Глеб с трудом удержался, чтобы не помянуть «не те года». По свирепому взгляду, которым наградил его Потапчук, он понял, что генерал без труда угадал его не слишком почтительные мысли. Поняв, что сопротивление бесполезно, Федор Филиппович рассыпался в благодарностях. Как опытный чекист и неглупый, умудренный жизнью человек, он умел казаться сердечным и при этом не затягивать ненужные разговоры, так что минуту спустя очень довольная собой и гостями хозяйка скрылась в доме, оставив на столе поднос с угощением.

Глеб до краев наполнил синие рюмки. Чокнулись молча.

Вино действительно было очень недурное. От него сразу стало тепло и захотелось петь, смеяться и громко, на весь сад, говорить о чем-нибудь приятном. «Эге, — подумал Глеб, прислушиваясь к своим ощущениям и к шороху листвы за перилами веранды, — а ведь я здорово вымотался! Или это винцо из того же погребка, что и спирт, которым угощались те бедняги на аэродроме?»

От этой мысли петь и смеяться сразу расхотелось. Глеб поставил рюмку, взял с блюда яблоко и с хрустом впился в него зубами.

— А что у тебя с правой рукой? — ворчливо поинтересовался Потапчук.

Не переставая сочно хрустеть яблоком, Глеб вопросительно поднял брови.

— Говорят, что левой рукой чокаются только с врагами, — объявил генерал.

Сиверов сделал вид, что поперхнулся.

— Однако, — с трудом проглотив непрожеванный кусок, удивленно сказал он. — Это что-то новенькое! С каких это пор вы стали подвержены суевериям, Федор Филиппович? Да еще таким, которые бытуют исключительно в среде хронических алкоголиков…

— Ох, и распустил я тебя! — заметил генерал. — Ну, допустим, на субординацию тебе плевать, но надо же хотя бы возраст уважать! Вот уже и в алкоголики меня записал…

— Я?! — возмутился Глеб.

— Ладно, ладно, — проворчал Потапчук. — Не люблю я эту пустопорожнюю болтовню, острословие это на пустом месте… Так чем ты был занят целый день?

— Изучал быт и нравы хронических алкоголиков, — сказал Глеб.

Потапчук грозно нахмурился, но Слепой опередил его.

— Честное слово, я и не думал шутить. Так, разве что совсем чуть-чуть… На самом деле, Федор Филиппович, это совершенно не смешно, скорее уж, наоборот. Понимаете, билет — это хорошо, но, как вы сами только что сказали, ответа придется ждать долго. Но я видел вертолет. Даже если у этих ребят имелся свой пилот, что само по себе довольно редко, то был же кто-то, кто им этот вертолет дал! Вертолет — не иголка, его за лацканом пиджака не спрячешь. Словом, как только рассвело, я отправился искать аэродром и, представьте, нашел. Довольно убогое местечко, но кое-какая техника имеется. К сожалению, расспросить тамошнее начальство мне не удалось. Когда я туда прибыл, начальство как раз выносили. Вперед ногами, что характерно. Я там немного потерся в толпе сочувствующих. Специально расспрашивать аборигенов не рискнул, но в таких местах всегда бывает достаточно разговоров, так что информацию можно воспринять непосредственно, буквально всей поверхностью кожи.

— Понес, — негромко вставил генерал, взял графин и наполнил рюмки.

— Виноват, — сказал Глеб, — ваша правда. А это вино — коварная штука, вы заметили? Вас еще не тянет спеть со мной хором «Подмосковные вечера»?

— Не ори, — сказал ему Федор Филиппович. — И что это за молодежь пошла? Пробку понюхают, и готовы…

— Хронические алкоголики, — горестно согласился Глеб. — Я бы сказал, генетические. Впитавшие сивушные масла с молоком матери… Так вот, путем осмотического впитывания сиву… эээ… информации мне удалось узнать, что начальник местного аэропорта и его закадычный дружок, пилот того самого вертолета, любили вечерком пропустить по стопочке прямо на рабочем месте. Говорят, они и днем мимо рта не носили, но это в данном случае неважно. Словом, в последний раз их видели живыми около восемнадцати часов по местному времени. Утром их нашли в кабинете руководителя полетов уже холодными. На столе — два стакана, колбаса, хлеб и солдатская фляжка со спиртом. От этого спирта они, похоже, и преставились. Откуда он взялся, никто, понятное дело, не знает.

— И кто брал вертолет, тоже никому не известно, — закончил за него Потапчук. — Слушай, это какие-то бешеные твари! Отморозки, беспредельщики! Чем они, интересно, думают?!

— Тем же, чем и мы с вами — головой, — сказал Глеб, задумчиво вертя рюмку в пальцах левой руки. Он сидел, отдыхая, в предельно расслабленной позе, свесив под стол правую руку и внимательно глядел в свою рюмку, словно надеялся найти на дне ее ответы на все мучившие его вопросы. — Да, на первый взгляд они действуют, как взбесившиеся маньяки, но мне кажется, что безумием тут и не пахнет. Они действуют не по правилам, они рубят все концы и при этом ведут себя так неосторожно, что мы почти ловим их за фалды. Но вот именно — почти! Почти видели, почти поймали, почти знаем, кто они…

— А «почти» в нашем деле не считается, — в тон ему заметил генерал. — Ох, не знаю, Глеб Петрович, Как-то все это лирикой попахивает, причем такой, знаешь, с сумасшедшинкой.

— А как же иначе? — как-то вдруг переставая горячиться, негромко сказал Глеб и пригубил вино. — А разве вам не кажется сумасшедшей идея в разгар курортного сезона спустить на побережье самый настоящий сель? На первый взгляд — безумие, а кто-то имеет с этого безумия очень неплохие деньги. Ну чем не гений?

— Да какой там гений, — морщась, как от зубной боли, проворчал Потапчук. — Обыкновенный отморозок с богатой фантазией и быстрой реакцией. Работать мы не умеем, вот нам повсюду какие-то гении и мерещатся. Гении людей не убивают.

— Гений и злодейство несовместны, да? — рассеянно переспросил Сиверов. Глаза его бесцельно блуждали по колышущейся завесе виноградных плетей, следя за танцем пылинок в косых солнечных лучах. — Это сказал поэт. Зато другой поэт ввел в обиход выражение «злой гений», Кто из них был прав? Кстати, можете гордиться. Агата Кристи, например, тоже придерживалась вашей точки зрения. «Преступник всегда ниже, а не выше самого обычного человека». Что-то в этом роде…

— Так, — сказал генерал и со стуком поставил на стол пустую рюмку. — Значит, теперь мы будем пить красненькое из синеньких рюмочек и беседовать об изящной литературе.

— Об изящной словесности, — лениво поправил Глеб, по-прежнему вертя в пальцах рюмку и любуясь янтарными гроздьями винограда.

— Что в лоб, что по лбу, — огрызнулся Потапчук. — Меня интересуют конкретные предложения по данному делу, а не высказывания Агаты Кристи.

— Да какие могут быть предложения? Вокруг озера, наверное, уже бродит правительственная комиссия, ей и карты в руки. А нам, Федор Филиппович, пора сматывать удочки. Или вы хотите задержаться? Хозяйка-то и впрямь ничего. Вот допьете этот графин, помолодеете, как было обещано, на двадцать лет, и… А данным, как вы выразились, делом будем заниматься дома, в привычной, милой сердцу обстановке. Здесь нам больше делать нечего. Вот разве что…

— Что?

— Да так, — сказал Глеб, — пустячок. Право же, не о чем говорить.

Неожиданно раздался резкий хлопок, прозвучавший, как показалось генералу, откуда-то из-под стола. Сразу же вслед за ним, словно в ответ, почти точно так же хлопнуло в саду, у самых перил веранды, и стоявший на столе синий графин вдруг взорвался, с головы до ног осыпав Федора Филипповича крупными осколками стекла и обильно окатив вином. Он отшатнулся от стола, едва не опрокинувшись вместе со стулом. От неожиданности и вызванного ею испуга в голову ему пришла совершенно дикая фантазия: ему показалось, что Глеб случайно выстрелил по графину прямо сквозь столешницу из своего «глока» с глушителем.

И точно: Слепой вдруг выхватил руку из-под стола, и Федор Филиппович увидел в ней похожий на пластмассовую игрушку пистолет, удлиненный тонкой вороненой трубкой глушителя. Глеб выстрелил еще раз, целясь куда-то, как показалось генералу, в перила веранды. Горячая медная гильза со звоном покатилась по доскам пола, над ней вился легкий синеватый дымок. За перилами послышался глухой шум, как будто кто-то уронил на кучу хвороста тяжелый мешок с картошкой, и стало тихо.

Глеб тенью выскользнул из-за стола, одним махом покрыл расстояние до перил и, прижавшись плечом к столбу, осторожно раздвинул стволом пистолета виноградные плети. Спустя секунду за пистолетом последовала его голова. Виноград сомкнулся, и генерал получил отличную возможность полюбоваться со спины безголовым туловищем своего лучшего агента. Между делом он заметил, что брызги вина каким-то чудом не задели Слепого, и чуть было не обиделся, но вовремя спохватился: выглядеть смешным не хотелось даже перед самим собой.

Он уже понял, что никакими шутками тут и не пахло. Произошло что-то серьезное. Понять бы еще, что именно… Кажется, выстрелов было три, причем один раз стреляли из сада. Кажется… Ну да, точно! Вон, гильзы валяются — одна, и рядом с ней вторая. А третья, надо понимать, осталась снаружи, в саду…

Глеб втянул голову в плечи, повернулся лицом к генералу и снял с уха зацепившийся побег винограда.

— Второй раз я стрелял напрасно, — сообщил он. — Только патрон зря потратил. В покойника сколько ни стреляй, все равно мертвее не станет. Он спустил курок автоматически, уже падая. Графин разбил, скотина… Что мы теперь хозяйке вашей скажем? Такой графин был… А уж вино-то, вино! Эх!..

Он дотронулся до своей груди и понюхал палец. Лицо его приняло огорченное выражение. Только теперь Федор Филиппович заметил, что Глебу тоже изрядно досталось: он был весь мокрый, хоть выжимай. Капли вина были видны даже на стеклах темных очков, а в волосах, на плечах и на воротнике рубашки празднично поблескивали мелкие осколки синего стекла.

— Кто это был? — справившись с изумлением, спросил генерал.

Ему было не впервой оказываться под огнем, но уж очень неожиданно все произошло. И Глеб тоже хорош! Мог бы, кажется, хотя бы намекнуть…

— А я знаю? — Слепой равнодушно пожал плечами. — Одно могу вам сказать, Федор Филиппович: вот уж это точно полный отморозок. Прямо среди бела дня, при всем честном народе…

Он свинтил со ствола глушитель, засунул его в карман, спрятал пистолет под рубашку и принялся с недовольным видом вытряхивать из волос стекло. Генерал тяжело поднялся из-за стола и подошел к перилам. Под ногами у него хрустело и звякало, мокрая рубашка противно липла к телу. «Опять этот злополучный билет промок, — подумал Потапчук. — До чего же невезучая бумажка!»

Он не стал, по примеру Глеба, просовывать голову сквозь виноград — это показалось ему несолидным. Степенно, как и полагается пожилому, заслуженному генералу, дойдя до крыльца, Федор Филиппович остановился на верхней ступеньке.

Вдоль веранды тянулась пестревшая многолетними цветами клумба. За ней, плавно загибаясь к крыльцу, шла мощеная кирпичом дорожка. За дорожкой стеной стояли смородина, крыжовник и еще какие-то кусты, названия которых генерал не знал, а уж за кустами начинался собственно сад — двенадцать соток плодовых деревьев и винограда. В кустах лицом вниз лежал какой-то человек. Вернее, в кустах оставалась только нижняя часть его туловища, а верхняя перегородила собой дорожку, и генерал увидел неровную темно-бордовую лужу, которая растекалась из-под головы убитого.

Федор Филиппович с невольным уважением оглянулся на Слепого. Все-таки в том, как он стрелял, было что-то необыкновенное. Как будто в такие минуты управление огнем брал на себя вживленный в мозг компьютер, запрограммированный именно на то, чтобы безошибочно поражать цель.

Глеб, обнажившись до пояса, выжимал промокшую рубашку. Перехватив взгляд генерала, он улыбнулся, подошел к Федору Филипповичу.

— Пойдем, посмотрим? — предложил он.

Они спустились с веранды и, ступая по желтым кирпичам, подошли к убитому. Это был болезненно худой человек, одетый в грязные потертые джинсы и ветхую, когда-то, очевидно, белую или светло-голубую, а теперь серую майку. Из-под захватанной грязными пальцами джинсовой кепки с повернутым назад длинным козырьком во все стороны торчали засаленные пряди соломенных волос, худая, как у болезненного подростка, рука все еще цеплялась за рукоятку пистолета. Федора Филипповича неприятно поразил цвет кожи убитого — не коричневый и не кирпично-красный, как можно было ожидать, принимая во внимание здешний климат, и даже не белый, а какого-то грязного желтовато-серого оттенка с отливом в синеву, как будто этот человек умер задолго до того, как Слепой прострелил ему голову.

Глеб присел над трупом и без особенных усилий перевернул его на спину. Генерал увидел молодое, но какое-то изможденное лицо — впалые щеки, темные мешки под широко открытыми бледно-серыми глазами, плохая пористая кожа того же нездорового желтоватого оттенка, редкая светлая щетина на подбородке и черная дыра чуть выше и правее переносицы. Вторая пуля Сиверова пробила ему горло.

— Чистая работа, — сказал Потапчук.

Глеб не ответил. Он зачем-то осматривал запястья и локтевые сгибы покойного, и лицо его с каждой секундой приобретало все более озадаченное выражение. Наконец, он поднял левую руку убитого кверху, оттянул ветхий рукав майки и заглянул ему под мышку.

— Ах, хитрец, — сказал он с непонятным удовлетворением и сделал жест в сторону Потапчука, предлагая тому полюбоваться своей находкой.

Федор Филиппович наклонился и посмотрел, хотя уже успел догадаться, что именно увидит. Внутренняя сторона бицепса чуть ниже подмышечной впадины представляла собой сплошной синяк, как маком, усеянный черными точками — следами уколов.

— Уверен, что в паху у него тоже живого места нет, — сказал Глеб. — Выходит, сами они действовать не рискнули, наняли наркомана из местных. За дозу подох, дурак. Я почти уверен, что ваша квартирная хозяйка без труда его опознает, но толку нам от этого…

— Интересно, как они на меня вышли? — озабоченно спросил Потапчук. — Вот она, конспирация, мать ее… Называется, сохранил инкогнито! Получается, Глеб Петрович, что ты все это время таскал за собой хвост длиной в километр.

— Получается. — Глеб пожал плечами. — Хотя я уверен, что это не так. А с другой стороны, откуда, в таком случае, взялся этот придурок? Ведь не святой дух его послал!

Генерал потер ладонью щеку и рассеянно похлопал себя по карманам. Сигарет опять не было.

— Да, — сказал он, — похоже, нам действительно пора домой. Хватит бегать по горам, пора сесть и хорошенько подумать, что к чему.

— Внимание, — сказал Глеб, — у меня родился афоризм. Ничто так не обостряет мыслительные способности, как вовремя просвистевшая у виска пуля.

— Длинновато для афоризма, — проворчал Потапчук.

— Зато в самую точку.

Генерал снова взглянул на убитого, увидел перепачканное кровью лицо, черное отверстие во лбу и отвернулся. «Что в точку, то в точку», — подумал он.



***



Дождь лил, как из ведра, четвертые сутки подряд вдоль тротуаров текли мутные ручьи, в лужах весело скакали крупные пузыри, в колодцах ливневой канализации шумели миниатюрные водопады. Там, где канализация засорилась, мостовая напоминала реку в половодье. Машины разбрызгивали воду, поднимая высокие пенные усы, грязные волны с плеском рушились на тротуары, хлестали в ветровые стекла встречных автомобилей, заставляя дрожать и расплываться бледные огни включенных в связи с плохой видимостью фар. Это смахивало на начало Всемирного потопа, и Максим Юрьевич прикидывал, с какой стороны лучше взяться за сложное дело спасения многомиллионного города. Впрочем, эти мысли были мимолетны и ни к чему не обязывали: не хватало еще, чтобы спасатели занимались прочисткой засорившейся ливневки! Вот если бы там, под землей, в узких трубах застряли господа коммунальщики в полном составе, во главе с мэром…

Большой «лендровер» уверенно двинулся вперед сквозь пелену дождя, как океанский лайнер сквозь шторм. Под колесами зашипела вода. Когда колеса попадали в лужи, она ударяла в днище с точно таким же звуком, какой бывает, когда встречная волна бьется о дно идущей на большой скорости моторной лодки.

«Да, — подумал Становой, — хорошо бы сейчас на рыбалку!»

Подумал и удивился: господи, ну какая сейчас может быть рыбалка? Того и гляди, самого подденут на крючок, подсекут и возьмут за жабры — попался, который кусался!

Ситуация и впрямь внушала определенные опасения, если не сказать страх. Да, именно страх, а что такого? В страхе нет ничего постыдного, страх — это просто проявление предусмотрительно заложенного в нас матерью природой инстинкта самосохранения, без которого все мы давным-давно вымерли бы, как динозавры. Не боятся только полные идиоты — в прямом, клиническом смысле этого слова, — да еще, пожалуй, коматозники, которым бояться, по большому счету, нечего.

М-да, подумал Максим Юрьевич, поганое это дело — быть вылепленным из одного теста, скажем, с Димочкой Вострецовым. Помня об этом, уважать себя бывает затруднительно. Как все-таки хорошо, что этот жирный слизняк ничего не знает. Молодец я, что ничего ему не сказал. И не скажу, потому что это себе дороже…

Проезжая мимо Лубянки, Максим Юрьевич притормозил и остановился у бордюра, не выключая двигатель. Громоздкое желто-серое здание тускло сияло всеми своими окнами — господа чекисты по случаю пасмурной погоды вовсю жгли электричество. Где-то там, за одним из этих окон, сидел в своем кабинете генерал-майор Потапчук, старательно плетя липкую паутину для Максима Юрьевича. Воображение у Станового сегодня что-то разыгралось, и он вдруг представил себе Потапчука, который, по-старушечьи оттопырив нижнюю губу и сдвинув на кончик носа очки, позвякивая спицами, вяжет мелкоячеистую рыбачью сеть. Максим Юрьевич усмехнулся и привычным усилием воли погасил картинку, будто выключил телевизор.

Он закурил и немного съехал на сиденье, приняв расслабленную позу человека, которому не о чем беспокоиться. Лучше всего ему думалось именно в машине, и особенно в такую вот мерзопакостную погоду, когда хороший хозяин собаку на улицу не выгонит. Низкие темные тучи и струящаяся по стеклам вода создавали приятный контраст с мягким сухим теплом автомобильного салона, где слышался тихий убаюкивающий рокот мощного двигателя, мерно постукивали «дворники» и уютно светилась приборная панель, Страшно было подумать, что всего этого можно в одночасье лишиться, и из-за чего — из-за просчетов стареющего заики, не прочитавшего за всю свою жизнь и нескольких книжек!

Потапчук… Сильный противник… У него под черепом, кроме следа от фуражки, сохранилась парочка извилин, с ним можно потягаться, но реальной угрозы он все равно не представляет, потому что ему мешали, мешают и будут мешать коллеги, обстоятельства, законы, а в конечном счете, государство — то самое, на благо которого, как ему кажется, он работает.

Потапчук — белая ворона. Он один из тех редкостных чудаков, которые свято исповедуют эту бредовую идею, что, дескать, лучше оставить на свободе пятерых виноватых, чем по ошибке шлепнуть одного невиновного. Люди для него — не просто дешевый, расходный материал, наподобие гвоздей, шурупов или патронов для пистолета. Словом, уважаемый Федор Филиппович никогда не отдаст приказ на ликвидацию, пока не убедится, что исключена возможность ошибки. А убедиться в этом ему будет очень непросто. Догадаться-то легко — после всего, что наворотил Удодыч там, в горах, это задачка для дошкольника. Фактов у Потапчука сколько угодно, но факты — вещь скользкая. Интерпретировать факты, которыми располагает Потапчук, можно как бог на душу положит: хочешь — так, а хочешь — этак. Прямых, неопровержимых улик против Максима Станового быть не может, а то, что в разгар событий он все время крутился где-то поблизости от их центра — ну так ведь он выполнял свои прямые обязанности. Если за это подсылать к людям киллеров, тогда нужно перестрелять всех до единого спасателей, которые в тот момент находились в районе катастрофы…

Конечно, расслабляться рано. Потапчук — дядька добросовестный, и сейчас, пока Максим Становой сидит в машине и уговаривает себя, что бояться нечего, его серые мышата в погонах без устали роют яму чересчур удачливому полковнику МЧС. Днем и ночью трудятся, копают, не щадя зубов и лапок, копошатся вокруг: ревизуют счета, анализируют доклады, сверяют места и даты, ищут и не могут найти брешь в линии защиты… И если дать им вдоволь времени, они ее обязательно найдут, потому что следы остаются всегда. Им ведь много не надо! Потапчуку вовсе не обязательно собирать тома уголовного дела и препираться в суде с хитроумным адвокатом, способным доказать, что черное — это белое, и наоборот. Похоже, в этом деле Потапчук назначил самого себя и прокурором, и адвокатом, и судьей. Как только ему станет ясно, что Становой — именно тот человек, которого он ищет, на сцену сразу же выйдет палач. Скорее всего, все будет обставлено как несчастный случай — уж чего-чего, а специалистов такого профиля в спецслужбах всего мира всегда хватало.

Единственное, о чем Становой сейчас по-настоящему жалел, так это о том, что, поддавшись на уговоры Удодыча, разрешил ему попытаться устранить Потапчука, Конечно, это было очень заманчиво и ничуть не зазорно — на войне как на войне, — но проклятый прапорщик опять сплоховал, наняв для исполнения работы какого-то наркомана. Вполне возможно, этот парень когда-то и впрямь служил в спецназе, но с тех пор утекло слишком много воды. Из чисто спортивного интереса Максим Юрьевич наведался в морг и осмотрел тело этого, с позволения сказать, киллера. Зрелище было впечатляющее. И это притом, что чертов подонок, по идее, имел преимущество внезапности! Да, если он и был когда-то профессионалом, то столкнуться ему пришлось с настоящим мастером!

Стрелял, конечно, не Потапчук — он был слишком стар для таких упражнений. Скорее всего, киллера свалил этот его таинственный приятель, инженер Корнеев, наделенный отвратительной способностью вечно оказываться там, где в нем меньше всего нуждались. С этим фальшивым инженером следовало как можно скорее разобраться — если не для пользы дела, то хотя бы из принципа. Максим Юрьевич уже успел навести справки и выяснил, что в Рязани действительно живет некий инженер Корнеев, паспортные данные которого полностью совпадали с теми, которые указал странный знакомец генерала Потапчука. Но дело было не в нем, а в том, что неудачное покушение убедило генерала в правильности избранного пути. Логика была проста: раз его пытались убить, значит, он находился в двух шагах от разгадки.

Эх, Удодыч, Удодыч…

Что ж, подумал Становой, свой клок шерсти я с этого дела поимел. Видимо, пришло время искать другое занятие. В конце концов, какую область искусства ни возьми, повсюду одним из главных признаков настоящего таланта служит чувство меры. Ни при каких обстоятельствах нельзя зарываться, утрачивать это самое чувство.

Нет, подумал он, идея себя исчерпала, а значит, хватит плыть по течению. Пора обзаводиться новой идеей, пока старая не рухнула и не похоронила меня под обломками. Только сначала необходимо привести в порядок все свои дела. Терпеть не могу, когда прошлое, о котором ты давно забыл, вдруг хватает тебя за ноги и, как оживший утопленник, тянет на дно.

Необходимо увидеться с генералом Потапчуком — посидеть, выпить по рюмашке, вспомнить былые деньки. Может быть, все-таки удастся как-то договориться с этим старым псом…

С этой мыслью он тепло улыбнулся большому дому на Лубянке, включил указатель поворота, выжал сцепление и осторожно отчалил от бровки тротуара, держа путь к ресторану, где была назначена встреча с Вострецовым.

ГЛАВА 12

— Может быть, чаю? — предложила Вера Николаевна.

Ее широкое простоватое лицо выражало истинно русское радушие пополам с легкой растерянностью. Наблюдать за нею было одно удовольствие: по доброте душевной впустив в дом вымокшего до нитки незнакомца, она теперь не знала, что с ним делать. Столбом торчать в дверях гостиной, где расположился приезжий, было как-то неловко, а оставить гостя одного казалось боязно: а ну как что-нибудь сопрет? Поминай его потом, как звали! Что с того, что в доме, кроме старенького телевизора, взять нечего? Нынче пошли такие времена, такие люди, что выносят все подчистую — говорят, даже обои со стен срывают, доллары припрятанные ищут.

Гость в раздумье взялся за кончик носа, пряча в ладонь улыбку: он оценил дипломатические способности Веры Николаевны. Нужно было отдать должное найденному ею компромиссу: вроде бы, и заботу проявила, и без присмотра постороннего человека не оставила.

— Чаек — это зд-дорово, — сказал гость, одним легким движением поднимаясь из старого, продавленного кресла. — В самый раз по такой п-погоде.

Он был не очень высок, но широк в плечах и пояснице. Лет ему было что-то около пятидесяти, и выглядел он солидно и основательно — словом, совсем не так, как должен был в представлении Веры Николаевны выглядеть какой-нибудь мазурик.

— Вы не возражаете, если я вас на кухне чаем напою? — спросила Вера Николаевна. — Там у нас уютно, по-семейному…

— Так где ж его еще пить-то, если не на к-кухне? — воскликнул гость. — У нас, у русских людей, самое обитаемое место в д-доме — кухня. Скажите, а Игорь скоро п-придет?

Вера Николаевна бросила озабоченный взгляд на циферблат стоявшего на комоде дешевого жестяного будильника.

— Вот-вот должен появиться, — сказала она. — Буквально с минуты на минуту. Я уж и обед разогрела…

Она осеклась, поняв, по всей видимости, что попала в неловкое положение. Наверное, обед был приготовлен без расчета на появление в доме лишних едоков, но не предложить гостю тарелку борща или, там, макарон по-флотски было, опять же, неловко.

— А я, знаете, никогда не о-обедаю, — пришел ей на выручку гость. — 3-завтракаю плотно — так, что на целый день х-хватает, а вечером, опять же, ужин — с пивком, как п-положено. Знаю, что вредно, а поделать ничего не могу — п-привык!

— И ничего не вредно, — сказала Вера Николаевна, провожая гостя на кухню. — Эти врачи чего только не придумают от безделья! Что человеку по нутру, то и полезно.

— Это т-точно, — согласился гость, смешно выпячивая живот и похлопывая по нему широкой, как лопата, ладонью. — Видали, какой г-глобус отрастил!

— В самый раз, — похвалила Вера Николаевна, тоже не отличавшаяся изяществом форм. — Знаете, как говорят: пока толстый сохнет, худой сдохнет. А может, супчика?

— Б-благодарю, — отказался гость. — Что-то не хочется. П-поздно мне п-привычки менять. Вот чаек — это д-другое дело. Только, пожалуйста, без сахара.

Он уселся на предложенный Верой Николаевной табурет, который протестующе скрипнул под его весом. Услышав этот звук, Вера Николаевна удивленно покосилась на гостя через плечо: он вовсе не выглядел таким уж крупным и тяжелым. Можно было подумать, что материал, из которого он скроен, обладает большим, чем у обычных людей, удельным весом.

Вера Николаевна подала чай, поставила на стол плетеную вазочку с ванильными сушками и уселась напротив гостя, по-бабьи подперев щеку ладонью. Судя по поведению, гость пребывал в отличном расположении духа, и Вера Николаевна решила все-таки попытаться осторожно разузнать, кто он такой и что ему нужно от ее зятя.

— А вы что же, вместе с Игорем работаете? — спросила она.

— Вроде того, — ответил гость, старательно дуя на чай.

Ответ прозвучал дружелюбно, но вместе с тем как-то очень расплывчато. И потом, если они коллеги, то зачем спрашивать, где Игорь и в котором часу он будет дома? Или зятек заимел приработок где-то на стороне, о котором не счел нужным упоминать при жене и теще? Приработок — дело хорошее, особенно при его нынешних достатках, но зачем же секреты-то разводить? Денежки, что ли, решил прикарманить? Ну, так этот номер у него не пройдет… Совесть надо иметь! Тридцать два года мужику, высшее образование, младшей дочери скоро в школу идти, а он получает меньше дворника! То есть кто его знает, сколько он там на самом деле получает, но домой, в семью, приносит сущие слезы. А с другой стороны, парень непьющий, не гуляет, к теще относится с должным уважением, и даже мамой называет. Такого в наше время и не найдешь, так что с этой стороны дочери Веры Николаевны, можно сказать, крупно повезло. Вот еще бы денег побольше, и было бы совсем хорошо…

Вера Николаевна подавила вздох. Да, деньги… Кто его знает, хорошо это или плохо — много денег? Вот бы хоть разок попробовать! Однако опасное это дело. Может, Игорь потому и не пьет, что денег у него на выпивку не хватает? Да только другие-то получают даже меньше, а уж пьют-то!..

Пока Вера Николаевна соображала, как бы ей половчее расспросить гостя, который явно был не в настроении распространяться насчет их с Игорем секретных дел, проснулась внучка. Она сегодня прихворнула и не пошла в детский сад. Вера Николаевна ничего не имела против: вдвоем было веселее. Полдня скоротаешь, а там, глядишь, и старшенькая из школы вернется, сядет обедать, потом учить уроки…

Шестилетняя Даша вышла на кухню, протирая кулачком заспанные глаза, увидела гостя и простодушно воззрилась на него, по забывчивости засунув в рот большой палец. Русые волосенки торчали во все стороны, на розовой щечке виднелся оставленный подушкой красный рубец.

Гость оживился, начал шутить с ребенком и даже сделал «козу рогатую». Даша, которая обычно дичилась посторонних, на этот раз, вопреки ожиданиям Веры Николаевны, повела себя так, будто знала гостя с пеленок. Тесноватая кухня наполнилась звонким детским смехом, и не успела Вера Николаевна оглянуться, как девочка уже сидела у гостя на коленях, с воодушевлением прихлебывая из его чашки несладкий чай, заваренный крепко, в расчете на взрослого мужчину.

— Дарья, — с притворной строгостью позвала Вера Николаевна, — а ну, слезай оттуда! Не мешай дяде! Тебе чаю налить?

— Не хочу твоего чая! — заявила Даша. — Дядин вкуснее, и я ему ничуточки не мешаю. Правда, дядя?

— Самая что ни на есть п-правда, — серьезно подтвердил гость, аккуратно придерживая девочку рукой, чтобы она не сползла с его колен.

— А почему у тебя язык спотыкается?

— Дарья! — испуганно прикрикнула Вера Николаевна, но гость махнул в ее сторону рукой и засмеялся.

— Ничего страшного, — успокоил он хозяйку. — Д-дело житейское. Взрослым ведь т-тоже интересно, только они не спрашивают. Дети тем и хороши, что п-притворяться не умеют. Это меня в детстве бык н-напугал, — объяснил он ребенку. — Б-большой такой бык, злой. Г-гришкой его звали. Знаешь, как я от него уб-бегал?

— Быстро-быстро?

— Даже еще б-быстрее. Так б-бежал, что пятки до затылка д-доставали.

Даша засмеялась.

— И неправда! Вовсе так не бывает, чтобы пятки до затылка!

— Б-бывает и не такое.

— А я могу руками до пола достать!

— Не может быть! — поразился гость. — Ты, наверное, к-коленки сгибаешь.

— И ничего я не сгибаю! Нас воспитательница в садике учила не сгибать!

— Сгибаешь, сгибаешь! А ну, п-покажи!

Девочка с готовностью покинула насиженное место и неуклюже наклонилась, коснувшись кончиками пальцев пола. Колени она, конечно, согнула, но гость этого почему-то не заметил.

— С ума сойти! — шумно восхищался он, громко хлопая в ладоши. — П-правда, не сгибаешь! Ни капельки! Это ж надо, какой т-талант! И как это у тебя п-получается? Может, ты и меня научишь?

Даша критически оглядела его от макушки до пяток и с сомнением покачала головой.

— Нет, — с уморительной серьезностью ответила она, — ничего не выйдет. Ты уже старый, и у тебя пузо большое.

Вера Николаевна в ужасе всплеснула руками, но гостя замечание шестилетней Даши не задело, а, наоборот, ужасно развеселило. Он хохотал так заразительно, что Вера Николаевна тоже не удержалась и прыснула в фартук, как молодая.

Тут в прихожей хлопнула дверь, и стало слышно, как кто-то стряхивает у порога мокрый зонт.

— Папа! — обрадовалась Даша и пулей ринулась в прихожую. — Папа пришел! Папа, а тебя какой-то дядя ждет! У него язык спотыкается, и он не умеет руками пол доставать! А я умею, смотри!

— Я вижу, кое-кто уже совсем выздоровел, — послышался из прихожей мужской голос. — Кое-кому, по-моему, пора прекращать симулировать, В садик пора!

— И ничего не пора. Пощупай, какой у меня лоб горячий! Я прямо вся горю, мне нельзя в садик!

Вера Николаевна с улыбкой повернулась к гостю. Тот уже стоял посреди кухни, оправляя пиджак.

— Вот и Игорь, — сказала хозяйка. — Я же говорила, что он вот-вот придет.

— Да, — сказал гость, — я так и понял, что это он. Спасибо за чай.

Он почему-то перестал заикаться. Его голос звучал легко и гладко, совсем не так, как у заик, которые научились кое-как справляться со своим недостатком. Можно было подумать, что до сих пор незнакомец просто притворялся. Впрочем, Вера Николаевна не обратила на это обстоятельство никакого внимания: если хорошенько присмотреться, то у людей встречаются и не такие странности.

Легко обогнув стоявшую на дороге хозяйку, гость двинулся в прихожую. На ходу он зачем-то завел руку за спину, под пиджак — наверное, решил поправить выбившуюся из брюк рубашку. Вера Николаевна шла за ним следом, по привычке вытирая фартуком совершенно сухие руки.

Игорь стоял в прихожей, пытаясь пристроить на переполненной вешалке свой слегка забрызганный дождем пиджак. Он, как и Даша, был русоволос и сероглаз. Немного наивный взгляд и мальчишечья худоба сильно молодили его, никто из новых знакомых не давал Игорю больше двадцати пяти, в то время как минувшей весной ему стукнуло уже целых тридцать два.

— Вот он, этот дядя! — закричала Даша, когда гость, сопровождаемый Верой Николаевной, вышел в прихожую.

Игорь повесил, наконец, свой пиджак и выжидательно, со смесью любопытства и легкого удивления на длинном скуластом лице посмотрел на визитера.

Увидев его, гость остановился так резко, что шедшая следом Вера Николаевна ненароком налетела на него в узком коридорчике. Это было все равно, что с разбега наскочить на фонарный столб — гость даже не шелохнулся, зато грузноватая Вера Николаевна отскочила от него, как надувной резиновый мячик от бетонной стены.

— Это… — явно пребывая в полнейшей растерянности, промямлил гость и вынул руку из-под пиджака, — Вы, это… кто?

— Гм, — не без иронии произнес Игорь. — А вам, собственно, кто нужен?

— Тебя спрашивали, — раздался в наступившей тишине голос Веры Николаевны.

Это был особенный, трудно поддающийся описанию, но легко узнаваемый голос. Удивление, настороженность, непонимание ситуации и решимость непременно во всем разобраться в самые короткие сроки — все это, а также многое другое, в равных пропорциях смешалось в произнесенном этим особенным голосом коротеньком замечании. Гость чутко уловил перемену в настроении радушной хозяйки и взял себя в руки.

— Извините, — сказал он. — Кажется, произошла какая-то ошибка. Корнеев Игорь Владимирович — вы?

— Я, — настороженно ответил Игорь Корнеев.

Этот ответ, похоже, подтвердил самые худшие предположения гостя, а может быть, наоборот, разрушил какие-то надежды.

— Инженер? — упавшим голосом уточнил он.

В уточнениях не было нужды, но он все-таки спросил — просто потому, что не знал, как быть дальше.

— Инженер-конструктор, — сказал Игорь Корнеев, инженер из Рязани.

— На паспорт ваш можно взглянуть? — заметно поугрюмев, поинтересовался гость.

Это был совершенно ненужный вопрос, и, задав его, Удодыч немедленно проклял свою глупость. Ну, на кой черт, спрашивается, ему понадобился паспорт этого рязанского придурка? Ведь и без документов видно, что это не тот. Этот — инженер Корнеев, уроженец и житель славного города Рязани, забежавший домой в обеденный перерыв проведать больную дочку и навернуть тарелочку тещиного супчика. А тот… Ну, про того разговор особый.

Угрюмый официальный тон ему не помог. Инженер Корнеев с некоторым вызовом вздернул жидкие брови и демонстративно сложил на груди руки. При желании Удодыч мог сломать эти руки двумя пальцами — любую на выбор или обе сразу, как угодно.

— А вы сами-то кто будете? — с подозрением спросил этот мозгляк. — Зачем вам понадобился мой паспорт? Будьте добры представиться и показать ваше служебное удостоверение, иначе разговора у нас с вами не будет.

— Я, собственно… Извините, — повторил Удодыч, — Тут явное недоразумение. Я, с вашего позволения, пойду. Мы разыскиваем одного человека, и… ну, словом, это не вы. Однофамилец, наверное.

Он шагнул к дверям. Корнеев, человек, судя по всему, интеллигентный и недурно воспитанный, механически отступил в сторону, давая ему пройти, но тут в разговор вмешалась Вера Николаевна.

— Мазурик! — ахнула она. — Ты смотри, какой дошлый! Втерся в доверие, высмотрел, где что лежит, чаю напился, а только хозяева за порог, он с дружками своими — шасть, и ваших нет! Игорек, держи его, я в милицию позвоню!

Инженер Корнеев заметно поскучнел лицом, но все-таки загородил дверь своим тщедушным телом. Сделано это было скорее в силу укоренившейся привычки к беспрекословному повиновению, чем из-за горячего желания во что бы то ни стало задержать странного гостя. Будучи человеком технически грамотным, хозяин этого гостеприимного дома наверняка хорошо сознавал и правильно оценивал разницу между своими физическими возможностями и возможностями Удодыча, который весил килограммов на тридцать больше, чем он.

Настроения прорываться на свободу с боем у Удодыча не было. Ситуация сложилась предельно глупая — глупая настолько, что прапорщик вообще отказывался понимать, как его угораздило угодить в такой переплет. Ведь, кажется, мог бы сообразить заранее, мог превидеть, что адрес рязанского инженера окажется подставой, а вот, поди ж ты, не сообразил! А не сообразил исключительно потому, что привык доверять Становому. Максим Юрьевич сказал, что надо съездить в Рязань и угомонить чересчур шустрого приятеля генерала Потапчука, инженера Игоря Корнеева, и Удодыч, старый дурень, сел за руль и поехал.

«Это все Становой, — подумал Удодыч, постепенно приходя в себя после первого шока. — Если тот парень, который всю дорогу путался у нас под ногами там, в горах, и впрямь такой крутой, каким кажется, то ему не было никакого резона называть свое настоящее имя и, тем более, адрес. Выдумывать паспортные данные из головы он тоже не рискнул — такие вещи можно очень легко проверить, достаточно одного звонка в домоуправление. Поэтому он, скорее всего, попросту залез в базу данных какого-нибудь ментовского компьютера и взял оттуда первое попавшееся имя. Это же элементарно! Но Становой, посылая Удодыча на это провальное дело, почему-то говорил так, словно был на сто процентов уверен в успехе. Интересно, откуда взялась такая уверенность?»

Инженер Корнеев тем временем, решив, как видно, не рисковать, не глядя нашарил позади себя дверной замок, повернул ключ, вынул его из скважины и опустил в карман брюк. Удодыч мысленно заскрипел зубами. Это был дьявольски удачный ход. Начни возиться с этим мозгляком, отнимая у него ключ, и старая корова, его теща, получит отличный шанс дозвониться в милицию, А если начать с тещи и телефона, инженер с дочкой наверняка поднимут такой гвалт, что в милицию непременно позвонят соседи. Вот ведь влип!

— Послушайте, — сказал Удодыч голосом человека, который пытается унять парочку разбушевавшихся сумасшедших, — не надо пороть горячку. Зачем звонить в милицию? То есть, если хотите, можете звонить, но вы же знаете наши органы! Пока они разберутся, что я не верблюд, полдня пройдет, а у меня неотложные дела. Кому от этого станет легче — вам, мне? Я же говорю, произошло обыкновенное недоразумение, и я не понимаю…

— Сейчас поймешь, — пообещала Вера Николаевна.

Не спуская с Удодыча глаз, она попятилась в комнату и на ощупь сняла трубку с телефонного аппарата. Аппарат был архаичный, с диском, и Удодыч через всю прихожую расслышал доносившееся из наушника комариное пение работающей линии. Вера Николаевна подвинула к себе аппарат и, близоруко щурясь, занесла над диском указательный палец. Удодыч сделал шаг в сторону двери, но инженер решительно заступил ему дорогу. Прапорщик вспомнил, что отделение милиции находится буквально в двух шагах отсюда, за углом, — он проезжал мимо него, направляясь сюда. Это обстоятельство как нельзя лучше объясняло неожиданную храбрость щуплого поборника технического прогресса: его теще достаточно было просто накрутить на диске две цифры, чтобы через минуту квартира наполнилась вооруженными ментами.

Это напоминало ночной кошмар — нелепый и бессмысленный. Удодыч никак не мог понять, почему эти двое так на него взъелись. А с другой стороны, что тут понимать? Баба — создание от природы безмозглое, у нее в голове больше одной мысли не помещается. И уж если этой старой кошелке втемяшилось, что перед ней квартирный вор, то она не успокоится, пока не сдаст его в милицию.

Существовало очень простое решение проблемы, и Удодыч понял, что настало время к нему прибегнуть. Он широко улыбнулся прямо в лицо старой стерве, непринужденным жестом вынул из-за пояса пистолет, свободной рукой притянул к себе все еще вертевшуюся поблизости Дашу, на всякий случай зажав ей ладонью рот, и приставил ствол к виску ребенка.

— Положи трубку, старая корова, — ласково сказал он Вере Николаевне. — А ты, козел, отопри дверь и отойди в сторонку.

Инженер Корнеев буквально на глазах покрылся смертельной бледностью. Вера Николаевна растерянно отвела от уха трубку и держала ее на весу, будто не зная, что с ней делать дальше.

— Подождите, — пробормотал Корнеев, — постойте. Отпустите ребенка, вы не можете…

— Могу, — заверил его Удодыч, — еще как могу. Но не хочу. И что вы за люди? Что я вам сделал, что вы ко мне привязались? Сказано же вам было — адресом ошибся. Милицию они вызовут!.. Молчать! — прикрикнул он на Веру Николаевну, которая открыла рот, — Продырявлю всех троих! Быдло тупое, совки полоумные… Ну ты, профессор! — обратился он к Корнееву. — Режь телефонный провод, быстро! Трубку оборви!

Корнеев бочком протиснулся мимо него в комнату, взял из руки остолбеневшей тещи телефонную трубку и двумя неумелыми рывками выдрал витой шнур из корпуса аппарата.

— Вот так, — сказал Удодыч, пятясь к двери и увлекая за собой Дашу. — И запомните, бараны: все хорошо в меру, в том числе и бдительность.

— Ребенка… — хрипло произнес Корнеев. В горле у него пересохло, он поперхнулся, сглотнул и повторил: — Ребенка отпустите.

— Она поедет со мной, — сообщил Удодыч, ногой приоткрывая дверь, — Немного покатается на машине. С ней ничего не случится, если вы не станете делать глупости. Заберете ее… Где бы вам ее забрать? Автобусную станцию на окраине знаете? Вот там она вас и подождет. И постарайтесь обойтись без фокусов. Если меня попытаются задержать, ребенку не поздоровится. Все ясно?

— Да, — сказал Корнеев, — ясно. Скажите, что вам от нас нужно?

Удодыч в сердцах сплюнул и выругался.

— Телевизор ваш хотел украсть, — с презрением сказал он. — Хобби у меня такое — всякий хлам коллекционировать. Господи, что за народ!

Девочку он высадил из машины на углу в двух кварталах от дома и даже дал ей кусок полиэтиленовой пленки — накрыться от дождя. Всю дорогу до Москвы Удодыч пытался понять, что же собственно произошло, но так ничего и не понял. Тем не менее, ощущение смутной угрозы, не дававшее ему покоя в последнее время, от этого странного происшествия только усилилось.



***



Выходя утром из дома, Федор Филиппович забыл в прихожей зонтик — не забыл, собственно, а просто не счел нужным брать его с собой. Служебная машина уже ждала его у подъезда, чтобы доставить прямиком к дверям дома на Лубянке, а вечером отвезти обратно, так что генерал не видел причины, по которой ему следовало таскать за собой зонтик, все время рискуя где-нибудь его оставить — если не в машине, то уж в кабинете наверняка.

С самого утра за окнами опять лило, как из ведра. Периодически дождь немного ослабевал, будто выдохшись, но почти сразу же припускал с новой силой. По мокрым стеклам текла серая вода, полдень больше напоминал сумерки, и на столе у Федора Филипповича весь день горела сильная лампа под старомодным зеленым абажуром. Ее резкий белый свет острыми бликами горел в гранях отмытой до скрипа хрустальной пепельницы, вызывая у генерала печальные воспоминания о не столь отдаленных временах, когда пепельница была полна окурков, а под зеленым абажуром лениво клубился табачный дым. Теперь пепельница годилась только на то, чтобы служить пресс-папье, да и то нечасто: стоявший на отдельном столике у окна современный компьютер с плоским жидкокристаллическим монитором раз и навсегда положил конец засилью бумажных сугробов на рабочем месте генерала Потапчука.

Сразу же после полудня в кабинете раздалась приглушенная трель мобильного телефона, Федор Филиппович по очереди ощупал все карманы пиджака, переворошил лежавшую на столе тощую стопку агентурных донесений, заглянул даже в верхний ящик стола, но дьявольская игрушка, словно в насмешку, оставалась невидимой, продолжая при этом терзать слух генерала надоедливым пиликаньем, «Прогресс, будь он неладен», — подумал Федор Филиппович, понемногу начиная свирепеть.

Такое случалось не в первый раз. Он никак не мог привыкнуть к мизерным размерам современных мобильников — изначально не слишком большие, они с каждым годом становились все миниатюрнее и легче, будто состязаясь в этом с карманными калькуляторами. Аппарат, которым Федор Филиппович пользовался сейчас, был подарен ему женой в день рождения и легко умещался у него поперек ладони. В результате генерал никак не мог заставить себя воспринимать эту пустяковину всерьез и постоянно засовывал ее в самые неожиданные места.

Телефон продолжал звонить. Поняв, что с наскока эту проблему не решить, Федор Филиппович перестал суетиться и попробовал на слух определить направление, откуда доносился звук. Впрочем, прекратив беспорядочные телодвижения, он сразу вспомнил, что перед уходом из дома бросил телефон в портфель. Портфель стоял под рукой, прислоненный к тумбе письменного стола. Федор Филиппович расстегнул замки, пошарил в недрах портфеля и, наконец, выудил оттуда миниатюрный аппарат, похожий на крупную морскую гальку. Чтобы попасть пальцем в мизерную кнопку соединения, ему пришлось хорошенько прицелиться. Выводящая из равновесия электронная мелодия оборвалась, генерал поднес трубку к уху и раздраженно бросил:

— Слушаю!

— Желаю здравствовать, Федор Филиппович, — раздался в трубке знакомый голос. — Что-то вы долго трубку не берете. Опять телефон искали?

— Чертова штуковина, — пожаловался генерал. — И нечего смеяться. Подумаешь, блеснул проницательностью! Новости есть?

— Сколько угодно, — сказал Глеб Сиверов. — Я прямо как древний мореход, вернувшийся из путешествия за семь морей, набит удивительными историями по самую макушку. Хотите послушать?

— Не откажусь, — сдержанно ответил генерал.

Он откинулся на спинку кресла, испытывая облегчение от звуков этого знакомого голоса. Глеб отсутствовал полторы недели, и на протяжении всего этого времени генерал чувствовал себя очень неуютно. Он не знал, на какой стадии находится затеянное Слепым расследование, не знал, куда он уехал, чем занимается и жив ли вообще. На драгоценную генеральскую жизнь больше никто не покушался, но Федор Филиппович сильно подозревал, что вынесенный ему смертный приговор не отменен, а лишь отсрочен на какое-то время. Он не привык беспомощно торчать у всех на виду, как подсадная утка, дожидаясь выстрела в затылок, а Глеб все никак не звонил, как будто его и впрямь больше не было в живых, И вот, наконец, он объявился, как всегда, неожиданно, и, судя по голосу, его поездка оказалась результативной.

Они договорились о встрече через час. Генерал отключил связь и начал собираться. Уже стоя в дверях кабинета, он вдруг вспомнил об оставшемся дома зонте и мысленно обругал Глеба: надо же ему было объявиться именно сегодня, в такую собачью погоду!

Впрочем, такая погода держалась уже не первую неделю. Оптимисты находили в ней даже определенные преимущества: по крайней мере, дымом на улицах Москвы не пахло, торфяники погасли и начали мало-помалу возвращаться в свое первозданное состояние — то есть превращаться в болота. Федор Филиппович вспомнил, что в разгар торфяных пожаров слышал о чьем-то гениальном проекте: некий кабинетный теоретик из МЧС предлагал искусственно заболотить торфяники путем закачивания в них миллионов тонн воды — то есть, попросту говоря, установить по периметру пожарные машины и сутками лить воду, пока дымящаяся пустыня не превратится в болото. Генерал покачал головой: эту бы энергию да на мирные цели!..

Федор Филиппович пересек кабинет, немного сдвинул в сторону шелковую занавеску и выглянул в окно. На улице лило, машины проносились по Лубянке в вихре грязных брызг, отражения включенных габаритных огней дрожали и ломались в рябом зеркале мокрого асфальта. Генерал поежился и опустил штору. Вызывать машину не хотелось, да и бесполезно это было: не станешь же подкатывать к подъезду, в котором находится конспиративная квартира Слепого, на служебной «Волге»! А по такому дождю, что сто метров, что десять километров — все едино. Трех шагов пройти не успеешь, а на тебе уже не останется ни одной сухой нитки.

Спохватившись, он вернулся к письменному столу, обогнул его и отодвинул в сторону декоративную панель стены. В нише тускло поблескивала массивная стальная дверца сейфа. Генерал набрал код, отпер ключом ригельный замок, повернул рукоятку, и дверца бесшумно отошла. Федор Филиппович достал из сейфа пистолет, проверил обойму, поставил оружие на предохранитель и спрятал в карман пиджака. Карман сразу же отвис, оттянутый книзу тяжелой железкой, Потапчук с лязгом захлопнул дверцу и поставил панель на место. Генерал сомневался, что успеет воспользоваться пистолетом в случае нападения. Реакция уже стала не та, да и здоровье вызывало определенные опасения. А что, если сердечный приступ застигнет его прямо на улице, в толпе, с заряженным стволом в кармане пиджака? Народ-то разный бывает! Кто-то станет помогать упавшему пожилому человеку, а кто-то под шумок проверит его карманы, и пойдет гулять по рукам очередной неучтенный ствол…

По этой же причине Федор Филиппович с некоторых пор избегал садиться за руль автомобиля. Старики, разъезжающие по улицам за рулем своих персональных авто, уже давно казались ему потенциальными убийцами. Движение в Москве сумасшедшее, скорости бешеные, и машина, водитель которой вдруг потерял сознание в самой гуще несущегося по Новому Арбату транспортного потока, автоматически превращается в смертоносный снаряд огромной разрушительной силы.

Все это было так, но, вернувшись с Черного моря, Федор Филиппович стал брать с собой пистолет. Брал он его не всегда — когда вспоминал, тогда и брал. Сейчас вот вспомнил, взял, и сразу на душе стало спокойнее. Мало ли что может приключиться по дороге от Лубянки до Арбата!

Неопределенность измучила Федора Филипповича, словно больной зуб. Поначалу он терялся в догадках, не в силах понять, каким образом организаторы покушения вышли на него. Ведь он приехал на побережье инкогнито, в сугубо частном порядке, и в Москве о цели его поездки не знала ни одна живая душа. На курорте он вел себя тихо, ни во что не вмешиваясь — ходил на пляж, сидел на веранде, пил молодое вино и закусывал виноградом. Кому же понадобилось в него стрелять? Кто мог догадаться, что тихий курортник пенсионного возраста на самом деле не тот, за кого себя выдает?

Как-то, сидя дома за завтраком, Федор Филиппович неожиданно выронил вилку и застыл, как громом пораженный. Становой! Когда Глеб назвал ему фамилию командира спасателей, она показалась генералу смутно знакомой, и только сейчас он вспомнил, что когда-то знавал подполковника ФСБ Максима Станового. Кажется, с ним вышла какая-то некрасивая история, и он вынужден был уйти в отставку.

Что ж, пожилой генерал мог не вспомнить молодого подполковника, с которым сталкивался всего пару раз. Зато подполковник, встретившись с ним на улице, наверняка узнал его и сделал для себя соответствующие выводы из этой встречи. То есть мог сделать, если испытывал в этом потребность. И чем больше Федор Филиппович об этом думал, тем сильнее ему казалось, что Становой — самая подходящая кандидатура на роль подозреваемого.

Генерал запросил в архиве личное дело подполковника Станового и изучил его от корки до корки. Да, Максим Юрьевич обладал всеми качествами, необходимыми для того, чтобы организовать эту аферу. Он был решителен и смел в своих поступках и мыслях, и выданные в разные годы разными людьми служебные характеристики на офицера Станового среди прочих его качеств неизменно упоминали богатую фантазию. Служебная характеристика — документ в достаточной степени формальный, и нужно обладать по-настоящему незаурядной фантазией, чтобы это, несерьезное на первый взгляд, качество было замечено начальством и внесено в официальную характеристику.

Словом, Становой был одним из тех людей, которые могут бесконечно долго кружить под самым носом у неповоротливого монстра силовых ведомств, охраняющего сладкий бюджетный пирог, — уворачиваться, финтить, дергать за усы, не забывая при этом все время отщипывать от пирога кусочек за кусочком. К тому же, у Максима Юрьевича имелся к упомянутому монстру небольшой личный счет — небольшой с точки зрения монстра, но для самого Станового наверняка огромный. Государство, которому Максим Становой бескорыстно и недурно служил верой и правдой на протяжении многих лет, отплатило ему презрением, так что сохранять лояльность по отношению к нему у Станового причин не было.

В то же время Федор Филиппович отлично сознавал, что все это обыкновенные домыслы. Нужно быть законченным параноиком, чтобы на основании домыслов и туманных косвенных улик отправить на тот свет живого человека — умного, симпатичного и, между прочим, приносящего людям немалую пользу на своем новом рабочем месте. Находясь в районе стихийного бедствия на Черноморском побережье, Федор Филиппович имел отличную возможность оценить стиль работы Максима Станового и убедиться, что работник он незаменимый.

Он позаимствовал зонтик у своего адъютанта, ответив на его недоуменное: «Зачем?» коротким и исчерпывающим: «Надо». Спускаясь по лестнице, Федор Филиппович мысленно потешался над собой: как хорошо быть генералом! Можно ничего не объяснять — по крайней мере, подчиненным. А бедняга подполковник теперь до конца дня будет сидеть за своим столиком в приемной и ломать голову: зачем это шефу понадобился его зонт, когда он может в любой момент вызвать служебную машину?

До Арбата генерал добрался на метро. Когда он вошел в подъезд дома, где находилась конспиративная квартира Слепого, брюки у него были мокры до колен, в туфлях едва ли не хлюпало, а левый рукав пиджака заметно потяжелел от пропитавшей его воды, несколько уравновесив оттягивавший правый карман пистолет.

Преодолевая последний лестничный марш, Федор Филиппович услышал, как наверху щелкнул отпираемый замок. Звук был знакомый, генерал посмотрел на часы и убедился, что пришел минута в минуту. Дверь квартиры распахнулась, и на пороге, улыбаясь Федору Филипповичу, появился Глеб. Из прихожей тянуло смешанным ароматом хорошего кофе и дорогого табака. Это был персональный запах Глеба Сиверова, надолго пропитывавший любое место, где тот проводил хотя бы сутки. Вместе с запахом из глубины квартиры мягкими волнами плыла негромкая музыка. Весьма посредственно разбиравшийся в классике Потапчук почему-то решил, что это Григ, хотя ни за какие деньги не сумел бы обосновать свое решение.

— Раздевайтесь, Федор Филиппович, — сказал Глеб, принимая у генерала мокрый зонт и ставя его на просушку в угол прихожей. — Вам надо обсохнуть. Может быть, ванну примете? Сделаем погорячее. А?..

— А ты мне спинку потрешь? — ворчливо спросил генерал, отдавая ему мокрый пиджак.

Сиверов взял пиджак и удивленно приподнял брови, почувствовав его вес. Генерал мысленно закряхтел от досады: он совсем забыл про лежавший в кармане пистолет. Впрочем, Глеб ничего не сказал, ограничившись тем, что аккуратно пристроил пиджак на змеевике в ванной. Пиджак повисел секунду и начал сползать, норовя свалиться на пол. Слепой вопросительно посмотрел на Потапчука.

— Давай, давай, — проворчал Федор Филиппович, — вынимай. А то разводишь дипломатию, как не родной…

Глеб запустил руку в карман генеральского пиджака, вынул оттуда тяжелую черную «беретту» и небрежно положил на полочку под зеркалом. Рядом с наполовину выжатым тюбиком зубной пасты и флаконом дорогого одеколона громоздкий пистолет смотрелся, мягко говоря, странно. Впрочем, в этой квартире странным было все, начиная с ее жильца и кончая, наверное, последним тараканом. Подумав об этом, Потапчук развеселился: в самом деле, здешние тараканы обладали таким уровнем информированности, что запросто могли бы написать политические детективы или выступить по телевидению с сенсационными разоблачениями.

Войдя в комнату, Глеб первым делом выключил музыку. Это окончательно убедило генерала в том, что разговор предстоит серьезный. Пока Федор Филиппович устраивался в своем любимом кресле, Глеб нырнул в шкафчик и поставил на низкий столик перед ним пузатую бутылку матового стекла и две рюмки.

— Вот, — немного оживившись, одобрительно сказал генерал, — это другое дело. А ты говоришь, ванну…

— Я просто предоставил вам свободу выбора, — сказал Глеб, усаживаясь в кресло напротив.

Потапчук фыркнул.

— Тоже мне, выбор, — сказал он. — Какой же русский, выбирая между ванной и коньяком, отдаст предпочтение ванне? Чего тут выбирать?!

— Ваша правда, — согласился Слепой. — Банька и коньячок — понятия взаимодополняющие.

— Вот именно. Ладно, хватит дразнить. Я уж и забыл, когда в последний раз по-настоящему парился. Поэтому не трави душу. Лучше расскажи, где тебя носило. Ты узнал что-нибудь про этого Ляшенко?

— Как ни странно, да, — сказал Глеб, наполняя рюмки. На его губах блуждала задумчивая полуулыбка. — С этим Ляшенко получается интересное кино, Федор Филиппович. Все-таки надо признать, что полицейское государство имеет определенные преимущества. По крайней мере, найти человека в таком государстве бывает легче. Все более или менее важные учреждения находятся под постоянным контролем, и, как сказал поэт, «на каждого месье имеется досье». Надо только знать, где эти досье искать. В общем, удостоверение сотрудника ФСБ мне очень пригодилось. Уж не знаю, проверяли они, работает ли на Лубянке капитан Молчанов, или не проверяли…

— Проверяли, — вставил генерал. — Можешь быть спокоен, тут они сыграли по правилам. Внутренняя безопасность у них на высоте, и бюрократов тоже хватает.

— А где их не хватает? Эту тараканью породу никаким дустом не вытравишь… Ну, так вот, с помощью местных коллег мне удалось довольно быстро вычислить нашего Ляшенко. Выяснились очень любопытные вещи. Артур Вениаминович Ляшенко действительно жил и работал в Минске. Старший научный сотрудник Института Погоды — как вам это нравится?

— Погоды? Гм…

— Именно погоды! И, что самое интересное, он там не просто бумажки перекладывал и зарплату получал, а действительно всерьез работал над проблемой управления климатическими явлениями…

— Отдает фантастикой, — заметил генерал. — Вернее, шарлатанством.

— А где ваш мобильник? — парировал Глеб. — В кармане? В портфеле? Лет двадцать назад мысль, что телефонный аппарат можно носить в нагрудном кармане летней рубашки, не приходила в голову даже фантастам. А о контроле над климатом люди думают уже не один десяток лет. В конце концов, расстреливать дождевые тучи на дальних подступах к городу мы умеем уже давным-давно. Следующий шаг — доставка туч туда, где нужен дождь, — напрашивается сам собой. Так вот, сотрудники лаборатории, которой заведовал Ляшенко, утверждают, что он эту проблему решил, причем решил настолько успешно, что вся его установка умещалась буквально в паре ящиков среднего размера. Представляете? Допустим, у вас засуха, или лесной пожар, или, как было этим летом, горят торфяники. Техника ломается, ее не хватает, люди валятся с ног от усталости, бюджетные деньги вылетают в трубу… И тут появляется господин Ляшенко со своей установкой, разворачивает антенны, подает ток, а потом садится в сторонке, покуривает, попивает чаек и следит за тем, чтобы установку не свистнул какой-нибудь бомж. Больше от него ничего не требуется, ближайший к месту действия циклон придет сам, как котик, которого поманили рыбкой. И все! Техника стоит в ангарах, люди отдыхают, а дождик, вместо того, чтобы вымачивать на корню какие-нибудь несчастные посевы, заливает наш пожар.

— Я же говорю, фантастика, — буркнул Потапчук.

— Воплощенная в жизнь, Федор Филиппович! Вы что, не верите в технический прогресс?

— Глупо не верить собственным глазам. Однако… Ладно, леший с ним, с прогрессом. Так что с ним стало, с этим твоим изобретателем?

— Как — что? Вы же знаете, его убили.

Потапчук закряхтел, демонстрируя неудовольствие. Глеб улыбнулся и подлил ему коньяка. Себе он наливать не стал, ограничившись тем, что закурил сигарету.

— Время сейчас сложное, — посетовал он. — Для всех сложное, а для науки и подавно. Финансирование сами знаете, какое, а новые технические разработки требуют солидных капиталовложений. С одной стороны, это подстегивает изобретателей, заставляет изыскивать внутренние резервы и из всех возможных решений находить не самые эффектные, а самые экономичные. Голь на выдумки хитра, одним словом. Ляшенко, как законопослушный гражданин, пошел вторым путем. Не знаю, почему его установкой не заинтересовались на родине, но там, у себя, он спонсоров не нашел. И тут, как нарочно, вокруг Москвы загораются торфяники, средства массовой информации трубят об этом на весь свет, и наш изобретатель решает попытать счастья по соседству. Он связывается с МЧС России, и там, насколько я понял, его принимают с распростертыми объятиями. Ляшенко упаковывает установку, оформляет отпуск за свой счет, отбывает в Москву, и с тех пор о нем ни слуху, ни духу. День отправления, кстати, совпадает с датой, указанной на билете, который мне посчастливилось найти. Так что можете не сомневаться, наш покойник — это он и есть.

— Ничего не понимаю, — проворчал генерал. — Ехал в Москву, а оказался вон где… Его что, в самом деле чеченцы похитили?

— Да нет, конечно. В Москве он был, и с МЧС у него была горячая взаимная любовь — во всяком случае, поначалу. Там, в Минске, кто-то из его коллег обмолвился, что видел Артура Вениаминовича в выпуске новостей на первом канале. Я взял на себя смелость сразу же по возвращении в Москву наведаться в Останкино, и мне удалось убедить тамошних чрезвычайно занятых волосатиков порыться в своем архиве. Честно говоря, на быстрый успех я не рассчитывал, но мне повезло. Взгляните-ка.

Он извлек откуда-то видеокассету в пластиковом чехле без надписи, втолкнул ее в приемную щель видеомагнитофона и включил телевизор. На экране возникла довольно бесцветная личность с унылой грушевидной физиономией, вяло и косноязычно излагавшая общий принцип работы установки, которую она именовала «генератором туч». Генерал поморщился, слегка покоробленный этим словосочетанием, как будто и впрямь позаимствованным из старого фантастического романа, но в следующее мгновение камера дала общий план, и он напрочь позабыл о генераторе, увидев на экране знакомое лицо.

Лицо это, виденное генералом в, последний раз на старой фотографии в личном деле, почти совсем не изменилось, если не считать прически и нескольких пятен копоти на лбу и щеках. Устало и сдержанно улыбаясь, с экрана на Федора Филипповича смотрел Максим Юрьевич Становой, собственной персоной. Это было так неожиданно, что Потапчук не сдержался и с чувством помянул чью-то мать.

Глеб, откинувшись на спинку кресла и дымя сигаретой, наслаждался произведенным эффектом. Дав генералу досмотреть коротенький сюжет до конца, он выключил телевизор, вынул из видеомагнитофона кассету и убрал ее обратно в пластиковый чехол.

— Ну как вам кино?

Потапчук пожал плечами.

— Еще древние римляне сказали: если боги хотят кого-то наказать, они первым делом лишают его разума. Ей-богу, он совсем рехнулся!

Теперь настала очередь Глеба пожимать плечами.

— Отчего же? Ведь он наверняка считает себя гением. А гению все позволено. На кого ему оглядываться, кого бояться? Кто его окружает? Карьеристы, бездари, бюрократы, тупое жадное ворье, в лучшем случае — честные, но недалекие трудяги. При таком раскладе немудрено слегка расслабиться, допустить ошибку-другую — дескать, все равно никто не заметит.

— Не знаю, Глеб Петрович, — с сомнением произнес генерал. — Ну не знаю! Честно говоря, до этого момента я подозревал именно Станового. Но этот репортаж уличает его настолько явно, что кажется подстроенным нарочно. Ну как будто кто-то организовал все так, чтобы подозрение пало на вполне определенного человека. Кстати, ты оказался прав. Этого твоего рязанского двойника, инженера Корнеева, в самом деле пытались прощупать, причем как-то очень неловко. Что получается? Сначала Ляшенко и эта видеозапись, а потом нападение на инженера, фамилию и адрес которого ты продиктовал Становому лично. У меня такое ощущение, что кто-то специально подбрасывает нам улики, косвенно указывающие на Станового. Как знать, может быть, билет, который ты нашел, оказался в кармане убитого вовсе не случайно?

— Ну, Федор Филиппович! — возмутился Глеб. — Это вы уже, извиняюсь, загнули. В таком случае труп лежал бы на виду. Я наткнулся на него действительно по чистой случайности. Да и билет был не в кармане, а за подкладкой — провалился в дырку. Что же, по-вашему, кто-то нарочно подослал туда голодную собаку, чтобы она показала мне, где надо рыть?

Галина Михайловна Якименко

— Насколько я понял из твоего рассказа, — возразил генерал, — одна рука убитого торчала снаружи. Откуда ты знаешь, собака ее выкопала, или так было с самого начала? Может быть, расчет делался вовсе не на тебя, а на членов следственной комиссии, и кто-то теперь ломает голову, пытаясь понять, почему Становой до сих пор на свободе.

Излучение души

— Слишком сложно, — сказал Глеб.

— Зато твоя версия чересчур проста. Складывается впечатление, что ты торопишься спустить курок. Я понимаю, Глеб, у тебя в этом деле личный интерес, но, на мой взгляд, окончательные выводы делать рано.

«Каким ты был, таким ты и остался…» (из песни)
— Кстати, насчет инженера, — сказал Глеб, уходя от бесполезного спора. — Надеюсь, он не пострадал? Было бы очень неприятно узнать, что моя маскировка стоила кому-то жизни.

СОЛНЦУ МОЛОДОСТИ — Л. с нежностью, ПОСВЯЩАЮ
* * *

— Отделался легким испугом, — сказал генерал. — Насколько я понял из сообщения рязанских коллег, его хотели застрелить, но, когда киллер увидел свою жертву, ему стало ясно, что вышла ошибка. Этот Корнеев вдвоем с тещей его чуть было в милицию не сдал. Киллер насилу ноги унес.



Ты зажег меня, словно свечу,
Чиркнув спичкой о край коробка…
И теперь я горю и хочу
Жить, ведь жизнь моя стала легка!


Счастье солнцем наполнило дом,
Радость вышла на смену беде!..
Я горю для тебя, но теплом
Согреваю вокруг всех людей…

4 апреля 2008 г.


— Чепуха какая-то, — развел руками Глеб. — А как он выглядел, этот киллер?

— Около пятидесяти лет, среднего роста, коренастый. Заика.

Сиверов хмыкнул и снова наполнил рюмки, не забыв на этот раз и себя.

— Это надо отметить, — сказал он.

Немо горит в окне огонек; Звезды немы. Где мы, когда человек одинок? Где мы? Где мы, когда он, уставясь во тьму, Ищет совета? Где мы, чтоб вовремя выйти к нему, Ждущему где-то? Сколько раз мы с тобою клялись В чуткости к другу? Что же ты далью счел эту близь, Спрятал за спину руку? Взял да забился в свой уголок, Пишешь поэмы… Где мы, когда человек одинок, Где мы?.. Лев ОЗЕРОВ


— Что именно?

ОБ АВТОРЕ

— То, что круг постепенно сужается. Вы, случайно, не помните, как в день вашего приезда на побережье какой-то тип попросил у вас огня? Ну же, Федор Филиппович, напрягите свою профессиональную память!