Кривошеев пожал руку.

– Проходите. Это вы мне звонили? – спросил полковник налоговой полиции.

– И голос у вас…

– Какой?

– Такой же.

– Проходите и не говорите, пожалуйста, загадками.

Мужчина абсолютно уверенно, так, как человек, бывавший здесь не один раз, прошел по длинному коридору, свернул направо и открыл дверь в кабинет. Хозяина квартиры это удивило и позабавило.

– Я смотрю, Виктор Феликсович, вы здесь не в первый раз?

– Да, мне много раз приходилось бывать в этом доме, но в ваше отсутствие. Я и вашу матушку знал хорошо. А с отцом мы, можно сказать, были в приятельских отношениях. Я главврач.

– Главврач? – переспросил полковник.

– Да, – утвердительно кивнул и принялся промокать вспотевший лоб гость.

– Присаживайтесь. Вот сюда.

Полковник занял отцовское кресло за старым письменным столом, всю столешницу которого покрывал лист толстого стекла.

– Я почему приехал, – начал гость, – вашему брату стало лучше. Это, в общем, довольно часто бывает.

И тут Кирилл Андреевич все вспомнил и все понял. Он побледнел и почувствовал, как струйка холодного пота медленно стекает от затылка по позвоночнику. Тяжело вздохнув, он прикрыл глаза.

– Говорите, Виктор Феликсович, я вас слушаю. Я уже все понял.

– Я не знаю, насколько вы в курсе, но ваш отец восемь лет назад сказал мне, чтобы в случае чего я обращался к вам. У меня была командировка. Я приехал в Минздрав и решил заодно навестить вас, рассказать, что и как.

\"Деньги будет просить”, – подумал Кирилл Андреевич Кривошеев, кладя потные ладони на холодное стекло.

– Вы не подумайте. Я приехал не за деньгами. Тех денег, что оставил ваш отец, вполне достаточно. Да даже если бы он ничего не оставил, я бы присматривал за вашим братом и так. Я многим обязан вашему отцу.

– Тогда что вас привело? – уже пристально взглянув в глаза гостю, спросил Кривошеев.

– Я думал, что, возможно, вас обрадует моя информация. У нас случилось ЧП в лечебном отделении, в котором находился ваш брат. Загорелось, причем ночью. Пожар был сильный, шесть человек погибло. Возможно, от стресса…

– Вы хотите сказать, что мой брат погиб? – с надеждой произнес Кривошеев.

– Нет, что вы! Он вполне здоров. Я хочу сказать, что ему стало намного лучше. Он начал вполне адекватно реагировать на все. Многого он не знает, ведь человек уже почти двадцать лет живет в изоляции, многое для него ново, но он начинает постигать жизнь.

– Вы хотите сказать, что мой брат стал вполне нормальным человеком?

– Не совсем, Кирилл Андреевич, но это уже не тот больной, каким я его наблюдал. Знаете, я работаю на одном месте уже двадцать третий год. Вначале я был просто врачом, а сейчас я главврач. Я все время наблюдал, вел вашего брата. Перемены разительные. Если бы был жив ваш отец, я думаю, он бы обрадовался.

\"Не уверен”, – подумал про себя Кирилл Андреевич.

Он знал все, что произошло с его братом-близнецом. Знал от отца. Довольно долго генерал скрывал правду от семьи. Мать так и не узнала, что произошло с одним из братьев. Ему же отец перед смертью все рассказал. Ничего от сына не утаивая, ничего не скрывая.

– Не хотите ли выпить, Виктор Феликсович, – вдруг резко произнес хозяин квартиры, вставая из-за стола и направляясь к бару. – Честно признаться, я поражен тем, что услышал.

– Думаю, приятно поражены, – Виктор Феликсович барабанил короткими пальцами по вытянутым коленям брюк.

Выглядел главврач лечебницы для душевнобольных человеком не очень состоятельным. Был не слишком аккуратно выбрит, да и одежда не отличалась изысканностью и элегантностью. Портфель, с которым прибыл доктор, был старым и истрепанным.

– Давайте выпьем коньяка, или, может быть, вы не ужинали, тогда перейдем на кухню.

Только, извините, жена в отъезде на даче. Я холостякую.

Врач-психиатр понимающе улыбнулся. Улыбка вышла натянутой. Но Кирилла Андреевича подобная реакция ничуть не смутила. С бутылкой коньяка в руках он пригласил гостя пройти в столовую. Открыл холодильник, достал ветчину, тарелку с овощами. Овощи были с отцовской дачи. Поставил на стол фрукты, нарезанный лимон, затем из буфета извлек два бокала.

– Присаживайтесь; если хотите, можете курить.

С холодильника на круглый стол была перенесена массивная серебряная пепельница, подаренная отцу-генералу к какому-то юбилею друзьями-военными. По замешательству гостя Кривошеев понял, что тому хочется закурить, но сигарет у него с собой нет. На стол легла распечатанная пачка “Мальборо”. Психиатр короткими толстыми пальцами неуклюже извлек сигарету, раскурил ее, долго щелкая зажигалкой незнакомой конструкции.

Коньяк полился в бокалы, и сразу же столовую наполнил терпкий пьянящий аромат.

– Хороший коньяк, – тяжело вздохнув, произнес главврач.

\"Тебе скорее всего такой не приносят, а вот у меня такой коньяк даже в туалете и ванной комнате стоит. Уже не знаю, куда бутылки складывать, – подумал Кривошеев. – Надо будет врачу пару бутылок с собой дать”.

Кирилл Андреевич быстро изготовил бутерброды с черной и красной икрой, включил электрочайник. На все эти прелести цивилизации главврач взирал, даже не пытаясь скрыть восторга и зависти.

\"А ты, однако, жаден, – краем глаза поймал реакцию гостя Кривошеев, – это даже к лучшему. Ты у меня будешь молчать. Будешь молчать, если надо, как шелковый, никуда не денешься.

– За ваше здоровье, – предложил Кривошеев козырный тост, противостоять которому практически невозможно.

Полковник налоговой полиции проглотил свой коньяк без всякого удовольствия. Новость Кривошеева сильно обескуражила. Он-то был уверен, что его брат-близнец без финансовой подпитки и без визитов отца-генерала давным-давно умер в дурке. Самому ему заниматься братом не хотелось. Дело это было слишком щекотливое. Только отец с его буйной фантазией, с его огромными связями мог пойти на такое рискованное дело, как упрятать своего контуженного душевнобольного сына, замешанного к тому же, в криминале в психиатрическую больницу.

Брат Кривошеева был задержан органами за употребление, скупку и пересылку из Афганистана в Союз наркотиков.

– Так вы говорите, Виктор Феликсович, у вас случился пожар.

– Да, знаете ли, здание нашей больницы старое, построено сразу после войны. Проводка ни к черту, водопровод тоже прохудился. Денег на ремонт в министерстве нет, а если и есть, то их нам не выделяют. В общем, где-то в стене проводку закоротило. Домики деревянные. Вот все и вспыхнуло, словно бензином облитое. Мгновенно сгорело все, даже пожарные не успели приехать.

– Да, не повезло вам.

– Я в это время находился в отпуске. Так что сняли с работы моего зама, да и завхоза пришлось уволить. Правда, теперь я завхоза взял обратно на работу. Мужик он толковый, без него давным-давно все развалилось бы. Врачи к нам ехать не хотят. Жилья толкового предоставить не можем, деньги платят маленькие, да и то, как вы понимаете, нерегулярно. В общем, работаем на голом энтузиазме.

\"Это хорошо, – подумал про себя Кривошеев, – работайте и дальше на энтузиазме. Я уверен, что, будь в вашей лечебнице все в полном ажуре, с моим братом проблемы возникли бы сразу”.

– Он все под той же фамилией?

– Да, Игорь Иванович Петров.

– Вы говорите, я на своего брата очень похож.

– Я даже удивился, когда вы открыли дверь и я вас увидел. Вы же братья.., а ни разу его не проведали. Только ваш брат, Кирилл Андреевич, более упитан. А если его постричь, то вас может перепутать даже супруга.

Кривошееву не хотелось отчитываться перед врачом-психиатром, почему после смерти отца он ни разу не поинтересовался судьбой брата, не приехал в не такой уж далекий населенный пункт – город Пырьевск, не встретился с главврачом, не привез, как просил отец, денег – в общем, палец о палец не ударил. Словно родного брата и не существовало. Словно у них в жилах текла разная кровь и были они рождены разными родителями. Психиатр поднял бокал:

– А теперь разрешите выпить за вас, Кирилл Андреевич. Вы уже генерал, как и ваш отец?

– Пока нет, всего лишь полковник.

– Ну, тогда за то, чтобы вы стали генералом. Кривошеев чокнулся с гостем, выпил несколько маленьких глотков коньяка, закусил долькой лимона, затем безо всякого аппетита сжевал бутерброд.

– С вашего разрешения, Виктор Феликсович, я хочу взглянуть на своего брата. Причем я хочу взглянуть на него так, чтобы он меня не видел.

– Вы даже не хотите с ним поговорить?

– Пока я к этому не готов.

Говорить о том, что он, Кирилл Андреевич Кривошеев, занимает довольно значительный пост и расследует чрезвычайно важные секретные дела, ему не хотелось. Скажи он подобное, вдруг психиатр, провинциальный эскулап, решит, что его можно припугнуть спрятанным в психушку родным братом. Начнет шантажировать, и тогда ему, Кириллу Андреевичу Кривошееву, придется туго.

Еще минут сорок они вели ни к чему не обязывающую беседу. Говорили, в общем, ни о чем. Кривошеев старался обворожить провинциального психиатра, и это ему удалось. После третьей рюмки коньяка психиатр выглядел если не другом, то очень преданным приятелем.

– Я непременно приеду.

Главврач застенчивым жестом извлек из нагрудного кармана пиджака свою визитку и подал ее Кривошееву.

– Вот, звоните в любое время. Здесь мой домашний и служебный телефон. Сразу же скажите секретарше, кто звонит. Меня пригласят к телефону. Не стесняйтесь, в любое время я к вашим услугам.

Врач понял, что разговор на этом закончен. Он с сожалением посмотрел на бутылку коньяка. Кривошеев перехватил его взгляд:

– На посошок, Виктор Феликсович.

– Что ж, не откажусь, Кирилл Андреевич. Выпили на посошок. Кривошеев быстро собрал пакет для гостя, сунув туда три первые попавшиеся под руку бутылки коньяка, даже не глядя, дорогой пятизвездочный коньяк или коллекционный, несколько баночек икры, три коробки конфет, флакон мужского одеколона.

– Это вам, – сказал он, передавая пакет топчущемуся у двери Виктору Феликсовичу Кругловскому. – И это тоже вам.

Из заднего кармана брюк Кирилл Андреевич вытащил пять стодолларовых купюр.

– Это на всякие расходы. Вы, надеюсь, моему брату о моем существовании пока не говорили.

– Нет, что вы, я держу его в неведении. Но в последнее время он стал с интересом смотреть телевизор. Вы знаете, сядет, уставится и что-то шепчет про себя, бормочет.

Этот визит сильно утомил полковника налоговой полиции. Когда за гостем захлопнулась дверь, полковник Кривошеев вздохнул с облегчением, вернулся в столовую, взял недопитую бутылку коньяка и долго держал ее в руках, словно пытался согреть напиток через толстое стекло теплом узких ладоней. Затем жадно, прямо из горлышка допил остаток.

– Вот уж не думал, что все так сложится. Эх, брат, брат Женя, я-то был уверен, что тебя давным-давно нет на белом свете. А ты, оказывается, жив и к тому же, можешь преподнести мне большущую подлянку, подложить огромную свинью.

Выпитый коньяк сделал свое дело. Кирилл Андреевич захмелел. Он вернулся в кабинет с зажженной сигаретой и массивной серебряной пепельницей в руке. Пьяным он никогда не позволял себе выходить на улицу, даже не высовывался на балкон и двери гостям не открывал. О своей репутации он заботился неукоснительно.

Как жрец открывает футляр с хранящейся в нем реликвией, так и он открыл деревянный шкаф, внутри которого был металлический сейф – старый, пятидесятых годов. Отец, военный юрист, держал в нем пистолет и документы. Ключ от сейфа всегда был спрятан в одном и том же месте. Даже жена Кирилла Андреевича не знала, как открыть дверцу сейфа.

Кривошеее встал на стул, снял с книжной полки военную энциклопедию, из-под корешка ногтем извлек плоский ключ, уже тусклый от времени. Это теперь плоский ключ не диковинка, а в пятидесятые годы это было редкостью. Называли тогда такой замок неизменно французским.

Ключ вошел в щель замка, трижды провернулся. Механизм работал отлично. Массивная дверь без скрипа отворилась. В этом сейфе, убери из него металлические полки, при желании мог бы спрятаться двухлетний ребенок. В детстве Кривошееву казалось, что там отец хранит что-то страшное. К сейфу он боялся даже приближаться.

При посторонних, даже при членах семьи, покойный генерал Кривошеев никогда сейф не открывал. Он уединялся в кабинете, закрывался и только после этого пользовался сейфом. О том, где он прячет ключ, сказал сыну лишь перед самой смертью. В те дни он поведал ему и страшную тайну о его брате-близнеце, упрятанном под чужим именем в психиатрическую лечебницу провинциального городка. До этого Кирилл Андреевич пребывал в уверенности, что брат Евгений погиб в Афганистане.

На нижней полке лежал альбом в плюшевой обложке с приклеенной к ней фотографией московского Кремля. Кривошеев положил альбом на письменный стол, покрытый поверх зеленого сукна огромным листом стекла, и отвернул тяжелую обложку. На первой странице находился портрет отца в генеральском мундире при всех наградах. Далее шли многочисленные отцовские фотографии разных лет.

Вот он с известными маршалами.., вот на отдыхе в Крыму… На последних страницах альбома располагались афганские фотографии отца. Там он был с длинной окладистой бородой, абсолютно непохожий на себя. Таким отца Кирилл Андреевич в жизни никогда не видел. Если бы ему пришлось встретиться с ним на улице или столкнуться лицом к лицу в толпе, он бы ни за что не узнал родного отца. Генеральский мундир советского офицера и борода, которую носили афганцы, были несовместимы.

Под последней картонной страницей лежал конверт. К содержимому этого конверта Кирилл Андреевич не прикасался уже восемь лет. Он вытряхнул фотографии из конверта на стол. Это были фотографии похорон брата.

Он просматривал их одну за другой, только теперь понимая фальшь всего происходившего тогда. Нет, мать рыдала по-настоящему, ее горе неподдельно. Но как мог отец, зная, что сын жив, даже не намекнуть об этом супруге. Теперь Кривошееву казалось, что отец в генеральском мундире с орденскими планками улыбается, а тогда всем эта усмешка казалась гримасой скорби.

Многие на похоронах говорили ему – брату “покойного”: “Держись, Кирилл, так, как держится твой отец Андрей Николаевич. Он настоящий солдат. Он умеет держать удар, ничто не вышибет его из седла”.

Кирилл помнил, как в дом приходили генералы, полковники, майоры и просто люди в штатском, жали руки, говорили дежурные фразы, а его брат, как все думали, лежал изувеченный до неузнаваемости в запаянном цинковом гробу. Только потом, когда Кривошеев все узнал от умирающего отца, он понял, почему отец наперекор всем завещал похоронить себя не рядом с сыном, а на другом кладбище, на другом конце города.

\"Так вот как все было. Почему было? Это не ушло, не растворилось, как дым в воздухе. Брат-то жив”.

Но даже после признаний отца Кирилл Андреевич продолжал считать брата мертвым, геройски погибшим там, в Афганистане, и посмертно награжденным орденом Боевого Красного Знамени. Так было удобнее. Удобнее иметь мертвого родственника, чем сумасшедшего, если ты находишься на государственной службе и занят чрезвычайно секретными важными делами. Всплыви сейчас ужасный факт, что сын недавно ушедшего из жизни генерала Кривошеева жив, – и тогда только Бог знает, что может произойти. “Никто не поверит, что я не был в курсе, что я не врал, а если я врал в этом, значит, могу соврать и в любом другом деле. Теперь придется регулярно финансировать провинциального эскулапа, чтобы тот держал язык за зубами, чтобы рот психиатра был на замке”.

Приезд Кругловского вывел Кирилла Андреевича Кривошеева из равновесия, а это было губительно для работы. Он привык, что нервничают его подопечные, его пациенты, как ласково называл он в душе провинившихся бизнесменов и директоров предприятий.

Ему, представителю государства, предполагалось быть невозмутимым, как скала, и уверенным в завтрашнем дне. Он должен быть спокоен, как потухший вулкан. Пусть бьются волны у его ног, летят клочья пены, пусть слышатся рев и стенания, а он, Кирилл Андреевич, останется прежним. Он будет свысока взирать на эту возню, на мучения и страх сильных мира сего, которые ради наживы готовы поступиться совестью. Но иногда даже самая твердая порода дает трещины, и это всегда случается внезапно – монолит вдруг разваливается на куски.

До трех часов ночи Кривошеев пил коньяк. Потом усилием воли остановил себя, хотя на дне бутылки оставалось еще граммов сто пятьдесят. Кривошеев заварил себе в большой керамической кружке крутой чай. Жадно осушил ее.

– Ничего не случилось, – сказал он вслух, – все осталось по-прежнему в моей власти. Я владею ситуацией, она мне подконтрольна, и я всегда могу повернуть обстоятельства в нужную сторону.

Он усмехнулся: “Наверное, так же думают мои подопечные, а потом они оказываются в тюрьме, кончают жизнь самоубийством, взрываются в автомобилях. Каждый надеется на лучшее. Человек не сможет жить, если перестанет верить в удачу и в свое везение. Больше всех повезло моему брату, – неожиданно для себя признал Кривошеей, – в советские времена его могли бы расстрелять. Валюта, наркотики… Тогда за такое офицерам снимали головы, а он пережил все передряги. Наверное, все эти годы он был самым счастливым человеком. Ему не нужны были деньги, должности, квартиры, машины, его не интересовала политика. Он даже не заметил, как развалилась страна. Наверняка, он не знает и того, что мать с отцом уже умерли. Интересно, вспоминал ли он обо мне, я-то о нем вспоминать боялся, я запретил себе делать это. Только иногда во сне ко мне приходили воспоминания детства. Он выглядит сейчас моложе меня или старше? Кого из нас жизнь потрепала больше? Его или меня?\"

Ему страстно захотелось увидеть брата, взглянуть ему в глаза, поговорить с ним, услышать его голос. Голоса у них были одинаковые, их всегда путали по телефону. Единственным человеком, который безошибочно различал братьев, была мать. Как ей это удавалось, Кривошеев понять не мог.

– Брат, – произнес он тихо, – ты прожил столько лет, как овощ в земле, и вот наконец пророс. Кому же придется убирать урожай?

Мерзкая улыбка появилась на губах полковника налоговой полиции.

– Пырьевск, – произнес Кривошеев, словно смаковал словцо, – где же это? Отец говорил, что в двух часах езды от Москвы. Наверное, глухомань редкостная.

Он снял с полки атлас автомобильных дорог, развернул его и провел указательным пальцем по “алфавиту”. Оказалось, что такой город существует. Он отыскал его на карте. В этих местах бывать полковнику еще не приходилось: “Интересно, почему отец выбрал именно это место, а не какое-то другое?” Оно находилось в стороне от магистрали. Более глухое место неподалеку от столицы отыскать трудно: “Скорее всего, поэтому отец и остановил свой выбор именно здесь. Настоящая дыра. Оказывается, и там живут люди. Наверное, их раздирают страсти, наверное, и в Пырьевске кое-кто кончает жизнь самоубийством, запутавшись в жизненных обстоятельствах. Доктор Кругловский, судя по всему, не последний человек в этой Богом забытой дыре, где городом по недоразумению называют скопление деревянных домов с остроконечными крышами, одичавшие сады, покосившиеся заборы и почерневшие скворечники”.

Он вспомнил, как с братом мастерил скворечник и как тот нечаянно ударил его молотком по большому пальцу руки. Ноготь почернел, палец распух. Пришлось обращаться к хирургу.

Кирилл Андреевич посмотрел на тот самый палец, провел по нему губами. Ноготь был неровный, ребристый – память о брате. Вот ведь как бывает, и увечье может напомнить о прошлом. “Что ж, я тебя навещу, посмотрю на тебя. Нет, говорить я с тобой не стану, гляну издалека. Ты мое отражение в разбитом зеркале. Жизнь среди нормальных людей не для тебя, – подумал полковник налоговой полиции. – Вот только время выкрою, один денек, так, чтобы никто не узнал о моей поездке. Я смогу это устроить к концу месяца. Или, может быть, завершу дело с олигархами и тогда со спокойной душой отправлюсь к черту на кулички – в Пырьевск. Наверное, дороги там пыльные. Моя белая “Волга” станет серой, как больничная пижама”.

В семь тридцать Кирилл Андреевич, идеально выбритый, стоял в прихожей в свежей белой рубашке, при галстуке, в сером элегантном костюме. Никто бы, глядя на него, и не подумал, что этот человек провел тяжелую бессонную ночь. “Не только отец, но и я умею держать удар”, – подумал Кривошеев, закрывая дверь квартиры и легко сбегая вниз по лестнице к машине.

Глава 5

Генерал Потапчук, хоть и не первый год знал Глеба Сиверова, все же до последнего момента не верил, что ему удастся раздобыть недостающую часть счетов и кодов сложной финансовой схемы, выстроенной олигархами Даниловым и Ленским для отмывания и выведения из-под налогов огромных денежных сумм.

Сиверов не стал рисковать, боясь обнаружения связи с Потапчуком, поэтому по телефону с ним не связывался. На таможне никаких проблем не возникло. Весь его багаж составлял типичный набор туриста, не считая десятка компакт-дисков с классической музыкой. У каждого есть свои маленькие слабости, и иногда человек, даже путешествуя по миру, не может отказать себе в удовольствии послушать любимого композитора Рихарда Вагнера.

Потапчук весь извелся, пока, наконец, не услышал телефонный звонок.

– Федор Филиппович, надеюсь, вы еще не спите?

За окном стояла глубокая ночь. Звонок по мобильному телефону застал Потапчука дома.

– С тобой уснешь. Где ты?

– Выходите из дома через пять минут. Я подберу вас там, где мы встречались два месяца тому назад.

– Значит, ты уже в Москве, – с облегчением вздохнул Потапчук, отключая трубку.

«Вот стервец, – думал генерал, – не мог меня предупредить раньше. Я тут извелся, не знаю, что врать начальству, что говорить!»

Как раз сегодня Потапчуку пришлось объяснять начальству, что же на самом деле произошло в Швейцарии, в горном тоннеле неподалеку от Берна. Потапчук делал круглые глаза, уверяя в том, что сам знает об этом лишь в общем и что о том, что конкретно случилось с начальником охраны олигарха Ленского, не имеет понятия.

Самое странное, что ему поверили. Представить себе, что кто-то из агентов ФСБ может мобилизовать целую свору байкеров для нападения на вооруженную охрану, было трудно даже профессиональным разведчикам. Естественно, о том, что у него похищен компакт-диск, Прохоров при даче показаний швейцарской полиции умолчал. По всему выходило, что диск все еще находится у него.

– Ну смотри, Федор Филиппович, если это проделки твоего человека… – мягко предупредили генерала.

Потапчук вышел из подъезда. Ночной городской воздух показался ему удивительно свежим.

\"Ай да Сиверов, ай да сукин сын”, – думал он, шагая дворами к улице.

Лишь только генерал оказался на троллейбусной остановке, пустынной в это время суток, из-за угла выехала машина. Она притормозила, но не останавливалась. Генерал чуть заметно кивнул, мол, можно не опасаться, затем быстро сел в автомобиль и с нетерпением спросил:

– Привез?

Сиверов деланно вздохнул:

– Вам, как и любимой женщине, врать не могу. Я же обещал.

– Ты обещал мне и многое другое, – не выдержал генерал. – Какого черта ты затеял в Швейцарии пальбу по людям?!

– Извините, Федор Филиппович, но просто так отдать чемоданчик Прохоров не согласился.

– Где диск?

Руки Потапчука чуть заметно подрагивали. Глеб затормозил, выключил двигатель. В салоне наступила звенящая тишина.

– Извините, – Сиверов протянул руку, открыл перчаточный ящик, вытащил стопку компакт-дисков, небрежно перебрал их, словно не знал, о каком именно идет речь.

– Не жалеешь ты мое старое сердце, – усмехнулся генерал Потапчук.

– Кажется, этот, – заметил Глеб, распуская диски веером, как карты, и выдвигая один из них.

Потапчук взял пластиковую коробку, на которой было написано “Вагнер. Лоэнгрин”, и раскрыл ее. Внутри легкого футляра зеленью отливал блестящий диск, чистый, без единой царапинки. У генерала было такое выражение лица, словно он собирался попробовать диск на зуб: не поддельный ли.

– Коробочку отдайте, – усмехнулся Глеб.

– Ты уверен, что это именно тот? – немного запинаясь, спросил Потапчук. – Не ошибся ли? Глеб пожал плечами:

– Я слишком высоко ценю хорошую музыку. Купить хорошего композитора в чудесном исполнении – большая проблема. Записи Вагнера слишком дорого мне дались, чтобы я мог ошибиться.

– Все-таки ты стервец, Глеб Петрович. Надеюсь, насчет коробки ты пошутил?

– Хотя бы вкладыш выньте, коробку я и другую подыскать могу.

Потапчук бережно спрятал диск, завернув коробку в большой клетчатый носовой платок, идеально чистый, еще пахнущий мылом. Первое волнение улеглось. То, что хотел, генерал получил. Теперь он имел право позволить себе разрядиться:

– Где ты набрал целую банду головорезов?

– Они приличные люди, – покачал головой Сиверов, – состоятельные, с принципами.

– Ты что? Заплатил им?

– Нет, рассказал им все, как есть. Они тоже не любят, когда нарушаются законы, поэтому согласились помочь мне просто так, из солидарности.

Сиверов, дурачась, вскинул правую руку со сжатым кулаком.

– Рот Фронт! Вы уже забыли этот лозунг международной солидарности, Федор Филиппович?

– Иди ты к черту, – засмеялся Потапчук. – Сколько живу, Глеб Петрович, не перестаю тебе удивляться. Как тебе удается входить к людям в доверие. Еще немного – и я начну тебе верить.

– Вот это зря, – абсолютно серьезно сказал специальный агент по кличке Слепой, – я не обманываю только одного человека.

– Кого же?

Потапчуку бы польстило, если бы он услышал короткое слово “вас”.

– Ошиблись, – улыбка тронула губы Глеба Сиверова, – я не обманываю Ирину Быстрицкую.

– Неужели она знает, что ты вытворял в Швейцарии?

– Я не обманываю ее, но.., просто иногда не говорю всей правды. Она женщина умная, а потому правды от меня и не требует. Обманываешь только того, кто требует от тебя исключительно правды.

– Теперь мы олигархов прижмем, – Потапчук похлопал по карману пиджака.

– Я уже говорил, вы – неисправимый оптимист. Ничего из этого не получится. Попугать можно – это да. Но серьезных последствий не будет.

– Мне обещали, – Потапчук подмигнул Сиверову.

– Мало вам в этой жизни обещали?

– Кое-что все-таки выполнили, – возразил генерал, – во всяком случае, с деньгами им все же придется расстаться.

– С деньгами олигархи не расстаются, они ими делятся.

Только сейчас Потапчук заметил, как устал Сиверов.

– Ты небось и домой-то не заезжал?

– Приятно сознавать, что отдых впереди, если, конечно, вам не придет в голову провернуть еще одну аферу. А в отношении байкеров вы несправедливы, Федор Филиппович. Они чудесные ребята.., если пожить с ними пару деньков. Столько пива я еще никогда не пил. Наверное, теперь полюбил этот напиток надолго.

– Ты пил с ними пиво? – изумился Потапчук, привыкший к тому, что Сиверов употребляет исключительно дорогие крепкие напитки.

– Баллонами. Сидя в их компании на дне каменоломни, возле костра, я подумал, что, возможно, ошибся в жизни и мое призвание – гонять по шоссе на мотоцикле с абсолютно свободными людьми.

– Почему же ты не остался там?

– Они не любят и не понимают Вагнера.

– Ты юродствуешь, Глеб.

– Нет. Неужели вы и в самом деле думаете, что компакт с кодами и номерами счетов более ценен, чем опера Вагнера в исполнении оркестра парижской оперы?

Не дав генералу додумать, Сиверов быстро распахнул дверцу:

– Спокойной ночи, Федор Филиппович. Подумайте на досуге о том, что я сказал.

Растерянный Потапчук медленно выбрался на тротуар и молча смотрел вслед удаляющейся машине.

\"Не может быть, чтобы Глеб оказался прав, – подумал он. – Хотя прижать Данилова и Ленского власти могли и без этого диска. Для этого достаточно было московской части. Нет, делу точно дадут ход”.

И все-таки генерал Потапчук засомневался: уже не раз Глеб оказывался прав.

– Неужели и теперь… – Федор Филиппович не нашел в себе сил договорить эту фразу; ему казалось: если и теперь силы и время, затраченные на эту работу, пропадут даром, он будет считать, что жизнь прожил зря.

* * *

Всю документацию, а самое главное лазерный компакт-диск с информацией, Потапчук передал директору ФСБ.

Потапчук чувствовал, что работать ему в органах осталось совсем немного и каждое дело может оказаться последним. Поэтому он хотел, особенно в последние годы, чтобы каждое дело, попавшее к нему на стол, завершалось достойно и виновные несли наказание. Выступать же в роли политического ассенизатора и добытчика компромата генерал не хотел. Ведь не к этому он всегда стремился. Всю жизнь генерал Потапчук не любил доносчиков, ненавидел компромат, а больше всего презирал тех своих коллег, которые пользовались чужими слабостями. Так поступают обычные шантажисты, самые заурядные, с одной или двумя извилинами под фуражкой. Им все равно: что детей похищать, что компрометирующие улики добывать – все это сильно бьет по нервам, и человек, у которого шантажисты похитили сына или дочь, даст нужные показания. За глаза многие из администрации президента называли Потапчука законником-чистоплюем.

Сотрудников в свой отдел генерал Потапчук подбирал тщательно, так тщательно, как опытный хирург подбирает инструмент. Каждому человеку генерал знал цену, знал, кто на что способен, и старался не поручать невыполнимых заданий. Но единственным человеком, которому Потапчук мог доверить все, был специальный, законспирированный агент по кличке Слепой – Глеб Сиверов.

Естественно, лазерный диск, добытый Слепым, произвел на директора ФСБ неизгладимое впечатление. Директор честно, глядя в глаза генералу, признался:

– Я не верил, что у тебя это получится. Затем, уперев локти в стол и положив подбородок на кулаки, он принялся сверлить взглядом генерала – так смотрит следователь на подозреваемого во время допроса.

– Ты уверен, Федор Филиппович, что твой человек не спелся с олигархами и они совместными усилиями, хорошенько пораскинув мозгами, не смастрячили для нас эту куклу?

Потапчук нервно передернул плечами.

– Кто он, этот твой агент? Что ты о нем знаешь? А?

Директор ФСБ, не отрываясь, смотрел на уставшее лицо генерала.

– Я знаю своего человека достаточно хорошо, чтобы ему доверять.

– Генерал, генерал… – пробурчал директор. – Неужели вы еще не избавились от юношеского идеализма и кому-то в этой жизни доверяете? Я лично, – директор ФСБ положил ладонь на грудь и, картинно запрокинув голову, продолжил, – не доверяю даже своей жене, когда она говорит, что суп удался и котлеты отменные.

– Вот и попробуйте мою стряпню, – скромно произнес генерал Потапчук. – Между прочим, здесь есть аналитическая записка наших спецов – независимых экспертов. Они утверждают, что цифры бьют.

Директор наконец позволил себе улыбнуться, что делал чрезвычайно редко.

– Знаю, у Ленского в офисе поднялся такой переполох, будто его родных детей похитили чеченские террористы. Я удивляюсь, как это он еще не пристрелил начальника своей охраны из личного, подаренного ему прошлым премьером пистолета. Кажется, Прохоров его фамилия?

– Так точно, – произнес Потапчук, – Николай Прохоров.

– А вот я на его месте, клянусь, не удержался бы, ускользни такой диск из моих рук, – пристрелил бы. Ленский – не человек, а ангел Потапчук устало улыбнулся:

– Мне хочется верить, что на этот раз дело, начатое два года тому назад, дело, на которое потрачена уйма денег, энергии и времени, будет доведено до логического конца – до тюрьмы.

– Я бы тоже хотел на это надеяться, но сие, – директор ФСБ посмотрел на телефон, стоящий на приставном столике, – сие от нас уже не зависит. Мы с вами, генерал, родили ребенка, пустили его в свет. Каким он вырастет, как слежится его судьба, ведомо только одному Господу Богу.

Услышь Потапчук подобное от своего начальника в молодости, тогда еще лейтенантом или майором, наверняка вздрогнул бы. Бога в те времена в КГБ не поминали. Говорили о партийной дисциплине, чистоте рядов, моральном облике коммуниста, о чистых руках чекиста и горячем сердце. Сейчас те правильные, но лживые слова были забыты, похоронены под слоем прожитых лет. А вот Бога поминали при каждом удобном случае, к месту и не к месту.

– Что ж, Федор Филиппович… – директор ФСБ вышел из-за стола.

Потапчук понял, что аудиенция закончена. Он тоже встал, руки сами опустились по швам. Директору ФСБ подобная выправка немолодого генерала пришлась по душе. Ему хотелось сказать:

\"Расслабьтесь, генерал”. Но он не нашел ничего лучшего, как предложить генералу стаканчик минералки. Они чокнулись стаканами, взглянули друг другу в глаза и все там прочли.

* * *

Это только в Конституции написано, что все люди перед законом равны. Да, все равны, но есть и те, кого подравнять невозможно. Документы подобной важности директор ФСБ счел необходимым передать при очередной встрече лично президенту.

Из документов, собранных отделом Потапчука, следовало, что два крупных российских бизнесмена – Ленский и Данилов – занимаются махинациями давно и успешно. Налоги их холдинги платили лишь с того, что спрятать было невозможно. Прятать доходы им помогали люди в правительстве и в администрации президента. Эти же люди помогали Данилову и Ленскому получать огромные кредиты из государственного бюджета. Упрятать за решетку известных предпринимателей и политиков можно, но тогда начнутся ненужные проблемы, и прежде всего со средствами массовой информации: придется объяснять, почему беспорядков не замечали раньше, где были правоохранительные органы, почему не пресекли злоупотребления вовремя. Далее последует цепная реакция: пресс-конференции, отставки, на экранах появятся адвокаты, защищающие честь своих хозяев, а адвокаты говорят лучше политиков и членов правительства. Придется выкручиваться, опять никто никому не поверит, даже тогда, когда прозвучит чистая правда. Нанятые журналисты эту правду так подадут, что она превратится в наглую ложь., Посмотрят на все это зарубежные инвесторы. Уж если со своими гражданами в стране не церемонятся, то с чужими и подавно не станут. Деньги, которые и так днем с огнем не сыщешь, в такой ситуации вернутся за рубеж.

Потрясения сейчас никому не нужны. И неважно, что их ждет народ, которому в предвыборных речах обещано, что воры будут сидеть в тюрьме, а все бандиты будут уничтожены. Так говорят все, кто стремится к власти, но, получив ее, никто обещаний не выполняет.

Худой мир лучше доброй войны, а тут еще случились незапланированные неприятности. Напомнили государству его старые прегрешения. Когда-то правительство России выступило гарантом нескольких крупных сделок с австрийской фирмой. Австрия выделила целевой кредит. Деньги в начале девяностых годов в Россию пришли и растворились, не оставив даже следа.

Тогда на Западе скандал решили не поднимать, не стали портить отношения с новой российской властью. Теперь же, когда Россия сама стала грозить Западу, старый должок в размере двухсот миллионов долларов ей припомнили, да и решение международного арбитражного суда, которому Россия должна подчиняться, подоспело как нельзя вовремя. Или правительство закрывает долг, за который поручилось, или будет арестована российская собственность в Западной Европе.

Россия отмолчалась. Тогда Запад сделал первый шаг – арестовали счета посольства и нескольких консульств. Российские чиновники, естественно, чтобы согреть душу любящему разборки электорату, с экранов телевизоров возмущались, грозили Западу всевозможными напастями, даже обещали перекрыть вентиль на газовой трубе. Кому от этого будет хуже, политики стыдливо умалчивали.

Чиновники понимали: перекрыть газовую трубу не решится даже президент. Себе дороже, откуда еще возьмешь живые деньги на войну в Чечне, на пенсии обнищавшему народу и на северный завоз. Денег у государства катастрофически не хватало.

Естественно, в бюджет, который уже утвержден парламентом, возвращение старых долгов австрийской фирме никто не закладывал. Да что там какая-то Австрия со своими двумястами миллионами, когда долг бывшего Советского Союза, который Россия взвалила на свои плечи, измеряется миллиардами.

На погашение долга австрийской фирме у России оставался месяц, и ни днем больше. Задержка грозила новыми санкциями и, естественно, неприятностями для правительства. В таких случаях прибегают к самому быстрому решению, действуют пожарным способом, не особо обращая внимания на законодательство. Погасим долг, а потом разберемся. Закон – он ведь “что дышло – куда повернул, туда и вышло”. Чиновники, которые обязаны неукоснительно следовать букве закона, прекрасно усвоили это правило, и, когда приказ исходит с самого верха, он беспрекословно выполняется, так как всегда будет потом на кого кивать: мол, заставили, мол, был негласный приказ, не себе же я деньги в карман клал.

С деньгами расставаться не любит никто: ни попрошайка с церковной паперти, ни миллиардер. Деньги словно клеем намазаны, и оторвать их можно лишь с руками.

На этот раз Ленский и Данилов поняли, что откупиться малой кровью не удастся. Чиновники взяток не возьмут, раз за них взялось государство. Что ж, платить так платить! Два олигарха были приперты к стенке.

Основная их собственность находилась в России, и государство могло, заняться тем, чем так любит заниматься – переделом и экспроприацией. Найти нарушения в схеме недавней приватизации не составляло труда: они были заложены в нее изначально, чтобы было потом к чему придраться.

Два часа длилась закрытая встреча в администрации президента. Именно столько времени понадобилось, чтобы доходчиво объяснить двум олигархам: у них есть только один выход – закрыть своими деньгами государственный долг, и сделать это надо быстро, так как времени на это осталось чуть меньше месяца.

Договоренность – вещь хорошая, но слово еще не деньги. Доверия между государством и олигархами быть не может, поэтому в Кремле Данилову и Ленскому был представлен полковник налоговой полиции Кирилл Андреевич Кривошеев, который со стороны государства будет осуществлять перевод денег так, чтобы все выглядело абсолютно чистым и у австрийцев не возникло ни малейшего подозрения в том, что их потчуют грязными деньгами.

* * *

Несколько раз генерал Потапчук интересовался у директора ФСБ дальнейшей судьбой документов. Если бы им дали настоящий ход, то уже разразился бы большой скандал, а пока на поверхности появлялись лишь пузырьки. Пару раз по телевизору показали Ленского и Данилова. Они нагло улыбались с экрана и пытались внушить зрителям, что все у них идет хорошо и с государством они дружат.

Когда же генерал Потапчук увидел съемку протокольной встречи в Кремле, то расстроился вконец.

– Опять, сволочи, договорились между собой, – пробурчал он и записался на прием к директору.

Встречаться и объясняться с ним директор ФСБ не стал, ему было противно отказываться от собственных обещаний. Он позвонил Потапчуку и сказал:

– Никуда не лезь. Можешь считать это устным распоряжением.

– А можно получить письменное? – поинтересовался Потапчук.

– На бездействие приказов не отдают. Когда надо будет что-то сделать, ты получишь письменное распоряжение.

Разговор получился столь же коротким, сколь и неприятным.

\"Обложили”, – решил Потапчук.

Глава 6

Кирилл Андреевич Кривошеев с трудом выкроил на службе свободный день. Для этого пришлось туманно объяснять начальству, что по семейным обстоятельствам ему придется отсутствовать целый день, до самого вечера, поэтому лучше его не искать и ему не звонить.

Словосочетание “семейные обстоятельства” Кирилл Андреевич произносил таким тоскливым, замогильным голосом, что даже начальники не решились расспрашивать – может, умер у человека кто-нибудь или при смерти находится, а может, с ребенком случилось что-то из ряда вон выходящее.

Полковнику отказать не могли, тем более что он больше месяца работал без выходных и с утра до позднего вечера, а иногда даже прихватывал часть ночи и при этом ни разу не возмутился.

– Можешь быть свободен. Мы уж постараемся без тебя обойтись.

– Может так случиться, что я все-таки появлюсь.

– Нет, нет, не надо, мы на один день займемся и твоими делами.

– На работе у меня своих дел не бывает. Это наши дела, – веско произнес Кирилл Андреевич, – государственные, – добавил он, захлопывая дверь кабинета начальника.

Своих сотрудников он загрузил работой так, что те и за двое суток, сидя по двадцать четыре часа перед компьютерами, не смогли бы выполнить весь объем работ и изучить все документы. Своей же супруге Ольге Павловне он позвонил на дачу и поинтересовался, как яблоки, не натворили ли большой беды ветер и дождь. Как всегда, ответы его не интересовали, но он их вежливо выслушал. Затем сообщил:

– Меня завтра не ищи, я отлучусь по работе.

В последние несколько лет Кирилл Андреевич не объяснял своей супруге, куда и зачем уезжает. Она к этому привыкла, давным-давно запутавшись в его служебных делах. Спроси ее, чем занимается муж, вряд ли женщина смогла бы внятно ответить на этот вопрос.

Поздним вечером Кирилл Андреевич извлек из-под обложки блокнота заветный кусочек картона – визитку главврача из городского поселка Пырьевск. Он повертел картон в руках и подумал: “Может, его не окажется на месте”.

Он еще долго, как карточный шулер, вертел в тонких узловатых пальцах заветную визитку, зажав ее между указательным и большим пальцами и поворачивая то одной стороной, то другой. Затем дунул на визитку, она завращалась. Кирилл Андреевич загадал: “Если остановится номерами ко мне, то звоню. Нет – значит, не судьба”.

Пока визитка вертелась, Кривошеев понял, что позвонит в любом случае – слишком велик соблазн. Визитка замерла, как флюгер в штиль. Телефонный номер оказался перед глазами.

Кривошеев помнил его наизусть. С трубкой мобильного телефона Кирилл Андреевич вышел на балкон в душные летние сумерки. Одна за другой с писком зажигались кнопки, на дисплейчике высветился номер, длинный, с междугородним кодом. Гудок следовал за гудком-. Сам Кривошеев подходил к аппарату всегда после третьего гудка. Если человеку не очень надо, то после второго длинного гудка он положит трубку, а вот если зуммер срабатывает три или четыре раза, значит, человеку необходимо пообщаться.

– Слушаю, – послышался на удивление бодрый для позднего времени голос.

– Алло, это Виктор Феликсович?

– Да. Кто говорит?

– Вы были у меня недавно в Москве.

– А-а, – обрадовался, как родному брату, психиатр, он и не надеялся, что ему позвонит столь важный человек, – чем могу быть полезен, Кирилл Андреевич?

– Если я завтра подскочу в Пырьевск, вы будете на месте?

– Могли бы и не звонить. Куда я с подводной лодки денусь? Мои больные без меня жить не могут. Я каждый день с ними общаюсь, а если я в отпуск ухожу, то они всегда интересуются, куда это Виктор Феликсович подевался. Уж не уволили ли меня?

– Приятно слышать, что вас ценят, – сказал Кривошеев.

– Что ж это я с вами просто так болтаю, деньги-то щелкают. Приезжайте, тогда и поговорим.

– Не переживайте, – успокоил психиатра Кривошеев. – Я завтра к десяти у вас буду. Вас устроит? Не сильно напрягу?

– Что вы, что вы… Как насчет небольшого пикничка на природе? – обрадовался главврач. – Если задержитесь до послезавтра, то я все организую. У меня здесь все схвачено.

– Пикник отложим до лучших времен. Никого, пожалуйста, не предупреждайте. Я вас настоятельно об этом прошу.

– Понял, не вопрос.

– Спокойной ночи, – попрощался со словоохотливым врачом Кирилл Андреевич и тут же отключил переносной телефон.

Его рука, сжимавшая трубку, вспотела, ухо тоже.

– Черт подери, – произнес Кирилл Андреевич, швыряя трубку на диван, – тяжело все это, аж нутро выворачивает, знаю, что без греха не покаешься, а все-таки тяжело.

И Кирилл Андреевич направился прямиком в столовую, где, взяв с буфета бутылку коньяка, налил себе изрядную порцию в широкий низкий стакан и в три глотка выпил, затем закурил, закинул ноги на круглый стол и принялся тупо смотреть на телевизор, экран которого был погашен. На экране Кривошеев видел свое отражение – отражение растерявшегося человечка.

Этой ночью Кирилл Андреевич спал крепко и спокойно, хотя и недолго. Проснулся на удивление бодрым и полным сил. “Хороший знак. Я уже давно не высыпаюсь. Значит, нахожусь на правильном пути. Делай то, что созвучно твоей душе, и тогда будешь счастлив”, – подытожил он.

Двести километров до Пырьевска он преодолел за два часа, оставив себе небольшой запас времени, он-то ему и понадобился. “Все-таки я предусмотрительный человек”.

Пырьевск вряд ли можно бы назвать городом, даже городским поселком. Местные “небоскребы” – три четырехэтажных дома – воспринимались в Пырьевске как пирамиды на берегу Нила. Все остальное – пыльные сады, серые тополя и одноэтажные, преимущественно деревянные, дома.

Казалось, что город обильно посыпали цементом, который ни дождь, ни ветер не смогут истребить. После Москвы с ее бешеным движением, с толпами народа, шумом, гамом, лязгом и воем сирен Пырьевск казался мертвым городом. Словно чума или нейтронная бомба выкосила все живое. Даже собак и котов не видно.

– Господи, и куда это я попал…

Белая “Волга” стала серой, как хамелеон, который, попав в новую среду, тут же меняет окраску. Машина, подняв клубы пыли, остановилась у магазина. Хотелось выйти и крикнуть:

– Ау! Люди!

Но вместо этого Кирилл Андреевич терпеливо ждал. Время у него было. В магазине происходило движение, что именно, не понять. На улице светло, внутри темно, за большими грязными стеклами, забранными толстыми решетками, беззвучно двигались тени, затем раздался истошный женский вопль, от которого моментально остановился бег крови в жилах. Две тени за стеклом замерли. Дверь магазина внезапно со страшным грохотом отворилась. Пружина сорвалась с гвоздя и, жалобно звякнув, повисла.

На крыльцо вывалился мужик в галифе с лампасами, в майке-соколке и в офицерской фуражке, одетой по-реперски – козырьком назад. В руках небритый мужик держал бутылку водки. Он резко обернулся, метко плюнул в дверной проем, складно выругался матом и сел на крыльцо, всем своим видом показывая, что если только кто-нибудь попробует выйти… Из дверного проема выглянули две женщины.

Мужик самозабвенно, сладострастно зажал язычок пробки в прокуренных зубах и стал медленно поворачивать бутылку, словно ввинчивал ее в воздух. Взвесил пробку на языке, затем далеко сплюнул. Проследив траекторию полета, он запрокинул голову, закатил глаза, закрутил содержимое бутылки винтом и, держа бутылку на отлете, вылил пол-литра водки в разверстую пасть, ни разу не остановившись, не переводя дыхания, даже кадык не дрогнул. Пустую бутылку истинный сын своей земли – пырьевец – чинно поставил на крыльцо.

Несколько мгновений мужчина отслеживал в глубинах организма полученное удовольствие. Наконец он сумел перейти из одного состояния в другое – из созерцательного в счастливое. Теперь для полного кайфа не хватало лишь сигарет. Только сейчас пьяница обратил внимание на пыльную “Волгу” с опущенным боковым стеклом. Он уперся руками в ступеньки, с трудом оторвал задницу от пыльных досок и вразвалочку направился к машине:

– Земеля, здорово!

– Здравствуй, – сказал Кривошеев, давно отвыкший от подобного обращения.

– Ты че тут стоишь на солнцепеке? В тенек бы заехал, а то вон машина какая грязная. Мужик провел рукой по капоту:

– Угости табачком, а?

Кирилл Андреевич хотел протянуть только-только распечатанную пачку “Мальборо”, но, несколько мгновений подумав, сообразил, что после того, как этот мужик подержит пачку в руках, она станет непригодной к употреблению. “Черт бы тебя побрал”.

Кривошеев вытряхнул несколько сигарет и подал незнакомцу. Тот сразу же сунул сигарету в рот, вторую заткнул за ухо, а затем жестом, ударив пальцами о ладонь, показал недогадливому водителю, что и огонька не мешало бы предложить.

– Дал дерьма, дай и ложку. Кривошеев щелкнул дорогой зажигалкой, поднес ее к сигарете. Мужик затянулся.

– За дым спасибо не говорят, – сообщил он, а затем, повертев сигарету в пальцах, произнес:

– Это че, по-твоему? – и сам же ответил:

– Палочка здоровья, – и заржал.

– Слушай, – уже без душевных страданий перешел на “ты” Кривошеев, у него язык не поворачивался назвать подобного типа на “вы”, после этого мужик в майке мог вконец обнаглеть, – где тут у вас больница?

– У нас две больницы, – гордо сообщил абориген, – но я знаю, в какую тебе надо, ты хорошо одет, значит, тебе в дурдом. Родню приехал проведать?

– Что ж, может быть, – сказал Кривошеев, похолодев в душе, что его раскусил какой-то алкоголик, раскусил мгновенно, с двух фраз.