Удодыч лихо затормозил на краю поросшего клочками жесткой выгоревшей травы летного поля, метрах в десяти от приземистой бетонной вышки. Укрепленный на длинном шесте полосатый матерчатый рукав безжизненно висел в неподвижном воздухе. Дело шло к вечеру, и все вокруг было окрашено в теплые золотистые тона. На поле скучала пара «кукурузников» с зачехленными кабинами и три вертолета, имевшие донельзя потрепанный вид.

Начальник этого, с позволения сказать, аэропорта уже поджидал их. Он двинулся навстречу, морщась от поднятой колесами «лендровера» пыли. Это был неказистый мужичонка — низкорослый, худой, чернявый, как жук, с жесткими черными усами под острым, как воробьиный клюв, носом, одетый в синие форменные брюки и растянутую нательную майку. Под майкой на впалой груди курчавились густые черные волосы, на голове криво сидела выцветшая аэрофлотовская фуражка, а из-под мятых форменных брюк стыдливо выглядывали клетчатые домашние шлепанцы. Левый шлепанец просил каши.

— Машина готова? — обменявшись с ним коротким рукопожатием, отрывисто спросил Становой.

— Готова, — сказал начальник аэродрома и указал на стоявший с краю вертолет. — Может, все-таки возьмете пилота? Как-никак горы…

— Благодарю, — отказался Становой. — Я хорошо знаком с этим типом машин, и в горах летать мне тоже приходилось.

— Я не имею права! — вдруг заартачился его собеседник. В безветренном воздухе от него потянуло винным перегаром. — Сами убьетесь и машину угробите, а отвечать кому?

— Не убьемся и не угробим, — успокоил его Становой. Он улыбался, но опытный Удодыч без труда различил в его голосе приглушенный лязг металла и подумал, что чернявый авиатор, того и гляди, сдуру наживет себе большие неприятности. — А о правах и обязанностях мы с вами поговорим как-нибудь в другой раз. Когда протрезвеете.

— К-киряли-то, небось, с летуном на п-пару? — добавил Удодыч, предвосхищая возможные возражения. — Т-ты смотри, м-мужик. Так и впрямь до б-беды недалеко. К-керосин-то хоть залить не забыли?

Начальник аэродрома пожал худыми плечами, Плечи у него так загорели, что стали уже не коричневыми, а почти фиолетовыми.

— Забыть не залили, — передразнил он Удодыча. — Залили, залили! Под самую пробку залили, А не веришь, пойди и проверь.

— Н-не сомневайся, — сказал Удодыч.

— Время, Феофил Немвродович, — нетерпеливо напомнил Становой.

Он был единственный из всех, с кем Удодыч общался более или менее регулярно, кто взял себе за труд запомнить его имя и отчество. Удодыч происходил из семьи алтайских староверов, и в его жизни было два наследственных проклятия: заикание и имя. Впрочем, на судьбу он не роптал, а со временем научился даже извлекать из своих недостатков определенное удовольствие: ему нравилось наблюдать, как люди мучаются, слушая его, и как они сами начинают заикаться, пытаясь правильно выговорить его имя и отчество.

Удодыч предусмотрительно запер машину и вместе со Становым пошел к вертолету. Пыльная трава громко шуршала под ногами, цепляясь за штанины, из-под сапог веером разлетались, треща, как полоумные, серо-коричневые кузнечики. От земли шибало ровным жаром, а проливных дождей, которые шли в этих местах без малого месяц, словно и не было. О них напоминали только промытые в каменистой почве канавки. Угодив ногой в одну такую канавку, Удодыч подумал, как хорошо, что вертолету не требуется разбег.

Топливный бак он все-таки успел проверить. Чернявый пьяница не соврал: керосина в баке было под завязку. Становой уже устроился в кресле пилота — вертел какие-то ручки, щелкал тумблерами, глядел на пляшущие стрелки и разноцветные лампочки, то удовлетворенно кивая, то, наоборот, хмурясь и бормоча под нос нехорошие слова.

— Ну как, М-максим Юрьич? — спросил Удодыч, садясь в соседнее кресло. — Взлетит эта к-кофемолка?

Становой хмуро покосился на него и ничего не ответил. Удодыч мысленно пожал плечами. Он знал, что командир точит на него зуб, но особой вины за собой не видел. Он сделал все, что мог, а кого не устраивает — пусть сделает лучше, если получится. Откуда Удодыч мог знать, что сель не похоронит, а, наоборот, вынесет труп того грузина на самое видное место? Как он мог догадаться, что в ночи, под проливным дождем, в районе озера будет слоняться еще кто-то? Да еще умеющий отличить раскат грома от взрыва… В конце концов, все это придумал сам Становой! Сам придумал, сам пускай и расхлебывает. Да и расхлебывать-то, по большому счету, нечего. Никто не видел ничего конкретного. Грузина мог убить кто угодно — боевики, к примеру, а то и вовсе ревнивый муж какой-нибудь московской шлюшки. Осталось только вывезти из района озера оборудование, и все будет в полном ажуре.

— Н-не хмурься, к-командир, — произнес он. — К-клянусь, я не виноват. Ну, отк-куда мне было з-знать?

Становой нетерпеливо дернул каменным плечом.

— Ты действительно не виноват, — сказал он, — но пойми, Феофил Немвродович, мне от этого не легче.

Басовито засвистел двигатель. Удодыч увидел, как по сухой траве пробежала длинная тень лопасти. Свист перешел в рев, трава полегла, заструилась, потом машина покачнулась, как байдарка на речной волне, приподнялась над землей и боком, набирая высоту, пошла в сторону гор.

«Не легче ему, — думал Удодыч, наблюдая за тем, как Становой уверенно управляет вертолетом. — Интересно, что ты запоешь, когда узнаешь, с кем я сегодня встретился?» Он немного поколебался — говорить или не говорить, — но дело выглядело довольно серьезным, и Удодыч решил, что сказать надо. Придется сказать, а то потом может хуже получиться…

Он откинулся на спинку кресла. Внизу проплывали горы. Смотреть на эти чертовы груды камня и заросли колючих кустов отсюда, сверху, из удобного кресла с подголовником, было до ужаса приятно. Это совсем не то, что пробираться по ним пешком… Честно говоря, ноги у Удодыча до сих пор гудели после сорокавосьмичасового марш-броска по пересеченной местности и, сидя в кабине вертолета рядом со Становым, он испытывал легкую эйфорию, как будто вернулся, наконец, домой из кругосветного путешествия.

Описав по горам широкую дугу, Удодыч вышел к людям в двадцати километрах от места катастрофы, близ нетронутого селем поселка, где вовсю кипела курортная жизнь. А что, очень просто: был человек в отпуске, полол грядки на даче, а потом увидел по телевизору своих товарищей, насмерть бьющихся с очередной бедой, и не утерпел, примчался помочь первым же самолетом… Ну, пускай не самолетом, потому как это слишком легко проверить, пускай поездом, но все-таки примчался и встал в строй, плечом к плечу с ребятами… Чем проще, тем лучше, в общем. Да никому и в голову не пришло его о чем-то спрашивать: приехал, и молодец. Давай, браток, впрягайся, видишь, сколько дерьма мать-природа опять наворотила. Она наворотила, а мы разгребай… Работа такая!

— Слушай, Юрьич! — крикнул он, пытаясь перекрыть рев мотора и клекот рассекающих воздух лопастей.

Становой не обернулся. Тогда Удодыч подергал его за рукав. Становой повернул голову, вопросительно вздернул подбородок, увидел беззвучно шевелящиеся губы соседа и постучал себя по виску — вернее, не по виску, а по наушнику. Он, оказывается, уже успел нацепить на голову наушники, а Удодыч забыл — замечтался, старый хрен.

Прапорщик нашел вторую пару наушников, подогнал по размеру, нацепил, поправил у подбородка микрофон.

— С-слушай, командир, — повторил он, — д-даже не знаю, как тебе с-сказать… Т-ты только раньше времени не д-дергайся. Может, он п-просто так п-приехал, на отдых. П-пляж, море, девочки, овощи-фрукты, п-прочие п-продукты…

Брови Максима Юрьевича опять сошлись к переносице, обозначив глубокую складку на лбу.

— Кто? — резко спросил он, — Кто приехал? Ну говори, чего тянешь!

— П-потапчук, — сказал Удодыч.

— Кто?! Какой Потапчук?

— Тот с-самый. Федор Ф-филиппович. Г-генерал ФСБ.

Становой разразился длиннейшей матерной тирадой.

Это было настолько на него непохоже, что Удодыч даже немного струхнул. Потом Максим Юрьевич надолго замолчал. На скулах у него играли желваки, а рука так стискивала рукоятку управления, что на загорелой коже проступили белые, как мел, костяшки.

— Где ты его видел? — спросил он, наконец, вполне обычным голосом.

Удодыч назвал поселок, в котором встретился с Потапчуком. Во время работы в конторе он пару раз водил генеральскую «Волгу», заменяя заболевшего коллегу, и хорошо запомнил Федора Филипповича. Становой тоже неоднократно сталкивался с генералом по службе и был о нем довольно высокого мнения.

— Как он был одет? — напряженно спросил Становой.

— Да к-как всегда. В к-костюме, с п-портфелем…

Удодыч внезапно замолчал. Лицо у него при этом было такое, как будто его только что сильно стукнули по затылку.

— Вот именно, — сказал Становой. — Дошло? В костюме, с портфелем, а не в шортах и с полотенцем через плечо. А ты говоришь, овощи-фрукты… Значит, его аналитики нашу схемку раскололи. М-да… Этого, конечно, следовало ожидать. Плохо только, что это произошло не поздно, а вот именно рано. И еще хуже, что именно Потапчук, а не какое-нибудь бревно в генеральских звездах. Черт, как неудачно получилось! Какого дьявола, мне же твердо обещали, что эту тему наглухо прикроют!

— П-потапчука не б-больно-то п-прикроешь, — заикаясь сильнее обычного, заметил Удодыч. — А может, все-таки м-мимо?

— Свежо предание, да верится с трудом, — с сомнением произнес Максим Юрьевич. — Этот старый пес ничего не делает зря. А впрочем, должен же он хоть когда-то отдыхать! Костюм — ерунда. Он к нему просто прирос, как вторая кожа. Представляешь себе Потапчука в шортах? Вот умора-то! Он был один?

Удодыч медленно покачал головой.

— Нет. С к-каким-то п-парнем. Т-твоего примерно в-возраста, рослый, одет ст-т-транно, вроде как б-бомж, а м-морда… 3-знаешь, на такой морде можно г-гвозди ровнять. Не морда — к-камень.

— Так, — упавшим голосом сказал Становой и, повинуясь внезапному импульсу, коротко, но предельно точно описал внешность встретившегося ему в горах у ручья рязанского инженера Корнеева. — Он?

— Т-точно, он, — подтвердил Удодыч. — К-как живой. И что т-теперь?

— Говно наше дело, товарищ прапорщик, — задумчиво проговорил Становой. — Эти суки уже и прятаться-то перестали. Кружат, как голодные акулы, примеряются, с какой стороны половчее цапнуть…

— Брось, командир, — рассудительно возразил Удодыч. — Д-доказухи у них никакой, иначе мы с т-тобой д-давно бы на нарах вшей б-били.

— Какая доказуха, чудак? — Становой резко засмеялся. — Кто же позволит им марать доброе имя нашего родного министерства? Это же ФСБ, а не прокуратура! Пиф-паф, ой-ой-ой, умирает зайчик мой…

— Т-тем более, — не сдавался Удодыч. — Если бы они были у-уверены… Д-думаешь, они бы тебя достать не смогли? Если д-доказуха не нужна, то и тянуть нечего. Н-нет, командир, это они пока присматриваются. И хочется кого-нибудь шлепнуть, и колется: а вдруг не т-того? Т-тебе бояться нечего, а я, если надо, м-могу и в кусты. Лягу на дно и хрен они меня д-достанут. А если вдруг до р-разборок дойдет, можешь валить все на меня. Мы им жмура какого-нибудь подходящего подкинем — вот он, мол, самый и есть, Удодыч этот п-проклятый, который варенье-то украл. И в-все!

— Как у тебя все просто, — с кривой улыбкой сказал Становой. — Как в шашках: раз-два, и в дамки!

— А чего сложного-то? Можно п-подумать, Потапчуку больше всех надо. Он старый, ему на пенсию п-пора. Б-была бы могилка, а уж чего на ней написать, они сами п-придумают.

— Одно хорошо, — после долгой паузы сказал Становой. — Сдавать друг друга нам никакого резона. Ведь даже не дослушают, просто пальнут в затылок, и весь разговор.

— Да, — подумав, согласился Удодыч. — Д-действительно, х-хорошо.

Солнце начало понемногу приобретать красновато-медный оттенок. От вершин протянулись длинные густо-синие тени, затопили ущелья, превратив их в наполненные темной тушью бездонные провалы с острыми, как бритвы, краями. Это было очень красиво, но Становой хмурился все сильнее.

— Далеко лететь-то? — спросил он. — Ты давай, рули, Сусанин, а то до темноты не управимся. Ночевать у озера нам не резон, а в темноте на этом примусе над горами летать — слуга покорный. Лучше уж сразу застрелиться.

Вопрос был задан зря: Становой знал дорогу к озеру не хуже Удодыча. Просто ему, наверное, хотелось выплеснуть хотя бы малую толику владевшего им раздражения. Удодыч открыл рот, чтобы ответить, но говорить не понадобилось: впереди, чуть справа по курсу, блеснуло спокойное зеркало воды, стоявшее метра на три, а то и на все четыре ниже, чем раньше.

Максим Юрьевич посадил машину на относительно ровной площадке, совсем недавно служившей лагерем Удодычу и изобретателю генератора туч Артуру Вениаминовичу Ляшенко. Выпрыгнув из кабины, Удодыч первым делом отыскал на склоне место, где покоился непризнанный гений. Каменная осыпь выглядела непотревоженной, и прапорщик подумал, что камень — отличный материал. Наверное, самый лучший материал, когда речь идет о том, чтобы что-то спрятать. Поди, разберись, тревожил его кто-нибудь или нет! И со временем не просядет…

Он поглубже надвинул на лоб козырек армейского кепи. Низкое солнце слепило глаза, а еще Удодыч никак не мог избавиться от ощущения, что за ними наблюдают. Он понимал, что это ерунда, что здесь никого нет и быть не может, но ощущение не проходило, и прапорщик скова с подозрением покосился на каменистый склон, как будто похороненный там инженер мог от нечего делать подглядывать за ним через щелочку между камнями.

Становой с озабоченным видом прохаживался по площадке, время от времени посматривая в сторону озера. Он держался так, словно и впрямь прилетел сюда по сугубо служебному делу — осмотреть место происшествия и сделать предварительные выводы о причинах катастрофы, чтобы потом изложить их правительственной комиссии. Максим Юрьевич пользовался в министерстве большим авторитетом, его считали одним из лучших специалистов-практиков, так что его мнение могло повлиять на окончательное заключение правительственной комиссии. Кроме того, он был просто обязан осмотреть место происшествия. Ну а то, что полковник МЧС Становой отправился на разведку один, прихватив с собой только личного водителя, свидетельствовало, в сущности, в его пользу: внизу, на побережье, каждый человек был на счету, и полковник решил рискнуть, занявшись этим ответственным делом в одиночку. Честь ему и хвала!

Максим Юрьевич подошел к краю площадки и долго смотрел вниз, на то место, где заложенные Удодычем заряды раскололи край каменной чаши, выпустив на волю многотонную массу воды. Удодыч остановился рядом с ним и тоже посмотрел вниз.

— Вроде, ничего, — сказал Становой. — Выглядит нормально. Трещина в породе, усталость материала, естественная эрозия… Явных признаков взрыва как будто не видно. Надо бы, конечно, спуститься, посмотреть вблизи, но время поджимает.

— Да чего туда спускаться, — возразил Удодыч. — Я три раза все п-проверил. В одном месте чуток копоти б-было, так я оттер. А остальное дождем с-смыло.

Становой расчехлил бинокль и внимательно осмотрел место взрыва.

— Да, — сказал он наконец. — Действительно, сработано чисто. А если еще учесть, что главной целью большинства правительственных комиссий является не установление истины, а сохранение общественного спокойствия, можно смело считать твою работу безукоризненной. Ценный ты все-таки кадр, Феофил Немвродович, вот только с грузином прокололся.

— Угу, — буркнул Удодыч. — Это как у нас в д-деревне говорили: х-хороший парень, только под себя г-гадит. Дай глотнуть, командир, что-то у меня в г-горле пересохло.

Он кивнул на простую солдатскую фляжку в полотняном чехле защитного цвета, висевшую у Станового на поясе. Становой задумчиво посмотрел на него, явно прикидывая что-то в уме, нерешительно положил ладонь на горлышко фляжки, но тут же убрал руку.

— Нет, Феофил Немвродович, — сказал он. — Придется тебе, братец, потерпеть. Тем более что это не вода.

— С-спиртяга? — догадался сообразительный прапорщик. — К-классная вещь — спиртяга! Только работать после нее тяжело. Все время д-добавки хочется.

— Вот об этом я и говорю, — согласился Становой, задумчиво теребя стальную цепочку, которой винтовая пробка была прикреплена к горлышку фляги. — Давай-ка заканчивать это дело и поворачивать оглобли. Как-то мне здесь неуютно. Нервишки что-то шалят, и все время кажется, что вокруг полно народу.

— Т-тебе тоже? — удивился прапорщик. — Н-надо же, какое совпадение! Это все П-потапчук, сволочь старая. Как вспомню про него, сразу мороз по к-коже.

Они пересекли площадку, поднялись по пологому склону и быстро, хотя и без лишней спешки, разобрали завал, которым Удодыч несколько дней назад закрыл вход в свой тайник. Отбрасывая в сторону сухие ребристые камни, прапорщик боролся со странным ощущением: ему казалось, что с тех пор, как он упрятал здесь разобранную установку инженера Ляшенко, прошло не меньше года. Даже пейзаж как будто стал другим: очистившийся от туч горизонт раздвинулся, стал дальше, все вокруг заиграло красками, да и озеро, обмелев, заметно изменило свои очертания. Что уж говорить о мертвом изобретателе! Его как будто и вовсе не было на свете — ни его, ни того въедливого грузина, которому вздумалось разбирать запруду на ручье…

Становой работал наравне с Удодычем. Он надел на руки плотные рабочие перчатки и копал так, что только щебенка летела. Вскоре вход был расчищен. Ящики стояли на месте. Они даже не запылились. Да они и не могли запылиться за несчастные трое суток, которые прошли с момента взрыва, но Удодыч почему-то ожидал увидеть на деревянных крышках пыль веков и очень удивился, не обнаружив там ничего, кроме нескольких крупинок известняка, сорвавшихся со свода пещеры.

— Смотри-ка, — сказал Становой, волоком вытаскивая из тайника ящик, — дерево еще сырое.

— Так сколько мокло-то! — откликнулся Удодыч. — Неделю п-под дождем стояло, пропиталось н-насквозь.

Он встал на четвереньки и полез в каменную нору. Становой уже держал тяжелый ящик на весу, откинувшись всем корпусом назад и уперев край днища в живот. Удодыч, голова которого уже скрылась в темной норе, не видел, каким взглядом посмотрел на него Максим Юрьевич. В глазах полковника Станового снова появилось странное выражение — в точности такое, с каким он смотрел на прапорщика, когда тот просил у него флягу. Максим Юрьевич как будто решал в уме какую-то непростую задачу или делал сложный выбор.

Удодыч этих тонкостей не замечал — он тащил ящик. Выбравшись, наконец, из пещерки, он увидел Станового, который, нес ящик к вертолету. Удодыч подхватил свой груз и заторопился следом, не зная, что только что побывал на волосок от гибели.

Они забросили ящики в салон вертолета, заняли свои места, и Становой запустил двигатель. Удодыч заметил, наконец, что его шеф озабоченно хмурится, и поинтересовался, в чем дело.

— Да вот думаю, — признался Становой, — что нам делать с этими гробами. С одной стороны, если верить твоему отчету и собственным глазам, установка прошла испытания на «отлично». Что и говорить, ценный прибор, такой может в любой момент пригодиться. А с другой стороны, было бы намного безопаснее долететь до середины озера и утопить эти ящики к чертовой матери.

— Ну, давай утопим, — согласился Удодыч.

— Жалко, — сказал Становой.

— Ясное дело, ж-жалко! И п-потом, какого дьявола мы с тобой тогда к-корячились? 3-знал бы, сразу утопил. Вместе с движком. Только я не п-понимаю, Юрьич, как ты с-собираешься эти ящики мимо летунов п-протащить? Они же, хоть и п-пьяные, но не слепые. Сболтнут кому-нибудь, т-такая каша заварится…

— Не заварится, — сказал Становой. — Думаешь, зря я тебе спирта не дал? Это, брат, угощение для наших друзей с аэродрома.

Удодыч с сомнением пожал плечами.

— Все равно сболтнут, — сказал он. — П-протрезвеют, сообразят, что улетали мы налегке, а вернулись с ящиками, и сболтнут.

— Не сболтнут, — решительно разворачивая вертолет в сторону аэродрома, ответил Максим Юрьевич.

— То есть я хотел сказать, не протрезвеют.

Удодыч внимательно посмотрел на него. Становой улыбался знакомой белозубой улыбкой — той самой, которая так напугала Дмитрия Алексеевича Вострецова, когда тот вздумал интересоваться судьбой изобретателя Ляшенко.



***



Проводив взглядом уходящий на юго-запад вертолет, Глеб с досадой сплюнул на землю, сел на поросший ржавым мхом камень и закурил. Он опоздал совсем чуть-чуть, но все-таки опоздал. Да и могло ли быть иначе? Исход этого состязания был предрешен с самого начала. Противник действовал по четкому, хорошо продуманному плану и располагал для этого всеми необходимыми средствами — как финансовыми, так и техническими. Глебу же приходилось действовать вслепую, наугад — фактически, вдогонку. И если в большом городе такая тактика еще как-то могла увенчаться успехом, то здесь, в горах, попытки одинокого пешехода состязаться в скорости с вертолетами и «лендроверами» МЧС были заведомо обречены на провал. Помочь Глебу могло только чудо: чуда, увы, не случилось — он опоздал. Опоздал буквально на пару минут, и это решило все.

Глотая горький дым, Сиверов пытался решить, как ему быть дальше. У него еще оставалась слабая надежда, что замеченный им вертолет не имел к его расследованию никакого отношения. Судя по расцветке, он принадлежал не МЧС, а местному управлению гражданской авиации. Возможно даже, машина числилась за каким-нибудь сельскохозяйственным кооперативом — опыляла виноградники, что ли. Глеб не знал, используются ли вертолеты при опрыскивании виноградников, да это и не имело значения. Здесь, в районе озера, опрыскивать было нечего, на регулярный рейс какой-нибудь местной авиалинии это тоже не походило. Следовательно, это были именно те люди, которых Глеб намеревался подкараулить, сидя в засаде среди камней. Как он и рассчитывал, злоумышленники наведались на место преступления, чтобы окончательно замести следы перед появлением правительственной комиссии. Надо полагать, им было, что прятать, иначе они не пошли бы на риск, связанный с арендой вертолета.

Косвенно это подтверждало, что здесь действовала «рука Москвы». Чеченцы работают совсем иначе, местным спасателям это ни к чему — масштаб не тот, им такая задачка не по зубам, да и прилетели бы они на своем вертолете, нанимать «вертушку» на стороне им незачем… Что ж, вертолет — это тоже зацепка. Не угнали же они его, в конце-то концов! Скорее всего, вертолет был арендован, а это означает, что где-то — очевидно, где-то совсем недалеко отсюда — есть люди, которые им этот вертолет дали на вполне законных, официальных основаниях, а это уже след. Так оно обычно и происходит: уничтожая одни следы, человек оставляет другие…

«Спасибо тебе, Арчил, — подумал Глеб, втаптывая окурок в каменистую землю. — Ты спутал их карты, заставил торопиться и совершать ошибки. В конечном счете, ты их засветил. Про чеченских боевиков они могут рассказывать правительственной комиссии из Москвы — допускаю, что солидные министерские дяди им поверят. Они будут до смерти рады представить мировой общественности очередное свидетельство зверств чеченских террористов, и через месяц-другой в следственном изоляторе Лубянки будет сидеть парочка бородатых обвиняемых. Но у нас с тобой, Арчил, на этот счет свое, особое мнение, и веские аргументы в защиту этого мнения у нас тоже имеются.,.»

Он встал с камня и, запустив руку под куртку, поправил за поясом свой «веский аргумент» — пистолет, привезенный из Москвы генералом Потапчуком, Увы, применить этот аргумент он не успел, и теперь ему стоило больших усилий побороть досаду: если бы не это дурацкое опоздание, он мог завершить дело прямо сегодня, еще до наступления темноты. Если бы ему удалось поскорее поймать попутку, если бы подобравший его водитель бензовоза не тащился так медленно, если бы люди, за которыми охотился Глеб, действовали не так оперативно… Да, в целом жизнь подчинена строгим закономерностям, и чему быть, того не миновать, но в каждом отдельном случае эти закономерности бывает очень трудно разглядеть за нагромождениями нелепых случайностей, всевозможных «если бы» да «кабы». В конце концов, если бы генерал Потапчук не познакомил Глеба с выводами аналитиков, если бы Глеб не встретил в ресторане Арчила Гургенидзе, и если бы Арчил не угодил в горах под пулю, Слепой обратил бы на сель не больше внимания, чем на любой другой природный катаклизм: ну, не повезло, пропал отдых, так что ж теперь делать?..

Вечерело. Обращенные к западу склоны гор приобрели красивый медно-красный оттенок, а в небе царила такая мешанина красок, что Глебу невольно подумалось: будь он живописцем и изобрази вот такой закат на полотне, никто бы не поверил, что такое бывает в действительности. Торопливо, чтобы успеть до темноты, спускаясь по осыпающемуся каменистому склону, он услышал отдаленное тявканье — где-то поблизости лаяла собака. Этот звук удивил Глеба: собаке здесь было совершенно нечего делать. Впрочем, кто ее поймет, эту дворнягу? Мало ли что могло взбрести в ее лохматую голову…

Вскоре он уже стоял на ровной травянистой площадке, с которой десять минут назад поднялся вертолет. На каменистой, поросшей редкими пучками жесткой травы почве еще виднелись вмятины оставленные колесами. Глеб осмотрелся, пытаясь понять, что делали здесь люди, прилетевшие на вертолете.

Рядом с местом посадки что-то белело. Глеб наклонился и увидел растертый подошвой ботинка окурок. Окурок выглядел довольно свежим — во всяком случае, он не побывал под дождем. Сиверов присел, поднял окурок с земли и поднес его к глазам, стараясь прочесть название. От окурка исходил резкий неприятный запах никотинового перегара, и Глеб словно наяву увидел человека, который, в последний раз глубоко затянувшись, бросил на землю этот бычок перед тем, как забраться в кабину вертолета.

Марка сигарет была Глебу знакома. Он вспомнил, что точно такой же сигаретой угощал его Максим Юрьевич Становой за десять минут до того, как в поселок прибыли автобусы. Впрочем, это ни о чем не говорило: данная марка сигарет была популярна среди людей со средним достатком — эти качественные, американские, и при этом не самые дорогие сигареты можно было купить в любом табачном киоске. Здесь мог побывать кто угодно, но Глеб все равно взял это на заметку, внутренне потешаясь над собой: надо же, какой Шерлок Холмс выискался! А доктор Ватсон, он же генерал ФСБ Потапчук, сейчас, наверное, на пляже лежит, виноград кушает…

Глеб подумал, что надо захватить окурок с собой в качестве вещественного доказательства, но тут же, пожав плечами, бросил его обратно на землю и тщательно вытер пальцы о штанину. Вещественные доказательства ему не требовались, поскольку у него не было ни малейшего желания доводить это дело до суда. Человеческий суд несовершенен: существуют преступления, адекватного наказания за которые не найдешь ни в одном уголовном кодексе. Даже древний закон — око за око, зуб за зуб — теряет смысл, когда речь идет о хладнокровном убийстве десятков и сотен людей.

Спускаться к озеру Глеб не стал, понимая, что, если там и были какие-то следы взрыва, то прилетевшие на вертолете люди наверняка их уничтожили. Так или иначе, подобная экскурсия отняла бы слишком много времени — времени, которого у Глеба и так не осталось. Медно-красный диск солнца уже перестал слепить глаза, его нижний край почти касался недалекого скалистого гребня. Еще немного, и на горы окончательно опустится тьма. Положение складывалось непривычное: упустив противника здесь, в горах, Слепой рисковал потерять его навсегда. Обнаружить его можно было бы, тщательно проверив финансовую документацию МЧС, но, судя по всему, заниматься этим всерьез никто не собирался.

Он осмотрелся. Сумерки сгущались прямо на глазах, но Глеб заметил на поросшем жестким кустарником пологом склоне светло-серый скалистый выступ, а под ним, у самого подножия, черное жерло небольшой пещерки — фактически, норы, прогрызенной ветром и дождями в рыхлой породе. Возле пещерки в беспорядке валялись камни. С этими камнями что-то было не так. Глеб не сразу понял, что именно его насторожило, а когда понял, усмехнулся. Ему снова пришел на ум Шерлок Холмс. Да, окажись знаменитый сыщик тут, он по достоинству оценил бы наблюдательность Глеба Сиверова! В самом деле, что может быть обыденнее беспорядочно разбросанной груды камней, особенно если дело происходит в горах? Но в том-то и фокус, что этим камням здесь неоткуда было взяться! Травы на них и между ними не было, из чего следовало, что камни лежат здесь недавно. Скатиться сверху они тоже не могли, значит, их принесли сюда специально.

Вертолет, понял Глеб. Вот зачем им понадобился вертолет! В самом деле, если они хотели просто посмотреть, не осталось ли у озера каких-нибудь следов, могли бы сходить пешком. Это отняло бы намного больше времени, зато не привлекло бы к вылазке постороннего внимания. Тем не менее, они пошли на риск. Почему? Да уж, надо полагать, не из-за повышенной любви к комфорту! Очевидно, здесь был припрятан какой-то груз, слишком тяжелый для того, чтобы волочить его на собственном горбу по горным тропам.

Он не заметил, как оказался у входа в пещеру. Беглый осмотр подтвердил то, о чем он догадался с самого начала: разбросанные вокруг неровного черного отверстия камни лежали здесь совсем недавно. Глеб обнаружил даже свежие вмятины в грунте, оставленные небрежно отброшенными в сторону булыжниками. Внутри уже стояла непроглядная темень, и ему пришлось засветить фонарик.

Фонарик был плохонький, китайский — ничего лучшего местная торговля, увы, предложить не могла, — но и его слабенького света хватило, чтобы Глеб окончательно уверился в правильности своих предположений. Да, в пещере совсем недавно хранился какой-то груз, судя по всему, упакованный в довольно увесистые ящики. В пыли у входа Глеб разглядел отчетливые отпечатки подошв. Рисунок протектора был до боли знакомый — такой бывает только на форменных армейских ботинках, да еще, пожалуй, на кирзовых сапогах. Отпечатки были неодинаковой величины — следовательно, здесь побывали как минимум двое. Пришли, забрали припрятанные ящики, погрузили в вертолет и улетели буквально у Глеба из-под носа.

Он попытался представить, что могло быть в тех ящиках. Неизрасходованная взрывчатка? В таком количестве?! Смешно… А если даже и взрывчатка, то зачем так рисковать, извлекая ее из надежного тайника перед самым приездом московской следственной комиссии? На взрывчатке ведь не написано, чья она… Наоборот, это была бы отличная улика, прямо указывающая на чеченцев. Да нет, чепуха! Не имело никакого смысла сначала завозить сюда взрывчатку в заведомо избыточном количестве, а потом, рискуя засыпаться, вывозить по воздуху неиспользованный остаток.

Что же тогда? Может быть, оружие? Опять же, зачем? Разве что вся эта бодяга с селем служила прикрытием для операции по продаже боевикам партии автоматов или гранатометов. Опять чепуха, потому что масштаб совсем не тот. В этой пещерке много не спрячешь — так, пару-тройку ящиков среднего размера. Разве что в ящиках хранились ядерные заряды, но это уже получается какая-то фантастика.

То же и с наркотиками, и вообще с чем угодно. Нет, в этих ящиках явно было что-то очень ценное и одновременно уличающее своих владельцев — что-то, что они не смогли уничтожить, чем сильно дорожили и что должны были тщательно скрывать от чужих глаз. Сколько Глеб ни ломал голову, ему так и не удалось представить, что бы это могло быть.

Становилось темно. Глеб понял, что ночевать ему придется здесь — скорее всего, в этой самой норе, где недавно хранился загадочный груз. Лучшего места для ночлега не найти.

В сгущающихся сумерках снова залаяла собака. Визгливое тявканье, не столько злое, сколько раздраженное, далеко разносилось в прозрачном вечернем воздухе. Пролаяв несколько раз, собака зарычала, а потом вдруг разразилась протяжным воем. Эти звуки отвлекали Глеба, сбивая с мысли и вызывая безотчетное раздражение. Они были здесь совершенно неуместны, и хотелось что-нибудь сделать, чтобы они, наконец, прекратились.

Глеб поискал глазами и вскоре обнаружил метрах в трехстах от себя, шевелящееся черно-белое пятно. Несомненно, это была та самая собака, которая не давала ему покоя своим тявканьем. Проклятая псина что-то делала на каменной осыпи, не переставая лаять и подвывать. Глеб напряг зрение, всматриваясь в сгущающийся сумрак, но понять, чем занимается его лохматый сосед, так и не удалось — расстояние было чересчур велико. Кажется, собака зачем-то пыталась раскопать каменистый склон или просто нашла нору какого-нибудь мелкого зверька и теперь бесилась, будучи не в силах извлечь оттуда ее обитателя.

Глеб махнул на собаку рукой, но издаваемые ею звуки по-прежнему не давали ему сосредоточиться. Собаку хотелось выключить, как радиоточку. И что, спрашивается, она здесь потеряла? Держалась бы поближе к людям, копалась в помойках и была бы сыта… Может быть, она и впрямь не в своем уме?

Глеб усмехнулся. Сумасшедшая собака… Да, о таком ему слышать как-то не приходилось. Со времен профессора Павлова считается, что у собак нет ума, с которого они могли бы сойти, а есть только инстинкты и рефлексы — условные и безусловные.

Он озадаченно почесал в затылке, неприятно пораженный новой идеей. Провести ночь в горах бок о бок с бешеным псом — это была перспектива, в которой Глеб не находил ничего приятного. Еще, чего доброго, покусает, а бешенство, говорят, неизлечимо. И потом, это тявканье…

Он закурил и неторопливо двинулся в ту сторону, откуда доносились раздражавшие его звуки. Ему подумалось, что человек — чертовски капризное создание. Живя в городе, в бетонной коробке своей благоустроенной квартиры, он ежеминутно слышит тысячи посторонних звуков, в большинстве своем неприятных и совершенно ему не нужных. За одной стеной громко ссорятся соседи, за другой кто-то смотрит футбол, врубив громкость на всю катушку, над головой тяжело топают и двигают мебель, под окном рычат автомобили, вопит на разные голоса играющая во дворе детвора. Этот постоянный звуковой фон настолько привычен, что ухо горожанина постепенно перестает его воспринимать. Зато здесь, в горах, в царстве вечной тишины, любой посторонний звук вызывает раздражение и острое желание сделать так, чтобы его не стало.

До собаки оставалось метров пятьдесят, и Глеб своим острым ночным зрением мог хорошо ее разглядеть. Это была некрупная, никак не выше колена, костлявая и уродливая тварь, явно находившаяся на полпути к полному истощению. Свалявшаяся черно-белая шерсть клочьями свисала с худых боков, некогда пушистый хвост изобиловал грязными колтунами, репьями и бог знает, еще чем. Рыча и тявкая, собака ожесточенно копала передними лапами каменную осыпь, то и дело зарываясь в нее своей острой мордой. Дело продвигалось туго, камни были чересчур крупными для собачьих лап, но псина не сдавалась, продолжая ковырять осыпь с упорством заядлого кладоискателя или шахтера, пробивающего себе путь на волю из заваленной штольни. Глеб невольно заинтересовался ее поведением: чем могла привлечь собачье внимание груда мертвого камня. Собака была голодна и вела себя так, словно чуяла под слоем щебня что-то вкусное.

Подумав об этом, Глеб невольно замедлил шаг. Он вдруг догадался, какого рода лакомство пытается добыть из-под каменной осыпи одичавшая дворняга. Если его догадка соответствовала действительности, то собака, очевидно, и впрямь была не в себе. Должно быть, голод довел ее до последней черты, если она решилась нарушить собачье табу.

Глеб снова двинулся вперед, безотчетно положив ладонь на теплую рукоятку пистолета. Темнота продолжала сгущаться, и к тому моменту, когда Слепой приблизился к собаке на расстояние броска камнем, вокруг уже стоял непроглядный мрак. Раздававшееся в этом мраке голодное ворчание, сопровождаемое стуком камней и скрежетом собачьих когтей, навевало какую-то мистическую жуть, словно там, впереди, на пологом склоне, была не тощая дворняга, а злобный оборотень. При тусклом свете звезд Глеб без труда различал горбатый силуэт, серый и плоский, как на засвеченной черно-белой фотографии. Собака яростно рылась в камнях, не обращая ни малейшего внимания на стоявшего в десятке метров человека.

Глеб задумчиво почесал переносицу. Больше всего ему сейчас хотелось вернуться к пещере, развести костерок и забыть об этой неприятной твари. Но он чувствовал, что не успокоится, пока не узнает, какое сокровище пыталась извлечь из-под камней обезумевшая от голода дворняга. Это должно оказаться важным.

— Эй, барбос, — окликнул он собаку, — ты что там делаешь?

В ответ раздалось злобное рычание. Собака подняла голову, присев от неожиданности на задние лапы, и Глеб увидел в темноте белоснежную полоску оскаленных зубов. Рычание сменилось истеричным лаем. Собака была напугана, но не собиралась уступать пришельцу свою добычу. Глеб поднял с земли камень и швырнул его в собаку. Дворняга неуклюже прыгнула в сторону, оступилась на неровном каменистом склоне, скрежетнула когтями по гравию, но удержалась на ногах и боком, низко пригнув голову и поджав хвост, двинулась на Глеба. Лапы ее были полусогнуты, как будто псина готовилась к прыжку, в глотке клокотало, слюнявая верхняя губа угрожающе дрожала над оскаленными клыками. Сочетание трусости и агрессии было таким противоестественным, что Глебу сделалось жутко. Он закричал на собаку страшным голосом и бросил в нее еще один камень. Дворняга увернулась и сразу же вернулась на прежнюю позицию. Надеясь испугать ее, Глеб зажег фонарик и направил его луч на своего четвероногого противника. Ситуация была нелепой до ужаса: вместо того, чтобы заниматься делом или хотя бы отдыхать после тяжелого дня, он затеял склоку со свихнувшейся от голода дворнягой.

Луч фонаря скользнул по налитым кровью белкам глаз, выхватил из темноты блестящие от слюны клыки — вовсе не белоснежные, а, наоборот, грязно-желтые, вызывающие отвращение, — и соскочил вниз, осветив разрытый каменистый склон. Глеб вздрогнул, когда в пляшущем круге света мелькнуло нечто, чему здесь совершенно нечего было делать. Он зафиксировал луч фонарика, осветив этот предмет, и его пробрала невольная дрожь. То, что он увидел, было столь же отвратительно, сколь и ожидаемо. Ведь он с самого начала догадывался о том, что лежит под осыпью…

Из разрытой собачьими лапами впадины торчала скрюченная человеческая ладонь. В свете фонаря она выглядела зеленоватой, и Глеб снова содрогнулся, разглядев на ней черные следы укусов. Он учуял слабый запах разложения. Сиверова слегка замутило. Он несчетное количество раз видел трупы, и, как правило, они вызывали в нем не больше эмоций, чем подпорченные мясные туши на бойне, особенно если речь шла о трупах совершенно незнакомых, безразличных ему людей. Но мысль о том, что человек — неважно, кем он был при жизни, — мог после смерти послужить ужином этой облезлой скотине, внезапно показалась Глебу нестерпимой.

— Уйди, дурак, — сквозь зубы сказал он дворняге. — По-человечески тебя прошу, уйди. Ведь хуже будет!

Как и следовало ожидать, бродячий пес не внял его увещеваниям. Напротив, различив в голосе человека мягкие, успокаивающие нотки и ошибочно приняв их за признак слабости, дворняга пошире расставила кривые ноги и разразилась злобным лаем. Глеб вынул из-за пояса пистолет и оттянул затвор. В последнюю секунду что-то заставило его немного отвести ствол в сторону. Пистолетный выстрел прозвучал в тишине, как щелчок пастушьего бича, пуля высекла из камня длинную бледную искру и с тошнотворным визгом рикошетом ушла в темноту. Собака тоже взвизгнула и испуганно отпрянула, тряся мордой, — очевидно, выбитая пулей каменная крошка попала ей в нос. Чтобы получше закрепить урок, Глеб выстрелил еще раз. Выстрел получился удачным, пуля с силой вышибла камень прямо из-под собачьей лапы. С трудом удержавшись на ногах, собака снова взвизгнула и, поджав хвост, неровной ковыляющей рысью ускакала в темноту.

Глеб присел и, светя себе фонариком, подобрал выброшенные отсечкой пистолета гильзы. Особой нужды в этом не было, ему просто хотелось еще немного потянуть время. Поймав себя на этом, Слепой решительно встал и подошел к торчавшему из осыпи страшному предмету.

Откуда-то из темноты доносилось отдаленное злобное рычание. Глеб поднял голову. В черном небе сияли звезды — крупные, яркие, какие бывают только в горах. Он вспомнил, как Арчил Гургенидзе однажды сказал, что горцы живут ближе к Богу. Это воспоминание вызвало на его лице горькую улыбку. Если Бог позволяет людям безнаказанно творить такое здесь, прямо у себя под носом, значит, ему и впрямь наплевать на земные дела…

Положив фонарик на камень так, чтобы он освещал место раскопок, Глеб принялся разгребать камни. Неприятный запах усиливался по мере того, как работа продвигалась вперед, и вскоре из-за него стало трудно дышать. Глеб вынул из кармана носовой платок и обвязал им нижнюю часть лица. Стало легче, но ненамного. Время от времени Слепой оглядывался по сторонам, опасаясь нападения собаки. Он знал, что без труда справится с ней, но одна мысль о том, что слюнявые желтые клыки могут коснуться его кожи, вызывала отвращение.

Камни глухо стучали, отлетая в сторону, и с шорохом ползли вниз по склону. Это была не самая легкая работа и далеко не самая приятная, но и она в конце концов подошла к концу. Завершив ее, Глеб взял в руку фонарик и осветил лежавшее на дне промоины тело.

То, что он увидел, показалось ему странным. Пулевое отверстие в виске и следы побоев на лице не вызывали удивления — скорее, было бы удивительно, если бы их здесь не оказалось. Но, вопреки ожиданиям Глеба, обнаруженный им труп принадлежал не бородатому горцу, не бомжу и не спасателю. При жизни этот мужчина, похоже, предпочитал вести сидячий образ жизни — этакий кабинетный интеллигент в первом поколении, потерявший форму, изнеженный и нескладный. Такому совершенно нечего было делать в горах, а вообразить себе этого типа подкладывающим взрывчатку и стреляющим из пистолета было вообще невозможно.

Морщась от запаха, Глеб снова положил фонарь на край ямы и принялся обшаривать карманы убитого. Как и следовало ожидать, в карманах ничего не было, если не считать дешевой пластмассовой расчески, в зубьях которой застряли клочья спутанных тонких волос. Вид этих прядей вызвал у Глеба новый приступ тошноты, но он справился с отвращением и, отбросив в сторону расческу, принялся тщательно прощупывать на покойнике одежду. Он не знал, что именно ищет, да и сомневался, что убийцы оставили ему хоть какую-то зацепку — в конце концов, времени на обыск у них было сколько угодно, — но продолжал упрямо искать, не желая оставлять ни одной упущенной возможности.

Неожиданно его пальцы нащупали за подкладкой пиджака какую-то плотную, свернутую несколько раз бумажку, на ощупь напоминавшую аккуратно сложенную купюру. Глеб едва не сплюнул от досады, решив, что отыскал пропущенную убийцей заначку. Сутки назад такая находка пришлась бы очень кстати, а теперь она не вызывала ничего, кроме раздражения. Впрочем, решив идти до конца, глупо было останавливаться на полпути. Стиснув зубы, Глеб обеими руками взялся за сырую подкладку и сильно рванул в разные стороны. Материя разошлась с негромким гнилым треском, Сиверов запустил пальцы в прореху, нащупал свернутую бумажку и вытащил ее на свет.

Это были вовсе не деньги, как ему показалось вначале. Не веря своей удаче, Глеб осторожно развернул отсыревшую, разбухшую бумажку и беззвучно засмеялся.

— Ну, приятель, — обратился он к мертвецу, — ты молодец! Здорово ты их уделал! Я всегда говорил, что при определенных обстоятельствах дырявые карманы можно считать благом…

В руках у него был потрепанный, сильно затертый на сгибах железнодорожный билет. При свете карманного фонарика Глеб без труда разобрал, что билет был выдан около месяца назад на фирменный поезд сообщением «Минск — Москва». Отпечатанный на принтере текст читался легко и просто даже в полумраке — число, номер поезда, вагон, место, время отправления и прибытия, а также, в качестве личного подарка генералу Потапчуку — фамилия, имя и отчество пассажира.

ГЛАВА 11

Закатное солнце тонкими лучиками пробивалось сквозь густую завесу виноградных плетей, которыми была увита веранда. Сигаретный дым красивыми затейливыми завитками клубился в солнечных лучах. Косые полосы красноватого света нарезали его плоскими ломтями, и можно было до бесконечности наблюдать за тем, как внутри этих продолговатых, не имеющих толщины ломтей сплетаются и расплетаются жемчужно-серые узоры. Тут и там висевшие среди темной зелени виноградные кисти ярко горели желтоватым огнем, словно грозди янтарных шариков, умело подсвеченные опытным декоратором. Глеб затушил окурок в поцарапанной оловянной пепельнице и потянулся за виноградом, но почему-то передумал и отдернул руку. При этом он сделал какое-то странное движение — Федору Филипповичу показалось, что Слепой хотел понюхать свои пальцы, но сдержался.

Генерал в последний раз разгладил на колене железнодорожный билет, аккуратно сложил его по старым сгибам и спрятал в нагрудный карман старомодной рубашки с короткими рукавами. Сиверов шевельнул губами, словно собираясь сделать замечание, но промолчал, решив, что это не имеет смысла. Федор Филиппович отлично понимал всю важность этой чудом уцелевшей бумажки, а раз так, то и напоминать ему об осторожности не стоит. Генерал заметил и правильно понял эту молниеносную пантомиму, но тоже решил промолчать. Ситуация не располагала к пространным рассуждениям по поводу яиц, которые берутся учить кур. Федор Филиппович не отказался бы немного поворчать для острастки, но сейчас действительно было не до того.

Поэтому он просто застегнул карман на пуговку и провел по нему ладонью, показывая, что билет спрятан надежнее, чем в служебном сейфе. Глеб едва заметно усмехнулся и закурил новую сигарету. Сегодня он очень много курил, будто наверстывая упущенное или пытаясь заглушить какой-то неприятный запах. Пожалуй, учитывая подробности его ночных приключений, верно было второе. Федор Филиппович заметил, что всякий раз, поднося к губам сигарету, Слепой брезгливо морщился и торопился поскорее убрать руку от лица.

— Что ты предпринял дальше? — спросил генерал, прерывая молчание.

Глеб дернул плечом и криво улыбнулся. Повозившись, он вынул из-за пояса и положил на сиденье свободного стула рядом с собой тяжелый серебристо-черный «глок». Пистолет глухо стукнул о лакированную фанеру. Федор Филиппович сделал большие глаза: на веранде могла в любой момент появиться квартирная хозяйка. Глеб небрежно накрыл пистолет лежавшим на столе полотенцем и с наслаждением потянулся.

— А что я мог предпринять? — с прежней усмешкой спросил Глеб. — Привел все в первоначальный вид. Была у меня, правда, мысль: усадить этого парня где-нибудь на видном месте и дать ему в руки плакат: «А я все знаю!» Или что-нибудь в этом роде. Специально для следственной комиссии…

— Шутки у тебя… — Потапчук зябко передернул плечами. — Тьфу ты, прямо мороз по коже!

— Так я же ничего подобного не сделал. Во-первых, ему и так досталось. Надо выяснить, есть ли у него родственники, и, когда здесь все уляжется, отправить им тело, чтобы все было по-человечески. И вообще, Федор Филиппович, надо как-то разузнать, кем он был, зачем и, главное, к кому приехал в Москву…

— Не учи ученого, — не удержался Потапчук. — Легко сказать — узнать! Я, конечно, свяжусь с белорусскими коллегами, но ответа, сам понимаешь, придется ждать очень долго. Это в том случае, если мы его вообще дождемся… Ляшенко… Фамилия-то, вроде, украинская! Может, он вообще к нам из Мелитополя прибыл — транзитом через Минск! Мало ли, какие у людей бывают дела. А ты говоришь, узнать…

Во дворе, за завесой виноградных плетей, вдруг дико и хрипло, будто спросонья, заорал петух. Федор Филиппович вздрогнул и схватился за сердце.

— Пропади ты пропадом, сатана! — с большим чувством пробормотал он, адресуясь к невидимому петуху. — Совершенно полоумная птица. Вопит, будто его в суп волокут, причем в любое время суток. Так бы и пристрелил, ей-богу!

Слепой, который во время этой речи склонил голову к левому плечу и с интересом прислушивался, засмеялся, взял со стула полотенце вместе с пистолетом, вынул из кармана глушитель и начал небрежно и ловко навинчивать его на ствол.

— За чем же дело стало? — спросил он. Генерал замахал на него руками.

— Шутки у тебя, Глеб Петрович, сегодня и впрямь какие-то странные. Да хозяйка меня вместе с этим петухом в суп засунет!

— Ценный экземпляр? — спросил Глеб, возвращая пистолет на прежнее место.

— Что ты! Производитель! С утра до вечера этим делом занимается, прямо как в том анекдоте про грузина…

Услышав про грузина, Глеб слегка помрачнел, и Федор Филиппович понял, что сморозил лишнее. По этому поводу его тут же охватило стариковское раздражение, Какого дьявола?! Что ему, впервой терять близких людей? Тоже мне, кисейная барышня!

Каким-то шестым чувством угадав настроение генерала, Сиверов снова улыбнулся.

— А вы неплохо устроились, Федор Филиппович, — шутливо заметил он. — Виноград, петухи поют, хозяйка… Она хоть ничего? Я имею в виду… ну, э-э-э…

Он пояснил свое невразумительное высказывание, нарисовав руками в воздухе нечто, по форме напоминавшее виолончель или, скорее, контрабас. Вид у него при этом был самый что ни на есть заговорщицкий.

— Мальчишка, — проворчал Потапчук. — Голодной куме все хлеб на уме. Смотри, все Ирине расскажу!

— Нападение — лучший способ защиты, — констатировал Сиверов. — Вот позвоню вашей жене, опишу, как вы тут устроились, и вам живо станет не до Ирины.

— Напугал ежа иголками, — парировал генерал. — Года мои уже не те, чтобы таких звонков бояться. Кстати, о разговорах. Расскажи-ка лучше, где тебя целый день носило?

Глеб открыл рот, но тут распахнулась ведущая с веранды в дом дверь, и на пороге показалась квартирная хозяйка генерала Потапчука — дородная, когда-то, видимо, очень красивая казачка с сильной сединой в черных волосах и с живыми не по возрасту глазами, которыми она без стеснения пожирала Федора Филипповича. Судя по этому взгляду, хозяйка была вдовой и имела на своего постояльца определенные виды — не столько всерьез, сколько из чисто спортивного интереса. В руках она держала поднос, на котором Глеб не без удовольствия заметил объемистый графин синего стекла, две родственные графину рюмки и такое же синее блюдо, где горой лежали краснобокие яблоки.

— Извините, если помешала, — обращаясь к генералу, пропела хозяйка. — Я на минуточку только. Не могу я, когда мужики всухомятку разговаривают. Вот, угоститесь, чем бог послал.

— Да мы непьющие, — неуверенно запротестовал Федор Филиппович.

Глеб благоразумно промолчал. Срочной работы у него как будто не предвиделось, а в свободное время он себя к непьющим не относил. К тому же, синий графин выглядел чертовски заманчиво, да и обижать радушную хозяйку ему ни капельки не хотелось.

— Как это — непьющие? — искренне удивилась казачка. — Больные, что ли? Или вера не позволяет? Так непохожи как будто… Вы попробуйте, вино какое! Это вам не бурда фабричная! Свое, из своего винограда! Не вино — лекарство! От всех болезней помогает. Выпьете — на двадцать лет помолодеете, помяните мое слово!

Глеб с трудом удержался, чтобы не помянуть «не те года». По свирепому взгляду, которым наградил его Потапчук, он понял, что генерал без труда угадал его не слишком почтительные мысли. Поняв, что сопротивление бесполезно, Федор Филиппович рассыпался в благодарностях. Как опытный чекист и неглупый, умудренный жизнью человек, он умел казаться сердечным и при этом не затягивать ненужные разговоры, так что минуту спустя очень довольная собой и гостями хозяйка скрылась в доме, оставив на столе поднос с угощением.

Глеб до краев наполнил синие рюмки. Чокнулись молча.

Вино действительно было очень недурное. От него сразу стало тепло и захотелось петь, смеяться и громко, на весь сад, говорить о чем-нибудь приятном. «Эге, — подумал Глеб, прислушиваясь к своим ощущениям и к шороху листвы за перилами веранды, — а ведь я здорово вымотался! Или это винцо из того же погребка, что и спирт, которым угощались те бедняги на аэродроме?»

От этой мысли петь и смеяться сразу расхотелось. Глеб поставил рюмку, взял с блюда яблоко и с хрустом впился в него зубами.

— А что у тебя с правой рукой? — ворчливо поинтересовался Потапчук.

Не переставая сочно хрустеть яблоком, Глеб вопросительно поднял брови.

— Говорят, что левой рукой чокаются только с врагами, — объявил генерал.

Сиверов сделал вид, что поперхнулся.

— Однако, — с трудом проглотив непрожеванный кусок, удивленно сказал он. — Это что-то новенькое! С каких это пор вы стали подвержены суевериям, Федор Филиппович? Да еще таким, которые бытуют исключительно в среде хронических алкоголиков…

— Ох, и распустил я тебя! — заметил генерал. — Ну, допустим, на субординацию тебе плевать, но надо же хотя бы возраст уважать! Вот уже и в алкоголики меня записал…

— Я?! — возмутился Глеб.

— Ладно, ладно, — проворчал Потапчук. — Не люблю я эту пустопорожнюю болтовню, острословие это на пустом месте… Так чем ты был занят целый день?

— Изучал быт и нравы хронических алкоголиков, — сказал Глеб.

Потапчук грозно нахмурился, но Слепой опередил его.

— Честное слово, я и не думал шутить. Так, разве что совсем чуть-чуть… На самом деле, Федор Филиппович, это совершенно не смешно, скорее уж, наоборот. Понимаете, билет — это хорошо, но, как вы сами только что сказали, ответа придется ждать долго. Но я видел вертолет. Даже если у этих ребят имелся свой пилот, что само по себе довольно редко, то был же кто-то, кто им этот вертолет дал! Вертолет — не иголка, его за лацканом пиджака не спрячешь. Словом, как только рассвело, я отправился искать аэродром и, представьте, нашел. Довольно убогое местечко, но кое-какая техника имеется. К сожалению, расспросить тамошнее начальство мне не удалось. Когда я туда прибыл, начальство как раз выносили. Вперед ногами, что характерно. Я там немного потерся в толпе сочувствующих. Специально расспрашивать аборигенов не рискнул, но в таких местах всегда бывает достаточно разговоров, так что информацию можно воспринять непосредственно, буквально всей поверхностью кожи.

— Понес, — негромко вставил генерал, взял графин и наполнил рюмки.

— Виноват, — сказал Глеб, — ваша правда. А это вино — коварная штука, вы заметили? Вас еще не тянет спеть со мной хором «Подмосковные вечера»?

— Не ори, — сказал ему Федор Филиппович. — И что это за молодежь пошла? Пробку понюхают, и готовы…

— Хронические алкоголики, — горестно согласился Глеб. — Я бы сказал, генетические. Впитавшие сивушные масла с молоком матери… Так вот, путем осмотического впитывания сиву… эээ… информации мне удалось узнать, что начальник местного аэропорта и его закадычный дружок, пилот того самого вертолета, любили вечерком пропустить по стопочке прямо на рабочем месте. Говорят, они и днем мимо рта не носили, но это в данном случае неважно. Словом, в последний раз их видели живыми около восемнадцати часов по местному времени. Утром их нашли в кабинете руководителя полетов уже холодными. На столе — два стакана, колбаса, хлеб и солдатская фляжка со спиртом. От этого спирта они, похоже, и преставились. Откуда он взялся, никто, понятное дело, не знает.

— И кто брал вертолет, тоже никому не известно, — закончил за него Потапчук. — Слушай, это какие-то бешеные твари! Отморозки, беспредельщики! Чем они, интересно, думают?!

— Тем же, чем и мы с вами — головой, — сказал Глеб, задумчиво вертя рюмку в пальцах левой руки. Он сидел, отдыхая, в предельно расслабленной позе, свесив под стол правую руку и внимательно глядел в свою рюмку, словно надеялся найти на дне ее ответы на все мучившие его вопросы. — Да, на первый взгляд они действуют, как взбесившиеся маньяки, но мне кажется, что безумием тут и не пахнет. Они действуют не по правилам, они рубят все концы и при этом ведут себя так неосторожно, что мы почти ловим их за фалды. Но вот именно — почти! Почти видели, почти поймали, почти знаем, кто они…

— А «почти» в нашем деле не считается, — в тон ему заметил генерал. — Ох, не знаю, Глеб Петрович, Как-то все это лирикой попахивает, причем такой, знаешь, с сумасшедшинкой.

— А как же иначе? — как-то вдруг переставая горячиться, негромко сказал Глеб и пригубил вино. — А разве вам не кажется сумасшедшей идея в разгар курортного сезона спустить на побережье самый настоящий сель? На первый взгляд — безумие, а кто-то имеет с этого безумия очень неплохие деньги. Ну чем не гений?

— Да какой там гений, — морщась, как от зубной боли, проворчал Потапчук. — Обыкновенный отморозок с богатой фантазией и быстрой реакцией. Работать мы не умеем, вот нам повсюду какие-то гении и мерещатся. Гении людей не убивают.

— Гений и злодейство несовместны, да? — рассеянно переспросил Сиверов. Глаза его бесцельно блуждали по колышущейся завесе виноградных плетей, следя за танцем пылинок в косых солнечных лучах. — Это сказал поэт. Зато другой поэт ввел в обиход выражение «злой гений», Кто из них был прав? Кстати, можете гордиться. Агата Кристи, например, тоже придерживалась вашей точки зрения. «Преступник всегда ниже, а не выше самого обычного человека». Что-то в этом роде…

— Так, — сказал генерал и со стуком поставил на стол пустую рюмку. — Значит, теперь мы будем пить красненькое из синеньких рюмочек и беседовать об изящной литературе.

— Об изящной словесности, — лениво поправил Глеб, по-прежнему вертя в пальцах рюмку и любуясь янтарными гроздьями винограда.

— Что в лоб, что по лбу, — огрызнулся Потапчук. — Меня интересуют конкретные предложения по данному делу, а не высказывания Агаты Кристи.

— Да какие могут быть предложения? Вокруг озера, наверное, уже бродит правительственная комиссия, ей и карты в руки. А нам, Федор Филиппович, пора сматывать удочки. Или вы хотите задержаться? Хозяйка-то и впрямь ничего. Вот допьете этот графин, помолодеете, как было обещано, на двадцать лет, и… А данным, как вы выразились, делом будем заниматься дома, в привычной, милой сердцу обстановке. Здесь нам больше делать нечего. Вот разве что…

— Что?

— Да так, — сказал Глеб, — пустячок. Право же, не о чем говорить.

Неожиданно раздался резкий хлопок, прозвучавший, как показалось генералу, откуда-то из-под стола. Сразу же вслед за ним, словно в ответ, почти точно так же хлопнуло в саду, у самых перил веранды, и стоявший на столе синий графин вдруг взорвался, с головы до ног осыпав Федора Филипповича крупными осколками стекла и обильно окатив вином. Он отшатнулся от стола, едва не опрокинувшись вместе со стулом. От неожиданности и вызванного ею испуга в голову ему пришла совершенно дикая фантазия: ему показалось, что Глеб случайно выстрелил по графину прямо сквозь столешницу из своего «глока» с глушителем.

И точно: Слепой вдруг выхватил руку из-под стола, и Федор Филиппович увидел в ней похожий на пластмассовую игрушку пистолет, удлиненный тонкой вороненой трубкой глушителя. Глеб выстрелил еще раз, целясь куда-то, как показалось генералу, в перила веранды. Горячая медная гильза со звоном покатилась по доскам пола, над ней вился легкий синеватый дымок. За перилами послышался глухой шум, как будто кто-то уронил на кучу хвороста тяжелый мешок с картошкой, и стало тихо.

Глеб тенью выскользнул из-за стола, одним махом покрыл расстояние до перил и, прижавшись плечом к столбу, осторожно раздвинул стволом пистолета виноградные плети. Спустя секунду за пистолетом последовала его голова. Виноград сомкнулся, и генерал получил отличную возможность полюбоваться со спины безголовым туловищем своего лучшего агента. Между делом он заметил, что брызги вина каким-то чудом не задели Слепого, и чуть было не обиделся, но вовремя спохватился: выглядеть смешным не хотелось даже перед самим собой.

Он уже понял, что никакими шутками тут и не пахло. Произошло что-то серьезное. Понять бы еще, что именно… Кажется, выстрелов было три, причем один раз стреляли из сада. Кажется… Ну да, точно! Вон, гильзы валяются — одна, и рядом с ней вторая. А третья, надо понимать, осталась снаружи, в саду…

Глеб втянул голову в плечи, повернулся лицом к генералу и снял с уха зацепившийся побег винограда.

— Второй раз я стрелял напрасно, — сообщил он. — Только патрон зря потратил. В покойника сколько ни стреляй, все равно мертвее не станет. Он спустил курок автоматически, уже падая. Графин разбил, скотина… Что мы теперь хозяйке вашей скажем? Такой графин был… А уж вино-то, вино! Эх!..

Он дотронулся до своей груди и понюхал палец. Лицо его приняло огорченное выражение. Только теперь Федор Филиппович заметил, что Глебу тоже изрядно досталось: он был весь мокрый, хоть выжимай. Капли вина были видны даже на стеклах темных очков, а в волосах, на плечах и на воротнике рубашки празднично поблескивали мелкие осколки синего стекла.

— Кто это был? — справившись с изумлением, спросил генерал.

Ему было не впервой оказываться под огнем, но уж очень неожиданно все произошло. И Глеб тоже хорош! Мог бы, кажется, хотя бы намекнуть…

— А я знаю? — Слепой равнодушно пожал плечами. — Одно могу вам сказать, Федор Филиппович: вот уж это точно полный отморозок. Прямо среди бела дня, при всем честном народе…

Он свинтил со ствола глушитель, засунул его в карман, спрятал пистолет под рубашку и принялся с недовольным видом вытряхивать из волос стекло. Генерал тяжело поднялся из-за стола и подошел к перилам. Под ногами у него хрустело и звякало, мокрая рубашка противно липла к телу. «Опять этот злополучный билет промок, — подумал Потапчук. — До чего же невезучая бумажка!»

Он не стал, по примеру Глеба, просовывать голову сквозь виноград — это показалось ему несолидным. Степенно, как и полагается пожилому, заслуженному генералу, дойдя до крыльца, Федор Филиппович остановился на верхней ступеньке.

Вдоль веранды тянулась пестревшая многолетними цветами клумба. За ней, плавно загибаясь к крыльцу, шла мощеная кирпичом дорожка. За дорожкой стеной стояли смородина, крыжовник и еще какие-то кусты, названия которых генерал не знал, а уж за кустами начинался собственно сад — двенадцать соток плодовых деревьев и винограда. В кустах лицом вниз лежал какой-то человек. Вернее, в кустах оставалась только нижняя часть его туловища, а верхняя перегородила собой дорожку, и генерал увидел неровную темно-бордовую лужу, которая растекалась из-под головы убитого.

Федор Филиппович с невольным уважением оглянулся на Слепого. Все-таки в том, как он стрелял, было что-то необыкновенное. Как будто в такие минуты управление огнем брал на себя вживленный в мозг компьютер, запрограммированный именно на то, чтобы безошибочно поражать цель.

Глеб, обнажившись до пояса, выжимал промокшую рубашку. Перехватив взгляд генерала, он улыбнулся, подошел к Федору Филипповичу.

— Пойдем, посмотрим? — предложил он.

Они спустились с веранды и, ступая по желтым кирпичам, подошли к убитому. Это был болезненно худой человек, одетый в грязные потертые джинсы и ветхую, когда-то, очевидно, белую или светло-голубую, а теперь серую майку. Из-под захватанной грязными пальцами джинсовой кепки с повернутым назад длинным козырьком во все стороны торчали засаленные пряди соломенных волос, худая, как у болезненного подростка, рука все еще цеплялась за рукоятку пистолета. Федора Филипповича неприятно поразил цвет кожи убитого — не коричневый и не кирпично-красный, как можно было ожидать, принимая во внимание здешний климат, и даже не белый, а какого-то грязного желтовато-серого оттенка с отливом в синеву, как будто этот человек умер задолго до того, как Слепой прострелил ему голову.

Глеб присел над трупом и без особенных усилий перевернул его на спину. Генерал увидел молодое, но какое-то изможденное лицо — впалые щеки, темные мешки под широко открытыми бледно-серыми глазами, плохая пористая кожа того же нездорового желтоватого оттенка, редкая светлая щетина на подбородке и черная дыра чуть выше и правее переносицы. Вторая пуля Сиверова пробила ему горло.

— Чистая работа, — сказал Потапчук.

Глеб не ответил. Он зачем-то осматривал запястья и локтевые сгибы покойного, и лицо его с каждой секундой приобретало все более озадаченное выражение. Наконец, он поднял левую руку убитого кверху, оттянул ветхий рукав майки и заглянул ему под мышку.

— Ах, хитрец, — сказал он с непонятным удовлетворением и сделал жест в сторону Потапчука, предлагая тому полюбоваться своей находкой.

Федор Филиппович наклонился и посмотрел, хотя уже успел догадаться, что именно увидит. Внутренняя сторона бицепса чуть ниже подмышечной впадины представляла собой сплошной синяк, как маком, усеянный черными точками — следами уколов.

— Уверен, что в паху у него тоже живого места нет, — сказал Глеб. — Выходит, сами они действовать не рискнули, наняли наркомана из местных. За дозу подох, дурак. Я почти уверен, что ваша квартирная хозяйка без труда его опознает, но толку нам от этого…

— Интересно, как они на меня вышли? — озабоченно спросил Потапчук. — Вот она, конспирация, мать ее… Называется, сохранил инкогнито! Получается, Глеб Петрович, что ты все это время таскал за собой хвост длиной в километр.

— Получается. — Глеб пожал плечами. — Хотя я уверен, что это не так. А с другой стороны, откуда, в таком случае, взялся этот придурок? Ведь не святой дух его послал!

Генерал потер ладонью щеку и рассеянно похлопал себя по карманам. Сигарет опять не было.

— Да, — сказал он, — похоже, нам действительно пора домой. Хватит бегать по горам, пора сесть и хорошенько подумать, что к чему.

— Внимание, — сказал Глеб, — у меня родился афоризм. Ничто так не обостряет мыслительные способности, как вовремя просвистевшая у виска пуля.

— Длинновато для афоризма, — проворчал Потапчук.

— Зато в самую точку.

Генерал снова взглянул на убитого, увидел перепачканное кровью лицо, черное отверстие во лбу и отвернулся. «Что в точку, то в точку», — подумал он.



***



Дождь лил, как из ведра, четвертые сутки подряд вдоль тротуаров текли мутные ручьи, в лужах весело скакали крупные пузыри, в колодцах ливневой канализации шумели миниатюрные водопады. Там, где канализация засорилась, мостовая напоминала реку в половодье. Машины разбрызгивали воду, поднимая высокие пенные усы, грязные волны с плеском рушились на тротуары, хлестали в ветровые стекла встречных автомобилей, заставляя дрожать и расплываться бледные огни включенных в связи с плохой видимостью фар. Это смахивало на начало Всемирного потопа, и Максим Юрьевич прикидывал, с какой стороны лучше взяться за сложное дело спасения многомиллионного города. Впрочем, эти мысли были мимолетны и ни к чему не обязывали: не хватало еще, чтобы спасатели занимались прочисткой засорившейся ливневки! Вот если бы там, под землей, в узких трубах застряли господа коммунальщики в полном составе, во главе с мэром…

Большой «лендровер» уверенно двинулся вперед сквозь пелену дождя, как океанский лайнер сквозь шторм. Под колесами зашипела вода. Когда колеса попадали в лужи, она ударяла в днище с точно таким же звуком, какой бывает, когда встречная волна бьется о дно идущей на большой скорости моторной лодки.

«Да, — подумал Становой, — хорошо бы сейчас на рыбалку!»

Подумал и удивился: господи, ну какая сейчас может быть рыбалка? Того и гляди, самого подденут на крючок, подсекут и возьмут за жабры — попался, который кусался!

Ситуация и впрямь внушала определенные опасения, если не сказать страх. Да, именно страх, а что такого? В страхе нет ничего постыдного, страх — это просто проявление предусмотрительно заложенного в нас матерью природой инстинкта самосохранения, без которого все мы давным-давно вымерли бы, как динозавры. Не боятся только полные идиоты — в прямом, клиническом смысле этого слова, — да еще, пожалуй, коматозники, которым бояться, по большому счету, нечего.

М-да, подумал Максим Юрьевич, поганое это дело — быть вылепленным из одного теста, скажем, с Димочкой Вострецовым. Помня об этом, уважать себя бывает затруднительно. Как все-таки хорошо, что этот жирный слизняк ничего не знает. Молодец я, что ничего ему не сказал. И не скажу, потому что это себе дороже…

Проезжая мимо Лубянки, Максим Юрьевич притормозил и остановился у бордюра, не выключая двигатель. Громоздкое желто-серое здание тускло сияло всеми своими окнами — господа чекисты по случаю пасмурной погоды вовсю жгли электричество. Где-то там, за одним из этих окон, сидел в своем кабинете генерал-майор Потапчук, старательно плетя липкую паутину для Максима Юрьевича. Воображение у Станового сегодня что-то разыгралось, и он вдруг представил себе Потапчука, который, по-старушечьи оттопырив нижнюю губу и сдвинув на кончик носа очки, позвякивая спицами, вяжет мелкоячеистую рыбачью сеть. Максим Юрьевич усмехнулся и привычным усилием воли погасил картинку, будто выключил телевизор.

Он закурил и немного съехал на сиденье, приняв расслабленную позу человека, которому не о чем беспокоиться. Лучше всего ему думалось именно в машине, и особенно в такую вот мерзопакостную погоду, когда хороший хозяин собаку на улицу не выгонит. Низкие темные тучи и струящаяся по стеклам вода создавали приятный контраст с мягким сухим теплом автомобильного салона, где слышался тихий убаюкивающий рокот мощного двигателя, мерно постукивали «дворники» и уютно светилась приборная панель, Страшно было подумать, что всего этого можно в одночасье лишиться, и из-за чего — из-за просчетов стареющего заики, не прочитавшего за всю свою жизнь и нескольких книжек!

Потапчук… Сильный противник… У него под черепом, кроме следа от фуражки, сохранилась парочка извилин, с ним можно потягаться, но реальной угрозы он все равно не представляет, потому что ему мешали, мешают и будут мешать коллеги, обстоятельства, законы, а в конечном счете, государство — то самое, на благо которого, как ему кажется, он работает.

Потапчук — белая ворона. Он один из тех редкостных чудаков, которые свято исповедуют эту бредовую идею, что, дескать, лучше оставить на свободе пятерых виноватых, чем по ошибке шлепнуть одного невиновного. Люди для него — не просто дешевый, расходный материал, наподобие гвоздей, шурупов или патронов для пистолета. Словом, уважаемый Федор Филиппович никогда не отдаст приказ на ликвидацию, пока не убедится, что исключена возможность ошибки. А убедиться в этом ему будет очень непросто. Догадаться-то легко — после всего, что наворотил Удодыч там, в горах, это задачка для дошкольника. Фактов у Потапчука сколько угодно, но факты — вещь скользкая. Интерпретировать факты, которыми располагает Потапчук, можно как бог на душу положит: хочешь — так, а хочешь — этак. Прямых, неопровержимых улик против Максима Станового быть не может, а то, что в разгар событий он все время крутился где-то поблизости от их центра — ну так ведь он выполнял свои прямые обязанности. Если за это подсылать к людям киллеров, тогда нужно перестрелять всех до единого спасателей, которые в тот момент находились в районе катастрофы…

Конечно, расслабляться рано. Потапчук — дядька добросовестный, и сейчас, пока Максим Становой сидит в машине и уговаривает себя, что бояться нечего, его серые мышата в погонах без устали роют яму чересчур удачливому полковнику МЧС. Днем и ночью трудятся, копают, не щадя зубов и лапок, копошатся вокруг: ревизуют счета, анализируют доклады, сверяют места и даты, ищут и не могут найти брешь в линии защиты… И если дать им вдоволь времени, они ее обязательно найдут, потому что следы остаются всегда. Им ведь много не надо! Потапчуку вовсе не обязательно собирать тома уголовного дела и препираться в суде с хитроумным адвокатом, способным доказать, что черное — это белое, и наоборот. Похоже, в этом деле Потапчук назначил самого себя и прокурором, и адвокатом, и судьей. Как только ему станет ясно, что Становой — именно тот человек, которого он ищет, на сцену сразу же выйдет палач. Скорее всего, все будет обставлено как несчастный случай — уж чего-чего, а специалистов такого профиля в спецслужбах всего мира всегда хватало.

Единственное, о чем Становой сейчас по-настоящему жалел, так это о том, что, поддавшись на уговоры Удодыча, разрешил ему попытаться устранить Потапчука, Конечно, это было очень заманчиво и ничуть не зазорно — на войне как на войне, — но проклятый прапорщик опять сплоховал, наняв для исполнения работы какого-то наркомана. Вполне возможно, этот парень когда-то и впрямь служил в спецназе, но с тех пор утекло слишком много воды. Из чисто спортивного интереса Максим Юрьевич наведался в морг и осмотрел тело этого, с позволения сказать, киллера. Зрелище было впечатляющее. И это притом, что чертов подонок, по идее, имел преимущество внезапности! Да, если он и был когда-то профессионалом, то столкнуться ему пришлось с настоящим мастером!

Стрелял, конечно, не Потапчук — он был слишком стар для таких упражнений. Скорее всего, киллера свалил этот его таинственный приятель, инженер Корнеев, наделенный отвратительной способностью вечно оказываться там, где в нем меньше всего нуждались. С этим фальшивым инженером следовало как можно скорее разобраться — если не для пользы дела, то хотя бы из принципа. Максим Юрьевич уже успел навести справки и выяснил, что в Рязани действительно живет некий инженер Корнеев, паспортные данные которого полностью совпадали с теми, которые указал странный знакомец генерала Потапчука. Но дело было не в нем, а в том, что неудачное покушение убедило генерала в правильности избранного пути. Логика была проста: раз его пытались убить, значит, он находился в двух шагах от разгадки.

Эх, Удодыч, Удодыч…

Что ж, подумал Становой, свой клок шерсти я с этого дела поимел. Видимо, пришло время искать другое занятие. В конце концов, какую область искусства ни возьми, повсюду одним из главных признаков настоящего таланта служит чувство меры. Ни при каких обстоятельствах нельзя зарываться, утрачивать это самое чувство.

Нет, подумал он, идея себя исчерпала, а значит, хватит плыть по течению. Пора обзаводиться новой идеей, пока старая не рухнула и не похоронила меня под обломками. Только сначала необходимо привести в порядок все свои дела. Терпеть не могу, когда прошлое, о котором ты давно забыл, вдруг хватает тебя за ноги и, как оживший утопленник, тянет на дно.

Необходимо увидеться с генералом Потапчуком — посидеть, выпить по рюмашке, вспомнить былые деньки. Может быть, все-таки удастся как-то договориться с этим старым псом…

С этой мыслью он тепло улыбнулся большому дому на Лубянке, включил указатель поворота, выжал сцепление и осторожно отчалил от бровки тротуара, держа путь к ресторану, где была назначена встреча с Вострецовым.

ГЛАВА 12

— Может быть, чаю? — предложила Вера Николаевна.

Ее широкое простоватое лицо выражало истинно русское радушие пополам с легкой растерянностью. Наблюдать за нею было одно удовольствие: по доброте душевной впустив в дом вымокшего до нитки незнакомца, она теперь не знала, что с ним делать. Столбом торчать в дверях гостиной, где расположился приезжий, было как-то неловко, а оставить гостя одного казалось боязно: а ну как что-нибудь сопрет? Поминай его потом, как звали! Что с того, что в доме, кроме старенького телевизора, взять нечего? Нынче пошли такие времена, такие люди, что выносят все подчистую — говорят, даже обои со стен срывают, доллары припрятанные ищут.

Гость в раздумье взялся за кончик носа, пряча в ладонь улыбку: он оценил дипломатические способности Веры Николаевны. Нужно было отдать должное найденному ею компромиссу: вроде бы, и заботу проявила, и без присмотра постороннего человека не оставила.

— Чаек — это зд-дорово, — сказал гость, одним легким движением поднимаясь из старого, продавленного кресла. — В самый раз по такой п-погоде.

Он был не очень высок, но широк в плечах и пояснице. Лет ему было что-то около пятидесяти, и выглядел он солидно и основательно — словом, совсем не так, как должен был в представлении Веры Николаевны выглядеть какой-нибудь мазурик.

— Вы не возражаете, если я вас на кухне чаем напою? — спросила Вера Николаевна. — Там у нас уютно, по-семейному…

— Так где ж его еще пить-то, если не на к-кухне? — воскликнул гость. — У нас, у русских людей, самое обитаемое место в д-доме — кухня. Скажите, а Игорь скоро п-придет?

Вера Николаевна бросила озабоченный взгляд на циферблат стоявшего на комоде дешевого жестяного будильника.

— Вот-вот должен появиться, — сказала она. — Буквально с минуты на минуту. Я уж и обед разогрела…

Она осеклась, поняв, по всей видимости, что попала в неловкое положение. Наверное, обед был приготовлен без расчета на появление в доме лишних едоков, но не предложить гостю тарелку борща или, там, макарон по-флотски было, опять же, неловко.

— А я, знаете, никогда не о-обедаю, — пришел ей на выручку гость. — 3-завтракаю плотно — так, что на целый день х-хватает, а вечером, опять же, ужин — с пивком, как п-положено. Знаю, что вредно, а поделать ничего не могу — п-привык!

— И ничего не вредно, — сказала Вера Николаевна, провожая гостя на кухню. — Эти врачи чего только не придумают от безделья! Что человеку по нутру, то и полезно.

— Это т-точно, — согласился гость, смешно выпячивая живот и похлопывая по нему широкой, как лопата, ладонью. — Видали, какой г-глобус отрастил!

— В самый раз, — похвалила Вера Николаевна, тоже не отличавшаяся изяществом форм. — Знаете, как говорят: пока толстый сохнет, худой сдохнет. А может, супчика?

— Б-благодарю, — отказался гость. — Что-то не хочется. П-поздно мне п-привычки менять. Вот чаек — это д-другое дело. Только, пожалуйста, без сахара.

Он уселся на предложенный Верой Николаевной табурет, который протестующе скрипнул под его весом. Услышав этот звук, Вера Николаевна удивленно покосилась на гостя через плечо: он вовсе не выглядел таким уж крупным и тяжелым. Можно было подумать, что материал, из которого он скроен, обладает большим, чем у обычных людей, удельным весом.

Вера Николаевна подала чай, поставила на стол плетеную вазочку с ванильными сушками и уселась напротив гостя, по-бабьи подперев щеку ладонью. Судя по поведению, гость пребывал в отличном расположении духа, и Вера Николаевна решила все-таки попытаться осторожно разузнать, кто он такой и что ему нужно от ее зятя.

— А вы что же, вместе с Игорем работаете? — спросила она.

— Вроде того, — ответил гость, старательно дуя на чай.

Ответ прозвучал дружелюбно, но вместе с тем как-то очень расплывчато. И потом, если они коллеги, то зачем спрашивать, где Игорь и в котором часу он будет дома? Или зятек заимел приработок где-то на стороне, о котором не счел нужным упоминать при жене и теще? Приработок — дело хорошее, особенно при его нынешних достатках, но зачем же секреты-то разводить? Денежки, что ли, решил прикарманить? Ну, так этот номер у него не пройдет… Совесть надо иметь! Тридцать два года мужику, высшее образование, младшей дочери скоро в школу идти, а он получает меньше дворника! То есть кто его знает, сколько он там на самом деле получает, но домой, в семью, приносит сущие слезы. А с другой стороны, парень непьющий, не гуляет, к теще относится с должным уважением, и даже мамой называет. Такого в наше время и не найдешь, так что с этой стороны дочери Веры Николаевны, можно сказать, крупно повезло. Вот еще бы денег побольше, и было бы совсем хорошо…