* * *
— Отдает фантастикой, — заметил генерал. — Вернее, шарлатанством.
Разгораются стожары — многозвонные пиры, гремлют кованные чары и роняют янтари. И по бархату струится светловейное вино; свищут огненные птицы в самоцветное окно, ветви яростно качают
взад-вперед, взад-вперед…
расплетают, заплетают ворожейный хоровод. Зазвенели колокольцем зорь венки.
Зорь венки вьются в кольца, кольца — в кольца, колоколятся вьюнки.
Кто уловит, кто поймает переливную кайму?
— Жаро-птицы только знают, да не скажут никому.
Знают только жаро-птицы, никому не говоря, ждут, когда испепелится раскаленная заря. А царевне спится.
Снится —
золотою вереницей тонут в море якоря.
— А где ваш мобильник? — парировал Глеб. — В кармане? В портфеле? Лет двадцать назад мысль, что телефонный аппарат можно носить в нагрудном кармане летней рубашки, не приходила в голову даже фантастам. А о контроле над климатом люди думают уже не один десяток лет. В конце концов, расстреливать дождевые тучи на дальних подступах к городу мы умеем уже давным-давно. Следующий шаг — доставка туч туда, где нужен дождь, — напрашивается сам собой. Так вот, сотрудники лаборатории, которой заведовал Ляшенко, утверждают, что он эту проблему решил, причем решил настолько успешно, что вся его установка умещалась буквально в паре ящиков среднего размера. Представляете? Допустим, у вас засуха, или лесной пожар, или, как было этим летом, горят торфяники. Техника ломается, ее не хватает, люди валятся с ног от усталости, бюджетные деньги вылетают в трубу… И тут появляется господин Ляшенко со своей установкой, разворачивает антенны, подает ток, а потом садится в сторонке, покуривает, попивает чаек и следит за тем, чтобы установку не свистнул какой-нибудь бомж. Больше от него ничего не требуется, ближайший к месту действия циклон придет сам, как котик, которого поманили рыбкой. И все! Техника стоит в ангарах, люди отдыхают, а дождик, вместо того, чтобы вымачивать на корню какие-нибудь несчастные посевы, заливает наш пожар.
* * *
— Я же говорю, фантастика, — буркнул Потапчук.
За болотиной над бором злой единой тур пропорот. Развалились
черева, забагрили дерева. Сукровятся кровотеки, помутнело турье
око. За горою сгинул рыжий, слюнным медом раны лижет.
И в закате али жухнут, на болоте кочки пухнут, на трясине зобит
выпь, шею старый сыч топорщит — и под мохом долгой корчей
прокатилась перегибь.
Разбугрилась. В корень трухлый выворачивает пень.
Пылью вызернилась тень. Расскочилась…
Из-под елки заморгали в чаще колкой крысорылые старухи.
Серым дымом просквозили; мимо, мимо зарябили. Друг за другом
шмыгом, шмыгом;
перепрыгом;
кругом, кругом.
В чаще пряжу заметали, цепят, вяжут, где попало… Пухнет серая
кудель, — потянулась к ели ель.
Засигали в тине мыши, скачут выше, выше, выше; цепят в нити
когти-ногти; вертлюгами ходят локти, нить за нитью гонят, гонят;
мотылятся веретена, пляшут сонные ужи, за —
плетаются гужи, ткутся пыльные мережи; нет
ни ели, ни березы, нет ни лесу, ни полян…
Стал туман…
Стал туман…
Все опутал белый лен… Ткется, вьется, льется сон. Серебрится
дальний звон. Не мигая, светит пень. Шевелиться
лень.
— Воплощенная в жизнь, Федор Филиппович! Вы что, не верите в технический прогресс?
* * *
— Глупо не верить собственным глазам. Однако… Ладно, леший с ним, с прогрессом. Так что с ним стало, с этим твоим изобретателем?
— Как — что? Вы же знаете, его убили.
У царевны жемчуга помутились с позолотой, кажут месяцы рога,
квачут жабы на болоте. Ярой медью в молоке вьются бешеные змеи,
изумруды вдалеке на корягах заревеют, и кивают и цветут
неразгаданные травы…
Гремлют чары. Вперекрут льются хмёльные отравы.
Бархат, бархат,
яркий, рдяный,
мучит очи.
Спится.
Снится — кто-то пьяный, темный, хрип-
лый ловит огненную птицу, навалился и хохочет… щиплет…
Стали каркать, каркать птицы, завертелись огневицей, мечут
пламя.
Это — знамя в алой сече рвут и вдоль и поперек.
Чьи-то наковальни-плечи разломили потолок…
Помоги:
в жестоком споре грозен враг.
На столе тупой кулак
скатерть порет.
Тускнет золото. В угаре стервенеют чьи-то хари;
в сапе, храпе корчат лапы… Захлестнуло свалом драку-ребролом,
мчатся тени-раскоряки кувырком. Лбом — в лоб
(костедроб).
Хруп,
хряст
(зуб
в хрящ)
Месят в черной лихорадке кулаки, чешут чертову присядку го-
паки.
— От звериного оскала
не уйдешь. —
Отсверкало жало вкось… нож — в кровь… стены — в крик…
тени прыг
врозь…
В уголках дробно крестятся: не вставать молодому месяцу с го-
лубых ковров…
Потапчук закряхтел, демонстрируя неудовольствие. Глеб улыбнулся и подлил ему коньяка. Себе он наливать не стал, ограничившись тем, что закурил сигарету.
* * *
— Время сейчас сложное, — посетовал он. — Для всех сложное, а для науки и подавно. Финансирование сами знаете, какое, а новые технические разработки требуют солидных капиталовложений. С одной стороны, это подстегивает изобретателей, заставляет изыскивать внутренние резервы и из всех возможных решений находить не самые эффектные, а самые экономичные. Голь на выдумки хитра, одним словом. Ляшенко, как законопослушный гражданин, пошел вторым путем. Не знаю, почему его установкой не заинтересовались на родине, но там, у себя, он спонсоров не нашел. И тут, как нарочно, вокруг Москвы загораются торфяники, средства массовой информации трубят об этом на весь свет, и наш изобретатель решает попытать счастья по соседству. Он связывается с МЧС России, и там, насколько я понял, его принимают с распростертыми объятиями. Ляшенко упаковывает установку, оформляет отпуск за свой счет, отбывает в Москву, и с тех пор о нем ни слуху, ни духу. День отправления, кстати, совпадает с датой, указанной на билете, который мне посчастливилось найти. Так что можете не сомневаться, наш покойник — это он и есть.
Ой, моя родина,
звень — серебрень…
Золоторогий
упал олень.
В черные своры сбились псы, рог завитой теребят овсы.
Бороду выбрал туман из озер,
фыркнул конь.
Догорел костер.
«Новь». VIII. Таллин. 1935
— Ничего не понимаю, — проворчал генерал. — Ехал в Москву, а оказался вон где… Его что, в самом деле чеченцы похитили?
«Дни и ночи — только ожиданье…»
— Да нет, конечно. В Москве он был, и с МЧС у него была горячая взаимная любовь — во всяком случае, поначалу. Там, в Минске, кто-то из его коллег обмолвился, что видел Артура Вениаминовича в выпуске новостей на первом канале. Я взял на себя смелость сразу же по возвращении в Москву наведаться в Останкино, и мне удалось убедить тамошних чрезвычайно занятых волосатиков порыться в своем архиве. Честно говоря, на быстрый успех я не рассчитывал, но мне повезло. Взгляните-ка.
Дни и ночи — только ожиданье,
Знаменья и раны, но нельзя
Опустить тоскующие длани,
Позабыть, не видеть, как скользят,
Стеклами сверкая на закате.
Черные, глухие поезда…
Может быть, давным-давно когда-то
Кто-то также понял: навсегда.
И не мог земную, злую жажду
Утолить и превозмочь.
Горе всем, кто в ясный день однажды
Навсегда почувствовал ночь.
«Меч». 11.X. 1936
Он извлек откуда-то видеокассету в пластиковом чехле без надписи, втолкнул ее в приемную щель видеомагнитофона и включил телевизор. На экране возникла довольно бесцветная личность с унылой грушевидной физиономией, вяло и косноязычно излагавшая общий принцип работы установки, которую она именовала «генератором туч». Генерал поморщился, слегка покоробленный этим словосочетанием, как будто и впрямь позаимствованным из старого фантастического романа, но в следующее мгновение камера дала общий план, и он напрочь позабыл о генераторе, увидев на экране знакомое лицо.
Лицо это, виденное генералом в, последний раз на старой фотографии в личном деле, почти совсем не изменилось, если не считать прически и нескольких пятен копоти на лбу и щеках. Устало и сдержанно улыбаясь, с экрана на Федора Филипповича смотрел Максим Юрьевич Становой, собственной персоной. Это было так неожиданно, что Потапчук не сдержался и с чувством помянул чью-то мать.
ПСКОВ
Глеб, откинувшись на спинку кресла и дымя сигаретой, наслаждался произведенным эффектом. Дав генералу досмотреть коротенький сюжет до конца, он выключил телевизор, вынул из видеомагнитофона кассету и убрал ее обратно в пластиковый чехол.
С высоких круч забытые века
Глядятся разоренными кремлями
В ручной разлив, и, башенными снами
Утомлена, задумалась река.
На ясный запад жаркие кресты
Возносят светлые, как облака, соборы;
И щурится в садах вечерний город,
Благовестит заречный монастырь.
О, свете тихий, юность отцвела,
И зреют дни, чтобы прейти… Не так ли
Спадают в воду розовые капли
С задумчивого, легкого весла.
«Современные записки». 1936. Т. 61
— Ну как вам кино?
Потапчук пожал плечами.
ПОСАДСКАЯ
— Еще древние римляне сказали: если боги хотят кого-то наказать, они первым делом лишают его разума. Ей-богу, он совсем рехнулся!
Теперь настала очередь Глеба пожимать плечами.
Ввечеру над улицей
Ухают гармоники;
Слушают и щурятся
У заборов домики,
Монастырски маковки,
Облака баранками, —
Где-то парень-лакомка
Пристает к белянке:
— Не намолишь младости
Бабьими вечернями.
Только ведь и радости
С милым за сиренями.
Ты, как сымет зоренька
Алу опоясочку,
Выходи со дворика
За калитку, ясочка. —
Закудрил кадрилями,
Пышет черным полымем:
Как взмахнула крыльями —
Потеряла голову.
— Эх, вы, гуси-лебеди,
Жулики посадские.
Петь бы вам обедни
Голосами сладкими.
Сны мои дремучие —
Вовсе нету просыпу, —
Закружусь, замучаюсь.
Нагуляюсь досыта. —
Не гудит гармоника,
Не трещат кузнечики:
В сумраке тихонько
Скрипнуло крылечко…
Вот уж по задворкам
Петухи скликаются,
Журавли с ведерками
По воду склоняются,
И собрался к ранней
В звоны бить Афонюшка,
Охнула в тумане,
Разлилась гармонюшка.
«Вышгород». 1999. № 6
— Отчего же? Ведь он наверняка считает себя гением. А гению все позволено. На кого ему оглядываться, кого бояться? Кто его окружает? Карьеристы, бездари, бюрократы, тупое жадное ворье, в лучшем случае — честные, но недалекие трудяги. При таком раскладе немудрено слегка расслабиться, допустить ошибку-другую — дескать, все равно никто не заметит.
ГОРОДИЩЕ
— Не знаю, Глеб Петрович, — с сомнением произнес генерал. — Ну не знаю! Честно говоря, до этого момента я подозревал именно Станового. Но этот репортаж уличает его настолько явно, что кажется подстроенным нарочно. Ну как будто кто-то организовал все так, чтобы подозрение пало на вполне определенного человека. Кстати, ты оказался прав. Этого твоего рязанского двойника, инженера Корнеева, в самом деле пытались прощупать, причем как-то очень неловко. Что получается? Сначала Ляшенко и эта видеозапись, а потом нападение на инженера, фамилию и адрес которого ты продиктовал Становому лично. У меня такое ощущение, что кто-то специально подбрасывает нам улики, косвенно указывающие на Станового. Как знать, может быть, билет, который ты нашел, оказался в кармане убитого вовсе не случайно?
Валуны сидят по косогорам,
Облака задумались в озерах.
А под вольной кручей новый стан
Ставит племя шумное славян.
Топоры стучат в дыму смолистом,
Стали срубы, и блестят мониста.
Сомневалась на болоте чудь:
— «Не пропасть бы с ними как-нибудь».
От морской волны и лютой бури
Уходил в озера как-то Рюрик.
Плыл и видит: вот он — новый град.
Мужики веселые сидят
И такие здесь творят кудесни, —
Что ни день — сказание и песни.
«Стой, варяги». Вылезли. И вот,
Сам вступает с ними в хоровод.
И с тех пор прошли уж сотни лет,
А пестрее хоровода нет,
Песни звонче. Радости хмельней.
Чем у нас меж сосен и камней.
— Ну, Федор Филиппович! — возмутился Глеб. — Это вы уже, извиняюсь, загнули. В таком случае труп лежал бы на виду. Я наткнулся на него действительно по чистой случайности. Да и билет был не в кармане, а за подкладкой — провалился в дырку. Что же, по-вашему, кто-то нарочно подослал туда голодную собаку, чтобы она показала мне, где надо рыть?
«Девушка иль женщина, на голос…»
— Насколько я понял из твоего рассказа, — возразил генерал, — одна рука убитого торчала снаружи. Откуда ты знаешь, собака ее выкопала, или так было с самого начала? Может быть, расчет делался вовсе не на тебя, а на членов следственной комиссии, и кто-то теперь ломает голову, пытаясь понять, почему Становой до сих пор на свободе.
Девушка иль женщина, на голос
Отзовись — святою девой будешь.
Круто взмыл над головою молот,
Покачнулись каменные судьбы.
И трава в недвижьи шевелится,
Потянули вяжущие ветры;
Это значит — время мне молиться,
Это значит — кто-то ищет жертвы.
Может быть, сейчас еще не сгину —
Отгрызусь, кусачая собака.
Хочется, чтоб так вот, без причины
Кто-нибудь, хоть издали, заплакал.
— Слишком сложно, — сказал Глеб.
«Ныне веселые волны вздымают зеленые кровли…»
— Зато твоя версия чересчур проста. Складывается впечатление, что ты торопишься спустить курок. Я понимаю, Глеб, у тебя в этом деле личный интерес, но, на мой взгляд, окончательные выводы делать рано.
Ныне веселые волны вздымают зеленые кровли,
И, задыхаясь в чахотке, ломится желтое небо.
В пляске, подобной недвижью, и в шуме, подобном безмолвью.
Явлена та темнота, из которой неведомый невод
Души вознес к бытию в этом мире.
Не так же ли разве
В ветре мертвеющих слов, мгновение вечностью мнящих,
Буйно мятутся народы, родятся и падают царства, —
Всюду клокочущий взлет, в скольженье и срыв преходящий.
Плеск торжествующих толп, и грохот внезапных боев.
Но чем бурнее событья кипят и друг друга торопят,
Чем оглушительней спор — тем громче молчанье Твое
И неподвижнее Лик, отраженный в последнем потоке.
«Вышгород». 1994. № 3
— Кстати, насчет инженера, — сказал Глеб, уходя от бесполезного спора. — Надеюсь, он не пострадал? Было бы очень неприятно узнать, что моя маскировка стоила кому-то жизни.
«Мой смертный час, далек ли он?..»
— Отделался легким испугом, — сказал генерал. — Насколько я понял из сообщения рязанских коллег, его хотели застрелить, но, когда киллер увидел свою жертву, ему стало ясно, что вышла ошибка. Этот Корнеев вдвоем с тещей его чуть было в милицию не сдал. Киллер насилу ноги унес.
— Чепуха какая-то, — развел руками Глеб. — А как он выглядел, этот киллер?
Мой смертный час, далек ли он?
Увянет плоть в томленьи будней.
И я тогда, как некий сон,
Восстану, трепетный и лунный.
О, жизнь, — многоветвистый корень,
Земной комок переплела
И россыпями звездных зерен
Над прахом тающим взошла,
И растерялась в древнем небе,
И нет конца, и счета нет,
И это тело — только стебель.
Взметающий небесный цвет…
Пусть папоротники цветут,
Там, на ненайденной планете,
И дни широкие текут,
Как на земле тысячелетья,
И пусть в мирах, скользя, как дым,
Иные чудеса предстанут, —
Но сердце дерзкое не им
Кричит через века — «Осанна!»
Не к ним, не к ним взывает плоть,
Дыбясь тельцом, творити любы
Хотя б над бездной, чтобы в тло
Страстями рассечены губы
Изжечь… Эй, Господи, возьми,
Исторгнись из моих составов
И растопи миры и дни
В вихрепылающие сплавы,
Чтоб ангел распластал крыло
И Славой Слово зазвучало.
И все концы и все начала
В себе единое нашло.
«Вышгород». 1994. № 3
— Около пятидесяти лет, среднего роста, коренастый. Заика.
Сиверов хмыкнул и снова наполнил рюмки, не забыв на этот раз и себя.
«Мои боги, боженьки, — веселые животики!..»
— Это надо отметить, — сказал он.
— Что именно?
— То, что круг постепенно сужается. Вы, случайно, не помните, как в день вашего приезда на побережье какой-то тип попросил у вас огня? Ну же, Федор Филиппович, напрягите свою профессиональную память!
Мои боги, боженьки, — веселые животики!
Боженьки дремотливые, светлые,
Пропою вам новые молитвы я
Новым ладом;
Умолю вас, дорогие, обрядом.
Мои старые — осмеянные,
Мои слабые — поруганные,
Словно в зареве любовь моя испуганная
Шепчет дело мне недеянное…
Повалю, свалю костер —
Трескун:
Огневик- язык востер,
Жгуч, лизун.
Кину кровь-любовь свою,
Брошу вас.
Яр-пожаром обовью,
Стану в пляс.
Мутен волок, черный хвост.
Завивай, заплетай!
Из иголок четкий мост,
Знаю, знаю, замигай.
Запылай, мой красный час!
Ну, смелее разом враз.
Дрожат ноги.
Ну, кляните же, кляните,
боги!.. Боги!..
В черном теле брызжет кровь.
Расцветает алый цвет;
Схорони свою любовь,
Размечи последний след.
Драной космой шерсть легла,
Давит, жжет.
Огнежалая игла
Погребальный саван ткет.
Чаще тки,
Ярче жги.
Выше взвей,
Расстелись…
Помоги, помоги!
Слишком много черных лап,
Лапти черные сплелись…
Чур меня, не тронь, не смей —
Я не раб тебе… не раб…
Генерал честно напряг память и вдруг со звуком, похожим на пистолетный выстрел, хлопнул себя ладонью по лбу.
«Все примирит прощающий Господь…»
— Заика! — воскликнул он. — Среднего роста, коренастый, возраст — под пятьдесят… Черт бы меня побрал! Да тут мы прохлопали. Сообрази я позвонить в Рязань пораньше, мы могли бы взять этого типа с поличным. Слушай, а ведь картина и впрямь интересная! Если отбросить все версии, не поддающиеся проверке, получится, что этот тип, во-первых, знает меня в лицо, а во-вторых, близко знаком со Становым. Очевидно, ты вызвал у них подозрение, они стали за тобой следить и вышли на меня. Отсюда и неудачное покушение, отсюда и визит вооруженного заики к Корнееву,..
Все примирит прощающий Господь —
Пусть мучит суета и злобою и страхом,
Пусть гений наш и труд — слепое торжество
Поверженных и вновь воздвигнутых из праха.
Когда, взрывая плоть и разрушая твердь,
Всегда смущающий наш будний просып,
Он — черный водопад — поднимет нас и бросит
В неистовый полет — торжественную смерть. —
Преобразится в ней — до малого листа,
Которого, живя, не замечали.
Весь этот мир, где терпкою печалью
Нас хрупкая томила красота.
«Вышгород». 1994. № 3
— Вам придется проверить ближайшее окружение Станового, — сказал Глеб, — и поискать пересечения с кругом ваших знакомств. Подозреваю, что наш заика обнаружится именно там, в точке пересечения двух окружностей.
Генерал задумчиво кивнул и, кажется, собирался что-то ответить, но тут откуда-то донеслось знакомое электронное кваканье. Сиверов протянул руку, взял с подоконника свой мобильник и показал генералу темный дисплей.
Раиса СПИНАДЕЛЬ
*
— Это ваш, — сказал он.
«Торжественно, в сонета строгой раме…»
Федор Филиппович заметил старательно запрятанную в уголках его губ улыбку, сердито нахмурился в ответ и решительно полез в портфель. Естественно, в портфеле мобильника не оказалось. Генерал растерянно огляделся по сторонам, гадая, куда могла опять запропаститься проклятая игрушка. Глеб встал, сходил в ванную, вынул телефон из кармана висевшего на змеевике пиджака, подал его генералу и деликатно отвернулся, занявшись приготовлением кофе.
Впрочем, ушей он не затыкал, и каждое сказанное генералом слово было ему отлично слышно. Глеб не переживал по этому поводу: если бы Федор Филиппович не хотел, чтобы его слышали, он бы так и сказал.
Торжественно, в сонета строгой раме
Проходит жизнь. И я, созрев, пойму,
Что озорство и злоба ни к чему,
И что наш путь мы выбрали не сами.
И буду жить с открытыми глазами
И мир таким, каков он есть, приму
Я с мудростью, присущею ему,
И строгими, простыми чудесами.
Не осквернив ненужностью метанья
Осенние, прозревшие желанья,
Не распылившись в суете сует,
К неповторимой радости погоста
Я принесу торжественно и просто
Нетронутым классический сонет.
«Своими путями». 1926. № 12–13
— Слушаю, — произнес Потапчук тоном человека, которого грубо оторвали от чрезвычайно важного занятия. — Да, я. Кто?! Ах, вот как… Признаться, это сюрприз. Да, представьте себе, помню. Легок на помине, совершенно верно. Рад слышать. Хотя, не скрою, удивлен. Нет, никак не предполагал. Кстати, откуда у вас номер моего мобильного? Хотя, о чем это я… Вы ведь работали у нас, с вашей квалификацией это не проблема. Встретиться? Ну, отчего же… Что?.. Да господь с вами, что за странная фантазия! Чего, по-вашему, я должен бояться? Да и стар я уже, чтобы бояться. Когда, вы говорите? Завтра? Ничего, не волнуйтесь, я освобожусь. Во сколько? Идет. Да, договорились. До встречи.
«С ухаба скачет на ухаб…»
Он выключил телефон, рассеянно положил его на стол рядом с пепельницей и медленно повернул голову к Глебу. Слепой смотрел на него широко раскрытыми глазами, забыв о шипящей, плюющейся ароматным паром кофеварке.
— Становой, — отвечая на его немой вопрос, проговорил Федор Филиппович. — Говорит, что хочет встретиться для какого-то важного разговора. Ты что-нибудь понимаешь?
С ухаба скачет на ухаб
Почти разбитая телега.
В пути растерян жалкий скарб,
В ушах свистит от бега.
То кочка, то ухаб, то пень —
Дороженька лесная!
Пойми — догнать вчерашний день
Ведь в завтрашнем должна я.
Скорей, скорей, еще разок.
Вот поворот, еще усилье,
Пускай не выдержит возок —
За поворотом будут крылья!
Леса! И нет пути вперед…
Не надо. Подведем итоги.
Ведь это двадцать пятый год,
Как сбилась я с дороги.
Ты слышишь, как шумят леса?
Эх, пропадай моя телега.
Вы все четыре колеса!
Так головой о ствол с разбега…
И сквозь последний шум езды
Слова слышны ответа:
Не ищут днем с огнем звезды,
Что светит в час рассвета.
«Годы». 1926. № 4
— Я понимаю одно, — задумчиво ответил Глеб. — Хоть вы и сказали ему, что не боитесь, я бы не рекомендовал вам отправляться на эту встречу без бронежилета.
ВОДА И ТРАВЫ
Вода, листва и небо.
Заката розовые на воде улыбки.
Мир, ждущий ночи. Таким он утром не был.
Голубоватым и настороженно зыбким.
Мир притаился.
В молчаньи ждет пугливом,
Пока дневная упадет завеса.
И струйкой звезды, между камней залива,