал в легкий транс: тело играло педалями и дергало рычаги, а мозг занимался обдумыванием очередной математической задачи. Сейчас этого почему-то не происходило: нервное напряжение последних дней как будто выжгло какой-то участок в его мозгу.

Он оставил свои попытки, поняв, что иначе просто не могло быть. Слишком много кровавой грязи, слишком много злобы и страха, слишком много хаоса, лжи, экспериментальных таблеток, смертей... Какая уж тут математика!

Его великое открытие обернулось против него, превратив его в затравленное животное, вынужденное убивать, чтобы не быть убитым самому. “Э, нет, приятель, — подумал он, ведя машину навстречу собирающейся грозе, — шалишь! Убивать тебя никто не намерен, ты им нужен живым — ты и твое открытие, ты и твои проклятые гениальные мозги. За тобой охотятся вовсе не для того, чтобы убить. Тебя хотят изловить как редкостное животное и посадить в клетку — быть может, даже в золотую. Чем плохо? Ни забот, ни хлопот — сиди и выдавай на гора гениальные идеи. А добрые дяди будут зарабатывать на этом бешеные деньги и заботиться о том, чтобы ты никогда и ни в чем не испытывал нужды. Еда, питье, любые развлечения — все у тебя будет, кроме права самому принимать решения. А у кого оно есть, это право? Если разобраться, ни у кого”.

Впервые ему пришло в голову, что его открытие, очень может быть, состоялось раньше времени. Мансуров не переоценивал своих возможностей: он понимал, что рано или поздно до него доберутся. Не те, так другие, не бандиты, так ФСБ, но доберутся обязательно. И что тогда? Отдать им Число Власти? Господи, да об этом подумать страшно! Что они могут натворить, завладев его открытием!

Его обдало ледяным холодом. Это был холод неизбежности, предопределенности судьбы — его, Алексея Мансурова, судьбы, отныне и навеки неразрывно связанной с судьбой его открытия. Начиная работу, он не подозревал, что затевает игру со смертью; истина, как это обычно и случается, открылась ему только тогда, когда изменить что бы то ни было уже не представлялось возможным. До сих пор он действовал, движимый только одним желанием: чтобы ему дали без помех довести работу до конца. Теперь ему вдруг стало интересно, что будет дальше. Кто и, главное, как будет использовать его открытие? Он сам? Мансуров мысленно усмехнулся. Даже при условии, что ему никто не будет мешать, на разработку этой темы уйдет вся жизнь без остатка. Это же целина, терра инкогнита! Что же получается? Отдавать Число Власти в чужие руки нельзя, а ему самому оно вроде бы и не нужно... Для чего же в таком случае он работал? Для чего все это было — воровство, двойная жизнь, работа на износ, постоянное нервное напряжение, убийства, наконец, — для чего?

Он придирчиво проверил свою память. С памятью был полный порядок: Число Власти он помнил назубок, от первой до последней цифры. Мансуров вздохнул, вынул из кармана дискету, нерешительно повертел ее в руках, а потом надломил. Тонкий пластик жалобно хрустнул, и на ладонь ему выпал кружок гибкого диска, коричневый, как магнитофонная лента. Мансуров смял его в кулаке. С дискетой было покончено, но Мансуров не удовлетворился этим: выудив из кармана зажигалку, он чиркнул ею и поднес ровный синевато-оранжевый огонек к краю скомканного диска. В воздухе запахло горелым пластиком, диск свернулся, как живое существо, сжимающееся от прикосновения пламени, почернел и вспыхнул, выбросив треугольный язык коптящего пламени. Мансуров открыл дверцу и уронил отчаянно чадящий комок на асфальт, прежде чем пламя добралось до его пальцев.

В этот момент ударил гром, и на стоянку упали первые капли дождя. Мансуров покосился на небо и понял, что надо поторапливаться, если он не хочет промокнуть до нитки. Спортивная сумка со всем необходимым стояла на соседнем сиденье. Прихватив ее, Алексей запер машину и быстрым шагом двинулся к подъезду. Ливень застиг его на полпути, и оставшиеся пятьдесят метров ему пришлось пробежать во всю прыть.

Он остановился под бетонным навесом крыльца, пытаясь отдышаться. Сердце гулко стучало в груди, воздуха не хватало, в боку ощущалось характерное покалывание, и, даже не заглядывая в зеркало, Мансуров знал, что лицо у него сейчас пунцовое и страдальческое. Сказывался сидячий образ жизни, плюс кофе ведрами да слоновьи дозы никотина... Он подумал об омоновце, который до сих пор, наверное, дежурил под дверью нужной ему палаты, и ему стало смешно.

“Убийца, — подумал он, злясь на себя за физическую слабость, которую раньше считал признаком интеллектуальной мощи, — нинзя... Нинзя-черепашка полудохлая. Странно, почему мне раньше не приходило в голову, что годами не отрывать зад от мягкого кресла, курить, как лошадь, и не поднимать ничего тяжелее чашки с черным кофе способен любой идиот? С чего это я взял, что неспособность пробежать стометровку автоматически делает человека интеллектуальным гигантом? Да, все мы живем в плену иллюзий. Откуда, черт подери, я мог знать, что мне придется драться с омоновцами, резать проституток и душить профессоров математики галстуком? Надо было предвидеть, конечно. Более того, можно было предвидеть, как можно было предвидеть появление электрического стула, ядерного оружия и боевых машин, оснащенных двигателем внутреннего сгорания. Но разве станешь об этом думать, когда перед тобой — непаханая целина, когда ты — первый и единственный? Ученый всегда пытается познать природу, чтобы осчастливить человечество, а благодарное человечество первым делом приспосабливает любое открытие для использования в военных целях. И, наверное, отстоять свое право на интеллектуальную свободу можно только таким путем — резать проституток, душить профессоров, которые подрабатывают по совместительству стукачами, и драться с тупыми мордоворотами, которые стоят у тебя на дороге просто потому, что их здесь поставили”.

Отдышавшись и выкурив напоследок сигарету, он потянул на себя тяжелую стеклянную дверь и вошел в вестибюль. На улице уже лило как из ведра, за окнами потемнело, будто наступил вечер, с козырька над крыльцом вода хлестала толстыми, как из брандспойтов, струями. В просторном низковатом вестибюле было сумеречно, в окошке справочного бюро, несколько раз моргнув, зажегся мертвый неоновый свет. Людей здесь было много — больных и здоровых, в больничных пижамах, спортивных костюмах, в цивильном платье и белых халатах. То тут, то там мелькали свежие, режущие глаз своей белизной бинты и сероватые гипсовые повязки. Пахло больницей, мрачно поблескивали никелированные спицы инвалидных кресел, отовсюду доносились приглушенные разговоры, сливавшиеся в нестройный гул.

Стряхивая с волос дождевые капли, Мансуров миновал эту толпу, прошел через стеклянную дверь и очутился в длинном, выложенном белым кафелем коридоре без окон. Под потолком коридора через равные промежутки сияли лампы дневного света. По обе стороны коридора с неравными интервалами тянулись ряды закрытых белых дверей. Запах дезинфекции, спирта и страданий ощущался здесь сильнее, чем в вестибюле, и к нему, постепенно набирая силу, примешивалась тоскливая вонь скверной больничной кухни. Время от времени Мансурову встречались сиротливо жавшиеся к стенам больничные каталки, на одной из развилок коридора он свернул не туда и оказался в темном тупике, сплошь заставленном инвалидными креслами. Их было много, целое стадо, и все они выглядели поврежденными, как будто недавно принимали участие в гонках на выживание. Когда глаза Мансурова привыкли к полумраку, он увидел, что тупик заканчивается стеклянной перегородкой с широкой, тоже стеклянной, двустворчатой дверью. И дверь, и перегородка изнутри были задернуты застиранными белыми занавесками с черными больничными клеймами, а на деревянной раме двери, вверху, под самым потолком, красовалась неприметная картонная табличка с короткой надписью: “Морг”. Мансуров повернулся к двери спиной и покинул тупик, стараясь двигаться без излишней спешки.

Он чуть было не прошел мимо туалета. То есть он прошел-таки мимо, но остановился и вернулся, привлеченный характерным запахом, который ни с чем нельзя спутать. Туалет располагался за дверью, на которой не было таблички. Непонятно, мужской это туалет или женский. Писсуар здесь был, но, поскольку второго туалета поблизости не усматривалось, Мансуров решил, что это помещение предназначено для персонала и используется лицами обоего пола. Кабинка здесь была всего одна, а на входной двери изнутри обнаружился испачканный засохшей краской шпингалет, что было очень кстати. Мансуров заперся, закурил и расстегнул “молнию” своей спортивной сумки.

Переодевание не отняло много времени. Мансуров закатал брюки так высоко, как только мог, и закрепил их наверху булавками. Под брюками у него были женские колготки — плотные, непрозрачные, хотя бы отчасти скрывавшие жесткую волосню на икрах. Сверху Мансуров надел жесткий от крахмала белый халат. Затем настала очередь белокурого парика и медицинской шапочки. Мансуров поправил перед зеркалом локоны парика, приладил шапочку, немного подумал и достал из сумки патрончик с губной помадой. Помада была жирная, губы от нее сделались тяжелыми, липкими и потеряли чувствительность. Мансуров пожалел женщин, вынужденных пользоваться этой дрянью изо дня в день, взял окурок, дымившийся на краю умывальника, и сделал торопливую жадную затяжку. Фильтр сигареты покраснел, как будто его обмакнули в открытую рану. Мансуров брезгливо поморщился и выбросил бычок в писсуар.

Он снова взглянул в зеркало. Из мутноватого, забрызганного грязной водой стекла на него смотрел ряженый — белая медицинская шапочка, дурацкие искусственные локоны до плеч, впалые щеки, острый, твердо обрубленный снизу подбородок, желваки на широких скулах, испачканный красной губной помадой узкий рот и острые темные глаза за толстыми линзами очков. В общем, сразу видно, что переодетый мужик. Впрочем, в последнее время развелось столько лиц неопределенного пола...

Сойдет, решил он. Да он и не мог принять никакого другого решения, потому что запасного плана у него не было. Даже этот план он придумал не сам. Был у него когда-то знакомый, который вот таким сомнительным способом проник в палату, где лежала после родов его жена. Его, конечно, обнаружили и с позором выставили вон, но жену поцеловать он успел, и положить на край одеяла принесенный под халатом букет успел тоже.

Потом настал черед того, что Мансуров именовал своими ядовитыми зубами. По дороге сюда он заехал в аптеку и купил пять одноразовых шприцев. Вынув из сумки принесенный Жекой пузырек, он стал одну за другой надрывать упаковки и наполнять шприцы раствором. “Ширнешься неразведенным — даже приход словить не успеешь”, — вспомнилось ему предостережение соседа. Это было то, что нужно, — чтобы тот, кому Алексей сделает инъекцию, даже не успел понять, что происходит.

Четыре шприца ему удалось наполнить под завязку, пятый — примерно на две трети. Жека сорвал с него большие деньги, но зато и на товар не поскупился — если бы Мансуров брал эту отраву для себя, ее могло хватить на полгода, если не на целый год. “Пистолет бы мне”, — подумал он, но тут же отмахнулся от этой мысли, потому что сроду не держал пистолета в руках и понятия не имел, как им пользоваться. Он был невоеннообязанный — по зрению, разумеется, — и до сегодняшнего дня ни разу не пожалел о том, что воинская премудрость прошла мимо него.

Он пошарил в сумке, похлопал ладонями по карманам брюк. Таблеток не было — остались в машине, надо полагать. Мансуров ощутил растущую неуверенность в успешном исходе затеянного им предприятия, но тут же сердито одернул себя. Ему и в самом деле пора начать действовать обдуманно и осторожно, пока не стало слишком поздно. Убрать последнего человека, который мог о нем что-то рассказать, и уезжать из Москвы куда глаза глядят. Денег ему хватит до конца жизни, особенно если не швыряться ими направо и налево. Он забьется в глухой медвежий угол, поселится в бревенчатой избушке на краю леса и там, в тиши и покое, подумает, как ему быть дальше со своим великим открытием и со своей битой-перебитой, ломаной-переломанной судьбой...

Он с усилием отодвинул тугой шпингалет и осторожно выглянул в коридор. В коридоре по-прежнему было пусто, только слева, довольно далеко, шла толстенная тетка в зеленоватой униформе хирургической сестры. На ходу она покачивала широким задом и, кажется, что-то напевала. Когда она скрылась за углом, Мансуров вышел из туалета и быстро пошел в противоположном направлении, стараясь шагать как можно женственнее. У него возникло подозрение, что он вертит задом, как шлюха, но репетировать было некогда, и Мансуров решил, что сойдет и так, — в конце концов, он не собирался вступать в борьбу за титул “Мисс Вселенной”.

По дороге к реанимации он еще дважды сворачивал не туда, но в конце концов все-таки добрался до места. Это было на первом этаже, за окном на лестничной площадке по-прежнему хлестал дождь, о котором Мансуров успел позабыть. На лестнице пахло лизолом и мокрым цементом и было тихо: очевидно, в данный момент за дверью отделения интенсивной терапии никого не возвращали к жизни. А те, кого уже удалось вернуть, вели себя спокойно — сил, наверное, не было буянить...

Стеклянная дверь отделения была приоткрыта. На стекле ярко-красной краской оттрафаречено грозное предупреждение насчет посторонних, за дверью тупичок с единственной дверью и угол коридора. Это было необычно, но очень удобно. В последний раз оглянувшись по сторонам и никого не увидев, Мансуров толкнул дверь и вошел.

Он немного постоял в тупичке, а потом, собравшись с духом, выглянул из-за угла. Он был готов увидеть омоновца, сидящего в характерной расслабленной позе, с широко расставленными ногами и сонным выражением лица, но никакого омоновца в коридоре не было. Стул перед дверью одного из боксов, правда, был, но в данный момент он пустовал. Там, возле стула, на кафельном полу темнело какое-то пятно, будто кто-то пролил жидкость, а потом еще и размазал, оставив широкую полосу. Эта полоса была короткой, она начиналась у дверного косяка и, плавно загибаясь, уходила под дверь бокса. Мансуров сделал осторожный шаг вперед, гадая, что бы это могло быть, и тут же отпрянул, потому что дверь бокса открылась.

Какой-то человек с забинтованной головой, одетый в спортивный костюм, высунулся оттуда по пояс. Мансурову показалось, что это карлик, но спустя мгновение он понял свою ошибку: незнакомец не стоял, а сидел на корточках, оттого и казался таким низеньким. Не вставая с корточек, он оперся о пол правой рукой, вытянулся вперед и быстро, явно второпях, принялся затирать пятно на полу тряпкой, которую держал в левой. Тряпка у него была странная — небольшая, черная, и Мансуров мог бы поклясться, что на ней что-то блестит металлическим блеском — то ли крупная пуговица, то ли пряжка, то ли брошь. Он так и не понял, что это, потому что вдруг увидел в правой руке забинтованного незнакомца пистолет. У пистолета был очень длинный и толстый ствол, и даже Мансуров, ничего не смысливший в оружии, понял, что на пистолет надет глушитель.

Потом человек с пистолетом скрылся в боксе, и дверь за ним закрылась. Мансуров перевел дыхание. В коридоре по-прежнему никого не было. Тогда Алексей вынул из кармана шприц, снял с иглы зеленый защитный колпачок и решительно двинулся вперед.

* * *

После полудня неожиданно поднялся ветер. Он гнул верхушки деревьев в больничном парке, шумел в кронах и бился в оконные стекла, как будто снаружи кто-то колотил в них большой пуховой подушкой. По сравнению с ярким солнечным светом туча казалась особенно темной, это было так красиво, что даже Бурый, скучавший в отдельном боксе и из последних сил боровшийся с дремотой, загляделся на этот поединок света и тьмы.

По опустевшим дорожкам парка гуляли пыльные вихри, и какая-то скомканная бумажка, подхваченная ветром, взлетела в воздух, долго реяла из стороны в сторону на высоте третьего этажа, а потом, словно выбрав наконец направление полета, стремительно унеслась куда-то за угол и там исчезла.

Потом туча накрыла больничный парк, погасив солнце. В окно хлестнул дождь — сильный, конечно, но вовсе не тот апокалипсический ливень, которого можно было ожидать, наблюдая за неумолимым приближением тучи. По оконному стеклу заструилась вода, брызги залетали в приоткрытую форточку. Бурый спохватился, встал с кровати, убрал с подоконника забрызганный мобильник и закрыл форточку.

Капли застучали по жестяному карнизу, заглушая шум ветра в мокрых верхушках деревьев. Смотреть за окном стало не на что. Бурый зевнул, едва не вывихнув челюсть, и вытер мобильник рукавом. На нем был спортивный костюм из какой-то водоотталкивающей синтетики, которая и не подумала впитать в себя дождевую влагу, а только размазала ее по дисплею телефона. Бурый беззлобно матюгнулся, энергично потер аппарат об зад своих спортивных штанов, но с тем же результатом: водяные пупырышки на прозрачном пластике дисплея уменьшились в объеме, но при этом их стало больше.

— Блин, — сказал Бурый, взял висевшее на спинке кровати вафельное полотенце и вытер мобильник насухо.

Ему было скучно. Газеты и журналы, переданные пацанами, он уже прочел от корки до корки — даже те рубрики и разделы, в которые сроду не заглядывал, — по телевизору в ординаторской шел бразильский сериал, от которого у Бурого появлялось непреодолимое желание наложить на себя руки, а больше заняться было нечем. Некоторое время Бурый развлекался тем, что нажимал кнопки и щелкал тумблерами какой-то медицинской хреновины, стоявшей в углу и накрытой прозрачным целлофановым чехлом. У хреновины был светло-серый жестяной корпус с небольшим экранчиком, а также уйма разноцветных лампочек, каких-то шкал, трубок, шлангов и проводов, торчавших из нее во все стороны. Сколько Бурый ни тыкал пальцем в кнопки, сколько ни щелкал переключателями, хреновина не реагировала. Она стояла на специальной подставке с резиновыми колесиками. Бурый немного отодвинул ее от стены, просунул забинтованную голову в образовавшийся зазор и поискал сетевой шнур. Розетка на стене была, а вот шнур отсутствовал начисто — надо полагать, Бурый был далеко не первым пациентом, в ком проснулась детская любознательность, и персонал больницы принял меры против любителей щелкать тумблерами и давить на кнопки.

— Вон он, змей, в окне маячит, за спиною штепсель прячет, — пропел Бурый и задвинул каталку с непонятной установкой на место, вплотную к стенке.

Он вытащил из-под пластикового чехла какой-то гибкий металлический шланг, вроде того, какой бывает в душе, но с длинным блестящим наконечником в форме пули. На конце этой пули была дырка. Бурый заглянул в эту дырку, дунул в нее, а потом поднес наконечник к лицу и понюхал. Наконечник пах металлом, резиной и дезинфекцией. Бурый вдруг представил, для чего он мог предназначаться, каким дохлякам и в какие дырки его засовывали, и его передернуло от отвращения. Тьфу ты, пакость! Он поспешно вернул шланг на место и тщательно вымыл руки над раковиной в углу бокса.

Покончив с этим делом, он подошел к двери и выглянул в коридор. В коридоре было пусто, поблескивал белый кафель. Вдоль стен скучали накрытые простынями каталки на резиновом ходу — реанимация, промежуточная станция между тем и этим светом. Тоска, одним словом. Поговорить не с кем, кроме мента этого поганого...

Мент поганый — не тот, что дежурил во время визита Паштета, а другой — сидел на табурете, привалившись спиной к дверному косяку бокса, который охранял, и, казалось, дремал. Однако стоило Бурому высунуть голову в коридор, как мент открыл глаза и повернул к нему широкую незагорелую морду под сдвинутым набекрень черным беретом. У Бурого возникло рефлекторное желание стать лицом к стене и широко раздвинуть ноги, но он подавил этот дремучий инстинкт и сказал менту:

— Привет.

Мент молча отвернулся, не удостоив Бурого даже кивком. “Спасибо, Паша, — в который уже раз подумал Бурый, закрывая изнутри дверь своего бокса. — Вот уж удружил так удружил! Познакомься с ментами... Сам, блин, знакомься с этими глухонемыми!”

Он подумал, что было бы неплохо почистить пистолет, и уже начал прикидывать, где бы ему раздобыть немного масла, но тут же спохватился: дверь в боксе была стеклянная, через нее помещение просматривалось как на ладони, и кто-нибудь из здешних вертухаев в белых халатах наверняка удивился бы, увидев, чем занимается вверенный их попечению больной. И главное, за ментами далеко бегать не надо — вот он, мент, возле соседней двери торчит. Тоже, наверное, скучает без любимой работы, думает, бедняга, кому бы кости пересчитать...

Бурый издал еще один протяжный зевок и повалился на кровать. Рука его сама собой потянулась и взяла с тумбочки мобильник. Бурый поиграл кнопками, листая странички меню, нашел игры и минут двадцать развлекался тем, что расстреливал всплывающие из-за нижнего края дисплея воздушные шарики. Игра была примитивная и быстро ему наскучила. Тогда Бурый вошел в категорию “Инфо”, выбрал рубрику “Юмор” и стал читать анекдоты. В стене над изголовьем его кровати располагалась электрическая розетка, через нее из соседнего бокса доносилось поскрипывание, вздохи и негромкое кряхтенье. Бурый слушал эти звуки, механически скользил глазами по строчкам и сочувственно думал о том, что жизнь в больнице, да еще и в реанимации, — не сахар.

Ему-то что, он, если не считать пары синяков, здоров, как племенной бык, а вот каково настоящим больным? Никому ты не нужен, всем на тебя наплевать, лечат тебя клизмами да электрошоком, и даже по нужде ты сам сходить не можешь. Утка эта под кроватью... Воняет ведь, наверное, так, что не приведи господи!

Бурый попытался представить, каково это: справлять большую нужду, не вставая с кровати. Заниматься этим ему не приходилось, разве что в грудном возрасте, и представить, на что это похоже, оказалось чертовски трудно.

В коридоре раздались быстрые шаги, брякнуло железо — это пробежала дежурная сестра со своим подносом, в котором вечно было полным-полно шприцев. Всякий раз, подставляя ягодицу под укол, Бурый опасался, что медичка перепутает шприцы и вкатит ему какую-нибудь дрянь, предназначенную совсем другому доходяге. И ведь не проверишь! А перепутать, схватить из этой кучи одно вместо другого — раз плюнуть! На месте медсестры Бурый бы колол что попало всем подряд — авось от одного укола не сдохнут.

Не прерывая чтения, он вздохнул и осторожно почесал исколотую ягодицу. “Спасибо, Паша, — снова подумал он. — Погоди, братан, вот выйду отсюда — я с тебя за каждую дырку в моей шкуре по сто баксов сдеру, не меньше”. Он прикинул, сколько это будет, если ему впаяют все прописанные врачом уколы, и немного повеселел: сумма получилась приличная.

Сегодня в отделении дежурила Мария Антоновна — сухопарая тетка лет сорока пяти, с лошадиным лицом, длинными зубами и плоской грудью. Она поступила сюда на работу совсем недавно, уже при Буром, — перевелась из какой-то другой больницы, что ли. Тетка она была нормальная, без медицинского садизма, колола не больно, шутила не обидно, не строила из себя большую шишку на ровном месте, как это частенько бывает с младшим медицинским персоналом — измываются над беззащитными людьми, сволочи, пользуются моментом, — и все бы ничего, если бы она так часто не заговаривала о Боге. Именно так, с заглавной буквы; она, эта заглавная \"Б\", буквально выпирала наружу, когда Мария Антоновна, закатив глаза к потолку, благоговейно произносила слово “Бог”. Ну, или там “Господь”, но тогда, понятное дело, выпирала не \"Б\", а \"Г\"... Ее, наверное, за это и попросили с прежнего места работы. Не за религиозные убеждения, ясно, — у нас теперь за это с работы не выгоняют, — а за настойчивость, с которой она лезла со своими душеспасительными беседами ко всем и каждому. Чтобы такое выдерживать в течение долгого времени, нужно вообще нервов не иметь! Вот ее, наверное, и турнули — улучили момент, подловили на какой-нибудь ерунде и вежливенько попросили. Да оно и правильно, наверное. Такой, как она, в реанимации самое место. Здешним больным по барабану, чего им втирают, пока они под капельницей лежат, выбирают между тем и этим светом.

Услышав в коридоре шаги Марии Антоновны, Бурый быстренько спрятал телефон под подушку, закрыл глаза и замер, как жук, который притворяется дохлым, заметив промелькнувшую над ним птицу. Понятно, от укола такое притворство спасти его не могло, но от внеочередной душеспасительной лекции — запросто. Для уколов было как будто рановато... “Авось пронесет, — думал Бурый, лежа на кровати с закрытыми глазами и слушая торопливые шаги в коридоре. — Точно, мимо. Все, пронесло...”

Открывать глаза не хотелось. Следуя указаниям Паштета, Бурый не спал по ночам, да и днем тоже, так что веки у него сейчас были как намагниченные. Бурый знал себя: если он не откроет глаза сейчас же, сию минуту, то непременно отключится и проснется часов через десять, не раньше. “Кофе надо выпить”, — сонно подумал он и героическим усилием воли заставил себя открыть глаза.

Бедолага за стенкой продолжал скрипеть кроватью, но теперь он уже не кряхтел, а бормотал, и Бурому почудилось, что он различает слова молитвы. “Запор у него, что ли? — подумал он с брезгливым сочувствием. — Это ж до чего надо дойти, чтобы на горшке молиться!”

В коридоре продолжали топтаться. Скрипнула дверь соседнего бокса, что-то недовольно пробубнил мент, и голос Марии Антоновны негромко, но очень отчетливо произнес: “Бога побойтесь! Вы что не видите, он пришел в себя!”

Бурый вскочил так стремительно, будто кто-то пырнул его шилом прямо через матрас. Пришел в себя! И скрип пружин за стенкой, в соседнем боксе... В соседнем, мать его, боксе! Совсем отупел, сторож хренов...

Он заметался, ища телефон, потом вспомнил, что тот у него в руке, и с лихорадочной поспешностью, то и дело попадая пальцем не в те кнопки, вызвал из памяти номер Паштета. Пережогин ответил сразу — видно, давно дожидался звонка.

— Паша, — косясь на дверь, зашипел в трубку Бурый, — Паша, он очухался! Что делать, Паша?

— Не сепети, — голос у Паштета был недовольный. — Ты зачем звонишь, баран? Я тебе что делать велел? Расспросить и успокоить. А ты что делаешь?

— Так мент же, Паша! — с отчаяньем проскулил Бурый. — И медсестра... День ведь, Паша! Может, хоть до ночи подождем?

— До ночи он десять раз расколется, — возразил Паштет. — Или мусора его в тюремную больничку увезут, от греха подальше... Надо, Бурый! Надо, понял?

— Понял, — сказал Бурый, прервал связь и сунул мобильник в карман.

Он понял, что выхода у него нет. Когда Паштет говорил таким тоном, спорить с ним было бесполезно, а не выполнить отданное распоряжение — смерти подобно. Паштет не признавал полумер и если злился, то на полную катушку. И наказывал так же — на полную катушку. То есть раз и навсегда.

Бурый с неохотой подошел к тумбочке, открыл ее и, наклонившись, взял с нижней полки увесистый пластиковый пакет. Сквозь скользкий пластик он нащупал предохранитель, сдвинул его большим пальцем и так же, на ощупь, передернул затвор. Нашел скобу, протолкнул палец вместе с шуршащим целлофаном и, держа обмотанный пакетом пистолет, шагнул в коридор.

Коридор по-прежнему был пуст — реанимация! Только мент, который раньше сидел на табуретке, теперь стоял у открытой настежь двери соседнего бокса и, опершись на косяк, с любопытством заглядывал внутрь. Бурый медленно поднял пистолет.

— Закройте дверь! — прозвучал из бокса требовательный голос Марии Антоновны. — Вы мне мешаете!

Мент послушно попятился, прикрыл дверь, обернулся и увидел Бурого, который стоял в двух шагах и протягивал в его сторону руку с зажатым в кулаке скомканным полиэтиленовым пакетом. Сочетание очень характерной, до боли знакомой позы Бурого с непонятным предметом настолько сбило омоновца с толку, что тот сразу обрел дар речи.

— Э! — воскликнул он, хватаясь за дубинку. — Ты чего?

Бурый спустил курок. Пакет в его руке разорвался, в воздухе закружились мелкие клочки целлофана, и во лбу мента, на сантиметр ниже берета, появилась аккуратная круглая дырочка.

— А ничего, — сказал Бурый, подхватывая тяжелое, будто налитое жидким свинцом, тело и осторожно опуская его на пол. — Отвечать надо, козел, когда с тобой люди здороваются!

Он быстро огляделся и, приняв решение, подхватил мертвого омоновца под мышки. Дверь соседнего бокса открывалась вовнутрь, и Бурый просто толкнул ее задом. Она открылась, негромко стукнувшись о стену. Пятясь, Бурый втащил омоновца в бокс.

“Да будет на устах твоих печать молчания, брат, — услышал он позади себя голос Марии Антоновны. — Такова воля Гос...”

Она осеклась, заметив в дверях Бурого с его страшной ношей. Бурый с облегчением бросил труп на пол и повернул к ней разгоряченное, обмотанное бинтами лицо.

— Что это значит?! — возмутилась Мария Антоновна. Она стояла над постелью больного в профессиональной позе, с поднятым вверх шприцем, на кончике которого подрагивала прозрачная капля.

Шприц — это Бурому было понятно, а вот что она там плела насчет печати молчания? Впрочем, выяснять это ему было некогда — сюда в любой момент могла ввалиться целая орава айболитов вперемежку с ментами.

— Молчи, сука, — прохрипел он, тыча в медсестру драным пакетом, из которого торчала воняющая пороховой гарью труба глушителя. — Молчи, тварь, не то пришью — пикнуть не успеешь! А ну к стене!

Он был уверен, что эта старая дура начнет визжать, и тогда ее действительно придется шлепнуть, как жабу, взяв на душу еще один грех. Но Мария Антоновна лишь поджала губы и, не опуская шприца, шагнула туда, куда указывал пистолет Бурого. Больной наблюдал за этой сценой круглыми, полными изумления глазами.

Бурый оглянулся через плечо на труп омоновца. Дверь была настежь, и по полу тянулся смазанный кровавый след — от того места, где лежал дохлый мент, до того, где он наконец-то поймал причитавшуюся ему пулю. С этим нужно было что-то делать. Бурый увидел откатившийся в сторону ментовский берет и успел подумать, что лучшей половой тряпки просто не найдешь, как вдруг Мария Антоновна, по-кошачьи изогнувшись, сгорбившись, как ведьма, молча и страшно прыгнула на него, занося над головой шприц, как кинжал.

Это действительно выглядело жутко, как в ночном кошмаре. Бурый испугался, и реакция его была чисто рефлекторной. Слава богу, рефлексы у него были в порядке, и он не грохнулся в обморок и не закрыл лицо руками, а точно врезал этой ведьме по башке рукояткой пистолета — прямо по ее белой шапочке, по темечку.

Ведьма даже не вякнула — молча сложилась в коленях и упала на бок, выронив шприц. Шприц укатился под тумбочку, мятая белая шапочка свалилась, и волосы Марии Антоновны рассыпались по кафельному полу тяжелой иссиня-черной волной. Волосы у нее были густые, длинные — богатые волосы, в общем. С этими беспорядочно рассыпавшимися волосами она выглядела почти привлекательно — во всяком случае, казалась не такой уродливой, как обычно. Великое все-таки дело — волосы у бабы...

— Ни хрена не понимаю, — пробормотал Бурый, все еще глядя на медсестру. — Бешеная какая-то. Жить ей, что ли, надоело? А ты что-нибудь понял? — спросил он у больного, которого ему велено было допросить и “успокоить” — понятное дело, навеки.

Больной молча моргал на него слезящимися глазами и, кажется, готовился отключиться. Бурый плюнул, подобрал ментовский берет, присел и, выглянув в коридор, быстренько затер кровавый след на полу. После этого он закрыл дверь. Он бы ее запер, но здесь все-таки была реанимация, и запоры на дверях отсутствовали — некому тут было запираться изнутри, да и не полагалось это по здешним правилам. Поэтому Бурый ограничился тем, что задернул на стеклянной двери шелковую занавеску. В занавеске была дырка — как по заказу, точно посередке. “Жалюзи не могли повесить, — подумал Бурый. — А еще институт Склифосовского! Надо будет Паштету сказать, пускай отстегнет им на жалюзи. За благотворительность ему налоги скостят, а жалюзи, глядишь, еще пригодятся — трахнуть кого под шумок, врачу на лапу дать в интимной обстановке, а то и пришить какого бедолагу, чтоб зря не мучился...”

Ему тут же подумалось, что до разговора с Паштетом еще надо дожить, но он суеверно отогнал эту нехорошую мысль. В окно была видна больничная ограда, а за оградой — знакомый микроавтобус, тот самый, в котором они караулили Паштетова математика.

Бурый видел опущенное стекло со стороны водителя и выплывающие из салона клубы табачного дыма — пацаны были рядом, готовые прийти на помощь по первому его зову.

Он повернулся к больному, который по-прежнему молчал, глупо моргая коровьими ресницами.

— Ну ты, контуженный, — обратился к нему Бурый, — сейчас я буду спрашивать, а ты отвечать. Имей в виду, козел, времени у меня мало. Будешь ваньку валять — разорву, как Тузик тряпку, понял? Ты кто такой?

— Брат... Иннокентий, — с трудом выговорил “контуженный”.

— Какой еще брат? Чей брат? Кончай под дурака косить, урод! Ты это видел? — Бурый сунул под нос больному пакет, потом спохватился, содрал пакет, отшвырнул его в сторону и поиграл перед лицом своей жертвы пистолетом. — Видел? Один раз нажму, и твои тупые мозги долго будут от стенок отскребать! Говори, зачем вы математика пасли? Ну?!

— Смертный червь, — непонятно пробормотал человек, назвавшийся братом Иннокентием. — Бойся геенны огненной, тварь дрожащая, ибо надо мной длань Господня!

— Ты чего, козел? — опешил Бурый. — Ты кого червем... Это кто тут тварь?! Ах ты, туз дырявый! Да я тебя...

Он занес для удара руку с пистолетом, но вовремя спохватился. Ведь доходяга же, дай ему разок, он и отключится, а то и вовсе копыта откинет. А Паштет велел узнать, что им, уродам, понадобилось возле дома математика и кто они вообще такие, откуда взялись, чего хотят... А у жмурика разве что-нибудь узнаешь?

— Слушай меня, падло, — прошипел он, вдавливая пистолетный ствол в щеку брата Иннокентия. — Не знаю, чья там над тобой длань, но, если не скажешь, зачем сшивался возле дома профессора, никакая длань тебе не поможет. У меня тоже длань — о-го-ro! Глаза выдавлю, понял? Выдавлю и сожрать заставлю!

С этими словами он с размаху опустил левую ладонь на одеяло примерно в том месте, где у брата Иннокентия располагался пах. Брат Иннокентий дернулся всем телом и испуганно, почти по-женски, вскрикнул.

— Будешь орать — придушу подушкой, — деловито пообещал Бурый. — Говори, козел, время идет.

Он снова замахнулся левой рукой, и брат Иннокентий испуганно сжался, зажмурив глаза. Кажется, до него начало доходить, что Господь в данный момент занят какими-то другими делами и ждать от него помощи не приходится. Что же до самого брата Иннокентия, то он не был готов выдержать подобное испытание в одиночку, без прикрытия с воздуха. Бурый, как и любой опытный уголовник, при всех своих многочисленных недостатках хорошо разбирался в людях. Увидев, как дрожат зажмуренные ресницы брата Иннокентия, он понял, что разговор будет, и нажал еще чуть-чуть.

— Ну?! — грозно повторил он, и брат Иннокентий спекся.

— Грядет Страшный Суд, — не открывая глаз, дрожащим голосом пробормотал он, — и каждому воздастся по делам его...

Из-под его левого века вдруг выползла и, скатившись по щеке, повисла на мочке уха крупная мутноватая слеза. Бурый брезгливо поморщился и снова ткнул богомольца в щеку глушителем.

— Насчет суда я побольше твоего знаю, — сообщил он. — И насчет районного, и насчет Страшного... Это еще когда будет! Ты дело говори, некогда мне сказки слушать.

— Имя Господне, — сказал брат Иннокентий и замолчал.

— Ты опять? — расстроился Бурый. — У тебя что, все шарики в башке перемешались или ты все-таки под дурачка косишь? Смотри, плохо кончится. Дело говори!

— Имя Господне, — повторил брат Иннокентий с неожиданно прорвавшимся раздражением, — попущением Сатаны попало в руки недостойного. Мы пытались его остановить, вразумить, ибо в Имени этом заключена великая сила. Непосвященный же, владея Именем, неминуемо навлечет на весь род людской великие бедствия, ибо не ведает, что творит, и в гордыне своей способен... — он мучительно закашлялся, — способен по неведению употребить тайное Имя во вред... Гнев Господень... семь чаш гнева... семь последних язв... Анафема!