Они действительно продолжали встречаться после армии – приблизительно в течение года, а может быть, и больше. Конец их отношениям положила Лариска. Старовойтов терпеть ее не мог, и она отвечала ему взаимностью, так что, едва узаконив свои отношения с Рыбиным, Лариска решительно указала приятелю мужа на дверь. Она была на шестом месяце беременности (“Поймала мужика за конец”, – говорил по этому поводу Старовойтов), и ее раздражительность достигла апогея – так, во всяком случае, решил неопытный Рыбин. В этой области ему предстояло сделать множество неприятных открытий, но тогда он этого не знал. Так или иначе, Старовойтов исчез из его жизни – не сразу конечно. Они несколько раз встречались на нейтральной территории, баловались пивком и водочкой под вяленого леща, но уже тогда их дружба стала давать трещины, как попавший в теплые воды Гольфстрима айсберг. В армии они были одинаковы, но на гражданке между студентом университета Рыбиным и каменщиком третьего разряда Старовойтовым пролегла пропасть, с каждым днем становившаяся все шире. Им просто стало не о чем говорить, потому что их общее прошлое было слишком маленьким, а общего настоящего у них не было и быть не могло. Как-то незаметно они перестали видеться, и со временем Сергей Старовойтов превратился для Рыбина просто в смутно знакомое имя, наподобие имен, выбитых на развешанных по всему городу мемориальных досках. Гоголь Николай Васильевич. Пушкин Александр Сергеевич. Маршал Жуков Генерал Доватор. Чкалов Валерий, кажется, Павлович.., или не Павлович все-таки? И Старовойтов Сергей Леонидович, младший сержант запаса. Ну и что?..

А потом они встретились. Через столько лет, черт подери! Сквозь алкогольный туман Рыбин с некоторым усилием припомнил, каким образом оказался на Каланчевке. Ну как же – дача! Сарайчик в чистом поле под Софрино, где только и помещается что печка, скрипучая кровать да пара лопат. Ни один уважающий себя бомж не станет трудиться, вламываясь в эти хоромы, но если Лариса Ивановна решила, что нужно съездить туда и проверить, не пропало ли чего за зиму, тут уж не поспоришь. Лариса Ивановна – это вам не сержант со спичками… Там-то – не в Софрино, конечно, а на Каланчевской площади – Рыбий и столкнулся нос к носу с бывшим закадычным дружком. Уж лучше бы не сталкивался. Уж лучше бы тот осколок кирпича, который лишил Серегу Старовойтова глаза, вышиб ему мозги. Между прочим, было бы поделом. Надо же, что удумал: в своих стрелять! За деньги. Вот же гад! Заткнулся бы он, что ли…

Тем не менее где-то в самой глубине сознания, почти заслоненная тревожными переживаниями по поводу непотребного поведения Старовойтова, теплым мохнатым зверьком шевелилась некая не лишенная приятности мыслишка. Старовойтов – снайпер? Ха! Нет, отчего же, можно допустить, что он насобачился, стреляя по своим, но все-таки как стрелок он никогда не мог даже близко сравниться с Алексеем Рыбиным. Рыбин вспомнил то непередаваемое ощущение, которое возникало у него всякий раз, когда он прижимался щекой к гладкому дереву автоматного приклада. Он всегда мог точно сказать, куда ляжет посланная им пуля, и ни разу не выбил на учебных стрельбах меньше “девятки”. И бесплатно, между прочим. А уж за деньги, тем более за большие! И что с того, что стрелять придется в своих? Какие они Лехе Рыбину свои? Вернутся домой и станут такой же сволотой, как афганцы: кто в криминал, а кто напялит голубой берет и пойдет бренчать на гитаре и организовывать общественные движения с целью сбора денежных средств на опохмелку, звеня медалями и раздирая на груди тельняшки. Они же все – потенциальные преступники! А некоторые, судя по той информации, что просачивается из-за линии фронта, уже и не потенциальные, а самые что ни на есть кинетические. Убийцы, насильники, мародеры… Аргументация, конечно, довольно шаткая, да и дело весьма опасное, но зато какие деньги!

– Что? – переспросил он, с опозданием заметив, что Старовойтов перестал орать и что-то настойчиво ему втолковывает.

– Я говорю, не забудь имя: Ахмет. Ахмет Д-долма-ев. Не Долбаев и не Раздолбаев, а Долмаев. Не перепутай, а то у них там живо.., жи. – .во.., пулю.., в брюхо…

– Тише! – в тысячный, наверное, раз за сегодняшний вечер воззвал Алексей. – Ты что, по военному трибуналу соскучился, дурак? Ты понимаешь, что ты несешь?

– Да, тихо, – неожиданно согласился Старовойтов и с пьяной размашистостью прижал указательный палец к губам, едва не уронив при этом сумку.

Рыбин с некоторым усилием отвел от этой сумки взгляд. Сколько же там может быть? Пять тысяч? Десять? Или.., или больше? Словно угадав его мысли, Старовойтов пьяно ухмыльнулся и задвинул сумку подальше за спину, продолжая прижимать палец к губам.

– Тс-с-с-с! Военная тайна! Я собирал помидоры для честного труженика Востока Ахмета Долмаева. Оч-чень честного! Он фермер, понял? Помидорный фермер.

– Хорошо, что не хреновый, – заметил Рыбин, которого тоже основательно штормило, причем качка усиливалась с каждой минутой. “Что же я Лариске скажу? – подумал он. – Черт меня дернул пиво с водкой мешать. Да еще в таких количествах…\"

– Не, – авторитетно заявил Старовойтов, – ни хрена не хреновый. Очень даже помидорный. А в помидорах у него знаешь что? В огороде, а?

– Нужник, – высказал Рыбин предположение, навеянное его собственными потребностями.

– Почти, – доверительно сказал Старовойтов. – Почти похоже. Нефтяная скважина, понял? Оба-на! Живые бабки. Так что своим – ик! – работникам он платит за-ши-бись. Я, например, за два месяца снял восемнадцать тысяч, потому что хорошо работал. Вообще-то, я рассчитывал минимум на пятьдесят, но один хреновый колорадский жук высадил мне глаз. Я его, понимаешь, дустом, а он мне прямо в глаз.., из “ПКТ”, сучара!

\"Восемнадцать, – подумав Рыбин. – Мать твою, восемнадцать тысяч баксов!” Он живо представил, как заманивает ничего не соображающего Старовойтова в темную глубину дворов, тихо приканчивает и завладевает вожделенной сумкой. Его пьяному мозгу эта идея показалась просто замечательной, а главное, высокоморальной. Ведь этот подлец стрелял в своих, в русских! А теперь приехал и хвастается. Еще и агитирует: езжай, мол, заработай. Мне глаз выбили, а тебе, глядишь, и вовсе башку оторвут. А зачем куда-то ехать, если денежки – вот они? Пусть дураки ездят, а умный человек с университетским образованием всегда найдет способ заработать, не покидая Москвы…

Мысль о собственном университетском образовании слегка охладила его пыл. Пьяный, одноглазый, усталый, да хотя бы и полумертвый, Старовойтов был гораздо сильнее, чем он, и кулаками работал похлеще, чем лошадь копытами. Попадет разок промеж глаз, и можно обуваться в светлую обувь. Хоть бы ножик был, что ли…

В затуманенном алкоголем мозгу молнией сверкнула новая идея: напоить приятеля до полного бесчувствия, забрать сумку и тихо слинять. Даже если он вспомнит, с кем накануне так нажрался, можно будет прикинуться диванным валиком: ничего не знаю, сам не помню, как домой добрался. Какие деньги? У тебя что, были деньги?

– Слушай, Серега, – даже не успев додумать эту мысль до конца, сказал Рыбин, – что-то мне… Что-то стало холодать.

– Не пора ли нам поддать?! – радостно взревел Старовойтов и вдруг пьяно замотал головой. – Нет, Алеха, я пас. Я свою норму знаю. Мне еще разок приложиться – и хана. И бабки потеряю, и делов наворочу. Рыло кому-нибудь разрисую, и вообще… Нет, хватит. Где это мы, а?

– В Караганде, – притворяясь более пьяным, чем был на самом деле, заявил Рыбин. Внезапная рассудительность приятеля привела его в тихое бешенство. За те две или три минуты, в течение которых он обдумывал свой план, Алексей уже привык считать деньги Старовойтова своими, и теперь расставаться с ними было мучительно трудно. – Ты что, Серый? Это у меня жена – гестаповка, так я и то не боюсь. А ты-то! Ты-то у нас – орел, беркут, едрена мать! Мужик! Нет, если тебе денег жалко, так я угощаю. Я ради друга в огонь пойду, не то что в шалман за водярой… Ведь мы ж с тобой кореша до гроба, морда ты бородатая! Армию помнишь? Сержанта нашего помнишь?

Старовойтов расплылся в пьяной улыбке и, мыча что-то нечленораздельное, но явно растроганное, повис у Рыбина на шее. Вес у него был как у откормленного буйвола, и не готовый к подобным проявлениям нежности Рыбин слегка присел, кряхтя и постанывая от натуги. Глядя через плечо Старовойтова, он увидел, как от стены ближайшего дома отделилась какая-то темная фигура и в три широких шага очутилась рядом. Он испугался, решив, что это милиционер, который слышал излияния одноглазого снайпера, но на подошедшем не было формы. Тем не менее в том, как быстро и целеустремленно этот человек приблизился к ним, чудилась какая-то смутная угроза, и Рыбин напрягся, пытаясь оттолкнуть от себя бормочущего и лезущего целоваться Старовойтова.

Незнакомец подошел вплотную, словно намеревался тоже немного пообниматься. Алексей ждал, что тот заговорит или, на худой конец, попытается отнять драгоценную сумку Старовойтова, но вместо слов раздался резкий приглушенный хлопок, словно где-то рядом негромко ударили в ладоши. Старовойтов как-то странно подпрыгнул, словно получив удар электрическим током, и снова повис на шее у Рыбина, с внезапной силой вцепившись скрюченными пальцами в его плечи. Резкий хлопок повторился, Старовойтов опять подпрыгнул, издав странный рыдающий звук. Только теперь Алексей в полной мере ощутил на себе его огромный вес. Ему показалось, что он пытается удержать поваленный бурей трехсотлетний дуб. Это была какая-то ненормальная, неживая тяжесть, словно Старовойтов вдруг превратился в неодушевленный предмет.

В мозгу у Рыбина, казалось, кто-то запалил килограмм магния. Беззвучная ослепительная вспышка мигом разогнала алкогольный дурман, и в холодном свете этого внезапного озарения Алексей наконец понял, что происходит. Он понял, что Старовойтова убивают, в тот самый момент, когда раздался третий выстрел. Одноглазый наемник содрогнулся в последний раз, когда пуля сорок пятого калибра перебила ему позвоночник. Его пальцы разжались, руки бессильно соскользнули с плеч Рыбина. Голова упала, из уголка рта показалась тонкая струйка крови, казавшаяся в свете фонарей совсем черной.

Рыбин продолжал держать на весу мертвое тело, бессознательно используя его в качестве щита и понимая, что это его не спасет. Теперь, по всем законам жанра, убийца должен был убрать единственного свидетеля. Рыбин понял, что сейчас завизжит от животного ужаса. Он почувствовал в низу живота какое-то острое, почти приятное ощущение, а в следующее мгновение по его ногам обильно потекла горячая жидкость. “Ну вот, – метнулась в мозгу дикая мысль, – о туалете можно больше не беспокоиться”.

Убийца отступил на шаг, держа в опущенной руке тускло поблескивающий пистолет с непривычно длинным и толстым стволом. “Глушитель”, – понял Рыбин. Он хотел крикнуть, но не смог: горло словно сдавило петлей, он не мог ни вдохнуть ни выдохнуть. Сердце билось через раз и, казалось, готово было остановиться.

– Дураки ошибаются для того, чтобы умные учились на их ошибках, – сказал человек с пистолетом. – Надеюсь, что дураков здесь больше не осталось.

Рыбин кивнул. Сейчас он согласился бы с чем угодно, но в одном убийца был прав: если у Алексея и возникло на какой-то миг желание прогуляться по окрестностям Грозного со снайперской винтовкой наперевес, то теперь от него не осталось и следа. К черту, какие еще деньги?!

Незнакомец убрал пистолет, развернулся на каблуках и неторопливым шагом двинулся в сторону Краснопрудной. Рыбин разжал наконец онемевшие от тяжести руки, и тело Старовойтова глухо ударилось об асфальт. Алексей стоял, уверенный, что вот сейчас убийца обернется и всадит в него все, что осталось в обойме пистолета, но тот все так же спокойно дошел до угла и повернул налево, к Каланчевской площади.

Рыбин сообразил, что все еще стоит над мертвым телом в десятке метров от фонаря, в самом центре Москвы, с трясущимися окровавленными руками и в обмоченных джинсах. Он вспомнил стоявший совсем неподалеку “луноход”, и в его голове вихрем закружились противоречивые мысли. Убийца, не скрываясь, шел прямо к милицейской машине. Стоит выскочить из переулка и заорать, и… И что, собственно? Старовойтов оживет? Или его, Алексея Рыбина, наградят медалью? Или, может быть, его затаскают по допросам, а дружки киллера шлепнут его так же, как Старовойтова? А денежки поделят между собой предприимчивые московские менты…

Рыбин тряхнул головой, словно отгоняя сон. О чем это он думает? Деньги! Восемнадцать, черт бы их побрал, тысяч! Не он ли пять минут назад собирался пришить приятеля, чтобы завладеть этими деньгами? Так чего же он ждет?

Через несколько секунд в Краснопрудном переулке стало пусто и тихо, лишь назойливо жужжала, готовясь перегореть, лампа в фонаре, в нескольких метрах от которого, остывая, лежало тело одноглазого наемника.

* * *

Войдя в купе, Глеб раздраженно швырнул на откидной столик свою тощую сумку и с грохотом закрыл за собой дверь. Висевший в кобуре под мышкой кольт отчетливо вонял пороховой гарью, что особенно остро ощущалось в замкнутом пространстве купе, где витали приятные запахи чистого белья и искусственной кожи. Глеб попытался сообразить, можно ли достать у проводников немного машинного масла – говорить об оружейном, конечно же, было бы просто смешно. Он представил себе, как будет удивлен проводник, когда пассажир обратится к нему с такой необычной просьбой, и решил, что повременит с чисткой оружия до более подходящего случая. Проводники – народ дошлый, сообразительный. Пассажир, настолько стремящийся к уединению, что готов переплатить вдвое, лишь бы остаться в купе одному, подозрителен сам по себе. А если еще попросить машинного масла, то ночной визит в купе парочки хмурых милиционеров, можно сказать, обеспечен.

В купе было тепло. Слепой опустил до самого низа светонепроницаемую штору на окне, закрыл дверь на защелку и разделся, спрятав кобуру с пистолетом под подушку. Покончив с этим делом, он снова отпер дверь и уселся на постель у зашторенного окна как раз в тот момент, когда поезд мягко, почти неощутимо тронулся с места и поплыл вдоль перрона. Глеб расслабленно откинулся на спинку сиденья, мало-помалу успокаиваясь. Раздражение, вызванное собственной выходкой, которая теперь казалась ему обыкновенным мальчишеством, стало проходить. Конечно, имея на руках важное задание, не стоило отвлекаться на такие мелочи, как самосуд над наемником, стрелявшим в своих, но что сделано, то сделано. И разве не сделался воздух Москвы чуточку чище после того, как очередной мерзавец перестал дышать?

В дверь купе постучали. Глеб не успел даже открыть рот, чтобы крикнуть “войдите”, а дверь уже откатилась в сторону, погромыхивая роликами по дюралевому желобу, и в образовавшемся проеме появился проводник. Глеб отдал ему билеты, отказался от предложенного чая и поинтересовался, работает ли вагон-ресторан. Выяснилось, что это заведение будет функционировать еще в течение часа, чтобы все, кто не успел поужинать дома, могли дозаправиться на ночь. Глеб решил, что с полным правом может причислить себя к упомянутой категории граждан, поскольку за дневными хлопотами не успел не только поужинать, но и пообедать.

Когда проводник ушел, он спрятал пистолет за пояс, прикрыв его сверху свитером, и, захлопнув дверь купе, двинулся в путь. Вагон-ресторан располагался в середине состава, и, пройдя через три вагона, Глеб очутился на месте.

Здесь, как и во всех подобных заведениях, сильно пахло выхолощенной, абсолютно безликой дорожной кухней, а по углам скромно пряталась грязь. Скатерть, которой был накрыт столик Слепого, оказалась жесткой от крахмала, но при этом покрытой какими-то застиранными пятнами неприятного желтоватого оттенка. Глеб отодвинул в сторону вазочку зеленого стекла с пыльными искусственными цветами и принялся изучать меню, под копирку отпечатанное на машинке. Это был короткий и довольно печальный документ, способный возбудить что угодно, кроме аппетита. Тем не менее поесть все-таки следовало, тем более что Слепой чувствовал: это была одна из немногих оставшихся у него возможностей поесть более или менее по-человечески. Завтра он пообедает в Пятигорске, а потом его будут ждать места, где общепит давным-давно перестал функционировать, так же как и многое другое.

Небритый официант в грязноватой белой куртке принял у него заказ и удалился, шаркая подошвами по вытертой до нитяной основы ковровой дорожке. Вид у него при этом был такой, словно возвращаться он не собирался. Глеб расположился поудобнее и стал ждать, от нечего делать разглядывая людей за соседними столиками. Это было занятие, которое ему никогда не надоедало.

Напротив него двое мужчин, выглядевшие как классические командированные, охмуряли двоих же девиц, которые, судя по их одежде и манерам, были обыкновенными челноками. Стол украшали бутылка водки и две бутылки шампанского при нехитрой закуске, состоявшей из пары шоколадок и вазочки с апельсинами. Командировочные усердно спаивали потенциальных партнерш, не забывая подливать себе, и Глеб с трудом сдержал улыбку: кавалеры старались напрасно, поскольку дамы и так были не против. Немного дальше сидел военный в майорских погонах, хмуро ковырявшийся вилкой в тарелке сильно пережаренного картофеля. Его загорелая лысина поблескивала в свете люминесцентных ламп, словно ее натерли маслом и хорошенько отполировали бархоткой. Майорские челюсти двигались с механической размеренностью, перемалывая неудобоваримый железнодорожный бифштекс. Чтобы дело шло легче, майор время от времени подносил к губам наполненный водкой фужер и запивал еду мелкими глотками, даже не морщась, словно в фужере была минеральная вода. Лицо у него было усталое, а свет люминесцентных ламп придавал его коже нездоровый землистый оттенок.

Еще дальше сидели трое молодых людей, которые, по мнению Глеба, здорово смахивали на железнодорожных шулеров. Они что-то негромко, но очень оживленно обсуждали, все время стреляя по сторонам глазами и время от времени впадая в буйное веселье. Пили они мало и держались как завсегдатаи, если можно говорить о завсегдатаях в железнодорожном вагоне-ресторане. Это обстоятельство служило лишним доказательством предположения Глеба: ребята наверняка проводили большую часть своего времени на колесах, обирая доверчивых лохов. Сидевший через проход от них носатый армянин в костюме с металлическим отливом и тяжелых золотых часах старательно отводил взгляд от этой веселой компании. Выражение его смуглого лица свидетельствовало о том, что он, как и Глеб, с первого взгляда раскусил своих попутчиков и не желал иметь с ними никаких дел. Молодые люди правильно расценили его поведение и не делали никаких попыток вступить с ним в контакт – возможно, просто потому, что вагон-ресторан был чем-то вроде нейтральной территории.

Глебу наконец принесли его заказ: все тот же жареный картофель и бифштекс с яйцом, выглядевший так, словно его не первый год возили по маршруту Москва – Пятигорск, периодически подавая клиентам. Глеб взял вилку и с некоторой опаской пошевелил ею горку нарезанного соломкой картофеля. Раздался сухой стук, словно вместо картошки в тарелке лежала кучка деревянных палочек. Глеб поднял глаза и успел заметить, как лысый майор прячет сочувственную ухмылку и снова опускает глаза в свою тарелку: для него сражение с железнодорожной снедью уже завершилось, чему Слепой мог только позавидовать.

Он только-только начал резать бифштекс, когда в вагон-ресторан вошел очередной клиент. Это была молодая женщина лет двадцати пяти с плоской фигурой топ-модели и длинными светло-русыми волосами, по-простецки собранными в конский хвост на затылке. Одета она была тоже просто, по-дорожному, но что-то в ее облике заставило Глеба подумать, что перед ним иностранка. На плече у девушки висела дорожная сумка, поверх которой лежала свернутая подкладкой наружу куртка. “Омниа меа мекум порто, – иронически подумал Глеб, возвращаясь к перепиливанию бифштекса, – все мое ношу с собой. Наверное, не впервые в наших краях. А может быть, ей просто кто-нибудь объяснил, что в здешних поездах все ценное лучше держать под рукой – на всякий случай, чтобы не вводить людей в искушение. В таком случае этот доброхот мог бы намекнуть, что ужинать в вагоне-ресторане – не лучшая идея для иностранца. Как говорится, что русскому здорово, то немцу смерть.\"

Сражаясь с бифштексом, Глеб невольно задумался над тем, что заставило его заподозрить в новой посетительнице этой забегаловки на колесах иностранку. Одежда? Да, одежда на ней, была добротной, но ведь в последние десять-пятнадцать лет и наши люди научились одеваться не хуже, а порой и лучше западных гостей. Манера держать себя, выражение лица? Может быть, да, а может быть, и нет. Было очень трудно с уверенностью утверждать что бы то ни было, особенно пока девица молчала, но вся она была словно упакована в невидимую, но абсолютно непроницаемую для грязи и микробов полиэтиленовую пленку, служившую для нее самой лучшей визитной карточкой. Пожалуй, налепи она на лоб картинку с изображением американского или, скажем, шведского флага, впечатление не было бы более мощным и определенным.

Отправив в рот первый кусочек мяса и немедленно пожалев об этом, Глеб между делом задался весьма любопытным вопросом: что могло понадобиться иностранке в этом поезде? В последнее время подданные иностранных держав следовали в направлении юга России только в сопровождении вооруженного эскорта, с головы до ног увешанные голубыми ооновскими флагами и едва ли не опутанные колючей проволокой. Или он все же ошибся, и девица была коренной россиянкой, отправившейся навестить больную тетку?

Девушка с увесистой дорожной сумкой села за свободный столик неподалеку от носатого армянина и его шумных соседей и попросила у набежавшего официанта бутылку минеральной воды и бутерброд. Говорила она по-русски, но с таким акцентом, что Глеб с некоторым трудом сохранил безразличное выражение лица. Теперь можно было не сомневаться в том, что девица совсем недавно прибыла в Россию из какой-то англоязычной страны. Туристка? “Ну, знаете ли, – мысленно сказал Глеб, обращаясь неизвестно к кому. – Во времена дорогого и любимого Иосифа Виссарионовича таких туристов называли шпионами и отправляли в Сибирь, валить лес. Ничего себе туризм! А вот возьмут тебя одной рукой за твои фирменные слаксы, а другой – за твой роскошный конский хвост, засунут в вонючий подвал, дадут понюхать пистолетный ствол”. Что тогда скажет богатый дядюшка, подаривший тебе тур в экзотическую Россию? Английский язык, между прочим, по части крепких выражений ничуть не беднее русского, но ты, девочка, будешь очень счастлива, если тебе повезет услышать, как ругается твой богатый дядюшка.\"

Глеб поморщился, отрезая очередной кусочек бифштекса. Какое, в конце концов, ему дело до причуд богатой иностранки? Все-таки прав был юморист, сказавший, что у западных людей не все в порядке с головой. Да лучшей добычи для какого-нибудь промышляющего киднеппингом бородача просто не найти, и любой нормальный человек не может этого не понимать. Ну вот куда, спрашивается, она лезет? Вот, полюбуйтесь, уже начинается…

Молодые люди, которых Глеб принял за шулеров, при появлении иностранки заметно оживились. О чем-то пошушукавшись, они беспокойно задвигались, выбираясь из-за стола. Двое двинулись к вновь прибывшей, причем один из них, широко улыбаясь, держал перед собой прихваченный со своего столика букетик искусственных цветов. Третий остался на месте, искоса наблюдая за развитием событий. Глеб слегка напрягся и тут же расслабился, дав себе торжественную клятву ни во что не встревать и думать только о предстоящей работе. Какое ему дело до какой-то иностранки? Не убьют же ее, в конце-то концов. Так, пощиплют немного, чтобы смогла в полной мере оценить национальный колорит. После этого, конечно, ей придется вернуться в Москву и, рыдая, бежать в родное посольство, чтобы ее как-нибудь отправили домой. “Не самый худший из возможных вариантов”, – решил Глеб, наполняя фужер минеральной водой и поднося его к губам. Ему было немного жаль девицу с конским хвостом, но она сама напрашивалась на неприятности.

Он посмотрел в окно, но там стояла кромешная темень, лишь вдали, у самого горизонта, неторопливо проплыла цепочка белых огоньков, обозначавшая главную улицу какого-то поселка, а может быть, просто дорогу к ферме. Эта цепочка была похожа на ряд дырочек, проколотых в черном бархатном занавесе ночи швейной машинкой без нитки. Глеб подумал, что это напоминало бы след от автоматной очереди, не будь цепочка такой ровной.

Огоньки скрылись за левым краем оконной рамы, и теперь на черном экране окна можно было разглядеть только смутное, слегка двоящееся отражение внутренности вагона-ресторана. Стекло в окне было двойным, и отражения накладывались друг на друга, как в стереофильме, когда пытаешься смотреть его без специальных очков. Глеб увидел, как двое молодых людей, оживленно жестикулируя, заходили на посадку возле столика иностранки. Третий, насколько можно было судить по отражению в оконном стекле, старательно делал вид, что смотрит в сторону.

Глеб отвернулся от окна – все-таки тени на стекле по качеству изображения значительно уступали оригиналу. Он не хотел прислушиваться к происходившему за столиком иностранки разговору, но в тесном пространстве вагона-ресторана он поневоле слышал каждое слово. Разговор был абсолютно пустым – обыкновенное грубое заигрывание, которое Ирина Быстрицкая, помнится, называла конским флиртом. Иностранка пыталась вежливо отклонить авансы молодых людей, но не казалась напуганной – вероятно, в ее мозгу просто не укладывалась мысль, что здесь, в ярко освещенном салоне, при множестве свидетелей мужского пола, она может подвергаться какой-нибудь опасности. “Совсем недавно в России, – подумал Глеб, краем глаза наблюдая за тем, как один из молодых людей, не переставая расточать комплименты, левой ногой по миллиметру выдвигал из-под стола принадлежавшую иностранке сумку. – Всю сознательную жизнь изучала русский язык и вот наконец решила использовать свои знания на практике. Они ей, несомненно, пригодятся, когда она будет давать показания в транспортной милиции.\"

Он огляделся. Носатый армянин пил боржом, хмуро глядя в окно. Веселые командированные, прихватив своих спутниц и недопитую бутылку водки, уже покинули ресторан, а лысый майор старательно доедал похожую на сухой хворост, сильно пересоленную картошку, гоняя ее вилкой по тарелке с самым сосредоточенным видом. Молодой человек, который остался за своим столиком, демонстративно зевнул, потянулся, вынул из пачки сигарету и, вертя ее в пальцах, неторопливо выбрался из-за стола. На какое-то мгновение его водянистые зеленоватые глаза встретились с глазами Глеба. Слепой поспешно отвел взгляд, и молодой человек расплылся в наглой ухмылке. Глеб подумал, что ошибся: возможно, эти трое действительно промышляли картами, но только тогда, когда под руку не подворачивалось чего-нибудь более прибыльного.

«Специалисты широкого профиля, – решил он. – Романтики с большой дороги. Вот ведь артисты!»

Ребята действительно были артистами. Иностранка на глазах таяла под градом комплиментов, шуток и обещаний показать все самое интересное в Пятигорске, а ее сумка тем временем перекочевала из-под стола в проход. Один из молодых людей затеял показывать карточные фокусы. Парень, стоявший в проходе, повел плечами, словно они у него затекли, и неторопливо двинулся к выходу, по дороге словно невзначай прихватив стоявшую в проходе сумку. Это было проделано так легко и непринужденно, что, не наблюдай Глеб за процессом с самого начала, он ничего бы не заметил. Он услышал немного нервный смех иностранки и воркующий баритон одного из ее ухажеров и заметил, как лысый майор стрельнул взглядом в сторону парня, уходившего с краденой сумкой, а потом снова уткнулся взглядом в тарелку. Майор тоже все понял, но, судя по его поведению, не собирался ничего предпринимать. Носатый армянин продолжал всматриваться в темноту за окном, словно там было что-то интересное. Массивный браслет его золотых часов тускло поблескивал, отражая свет люминесцентных ламп.

Глеб положил нож и вилку и начал неуклюже выбираться из-за стола как раз в тот момент, когда уносивший сумку молодой человек поравнялся с ним. Парень попытался проскочить мимо, повернувшись боком, но тут поезд качнуло на стыке, Глеб потерял равновесие и вцепился в чемоданного вора, словно пытаясь с его помощью устоять на ногах.

– Извиняюсь, – сказал он. – Штормит.

– Бывает, – с оттенком пренебрежения откликнулся молодой человек и попытался освободиться. Глеб держался за него мертвой хваткой. – Ну, что такое? Совсем окосел?

– Пардон, – еще раз извинился Глеб. – Сумочку вашу я не повредил? Что у вас там? Шпильки, помада?

– Чего? – парень бросил быстрый взгляд через плечо Глеба на своих приятелей. – Ты чего, козел, совсем охренел? Жить надоело, придурок?

– Ох, надоело, – со вздохом сказал Глеб. – Ну что это за жизнь? Куда ни глянь, везде воруют. И все крутые, как вареное яйцо. Втроем одной бабы не боятся Сумку верни и ступай себе с богом. Я ясно излагаю?

Позади раздался изумленный возглас иностранки, и в следующее мгновение на плечо Глеба легла чья-то ладонь. Он покосился на нес, чтобы избежать ошибки, увидел безвкусный массивный перстень на безымянном пальце и грязноватые длинные ногти и, не оборачиваясь, двинул назад локтем – сначала по прямой, в живот, а потом еще раз, резко вскинув локоть на уровень плеча, так что сложившийся пополам противник получил сокрушительный удар в подбородок. У него за спиной послышался сдавленный вопль и шум падения.

Он резко обернулся, чтобы встретить очередного нападающего, продолжая левой рукой сжимать правое запястье вора. Для того чтобы ударить Слепого, тому пришлось бы выпустить из левой руки сумку, из-за которой разгорелся сыр-бор, но у Глеба сложилось совершенно определенное впечатление, что парень окончательно растерялся и плохо соображает.

Третий весельчак – тот самый, что подарил своей потенциальной жертве пыльный букетик искусственных незабудок, – видимо, обожал смотреть видеофильмы, пропагандирующие восточные единоборства. Он высоко и довольно неуклюже выбросил перед собой ногу, пародируя классический удар “маягири”. Глеб поймал его за штанину и резко дернул вверх. Духовный наследник самураев и монахов Шаолиня сделал пируэт в воздухе и с треском приложился затылком к полу. Глебу даже почудилось, что этот звук сопровождался вспышкой молнии, но это, конечно, была иллюзия, хотя и довольно странная.

Его пленник наконец принял решение и, выпустив вожделенную сумку, перешел в наступление, действуя свободной рукой и коленями. Драться он умел гораздо хуже, чем воровать, да и печальная участь товарищей основательно подорвала его боевой дух, так что все закончилось очень быстро и прозаично: Глеб попросту ударил воришку кулаком в нос и отпустил его запястье, чтобы не мешать бедняге падать. В тот момент, когда кулак Слепого соприкоснулся с носом грабителя, снова полыхнула беззвучная бело-голубая молния, заставив Глеба зажмуриться. Однако на этот раз он успел засечь яркую вспышку, остаточное изображение которой теперь мерцало перед его зажмуренными глазами фосфоресцирующим, постепенно меняющим окраску пятном. “Вот зараза, – подумал он об иностранке. – Надо же, не растерялась. Если фотографии выйдут удачными, картинки получатся еще те. О художественных достоинствах можно будет поспорить, зато динамики хоть отбавляй. И подпись под снимком: «Русские гангстеры убивают друг друга, стремясь завладеть ручным багажом нашего корреспондента». Вот это прокол. Такого со мной, пожалуй, еще не бывало”.;

В его левую штанину мертвой хваткой вцепились чьи-то скрюченные пальцы. Глеб ударил одного из веселых молодых людей, который уже не был таким веселым и даже, казалось, постарел лет на пятнадцать, коленом в лицо, и тот вернулся на пол, выпустив штанину. Теперь Слепой стоял лицом к иностранке, которая озабоченно склонилась над своим фотоаппаратом. Он легонько вздохнул: в руках у девушки была не дешевенькая автоматическая “мыльница”, а большой, тяжелый профессиональный “никои” со вспышкой. Это был очень хороший аппарат, требовавший умелого обращения, что почти полностью исключало возможность того, что иностранка окажется простой туристкой. И потом, туристы – существа стадные, повсюду следующие за гидом, как коровы за пастухом, а эта странствовала в одиночку и, судя по выражению лица, была в полном восторге от событий, которые любого законопослушного туриста привели бы в состояние, близкое к истерике.

Глеб наклонился и поднял увесистую сумку, пытаясь сообразить, как ему теперь поступить. В голове у него при этом все время крутился старый афоризм, гласивший, что добрые дела наказуемы. Кой черт, спрашивается, дернул его ввязаться в эту историю? Не умерла бы она без своей сумки, даже если в ней миллион. А теперь – пожалуйста, фотографии. Снимок на память:

Слепой на задании. Малахов думает, что его агент уже где-то рядом с пунктом назначения, а он, оказывается, позирует перед объективом. Вот что теперь делать? Отобрать у нее пленку? Это визг, возмущенные вопли, угрозы… Еще, чего доброго, царапаться станет. Когда сумку крали, небось не царапалась.

А с другой стороны, – ну и что? Ну щелкнула. Ну возможно, даже опубликует это где-нибудь. Что это изменит? Кто-то где-то пролистает журнальчик и лишний раз убедится в том, что в России есть люди, способные дать кому-то в морду. Тоже мне, открытие. Не на работе же она меня сфотографировала, не во время очередной ликвидации. Конечно, если эти снимки когда-нибудь попадут на глаза Малахову, тот будет недоволен. Что, скажет, в топ-модели решил записаться? Пусть поворчит. В данный момент гораздо важнее не привлекать к себе лишнего внимания.

«Вот артист, – подумал Глеб о себе самом. – Не привлекать внимания! Драка в ресторане, конечно, наилучший способ остаться в тени. Ну хватит! Что сделано, то сделано. Надо кончать с этим поскорее и отправляться спать.»

Он протянул девушке ее сумку, стараясь не слишком хмуриться.

– Большое спасибо, – сказала она.

У нее был совершенно варварский акцент и не правдоподобно синие глаза – именно синие, а не голубовато-серые. Такие глаза Глеб до сих пор видел только на картинах да еще по телевизору, когда барахлила цветоустановка. “Контактные линзы, – понял он. – Я слышал, их иногда делают цветными. Прогресс!\"

– Не за что, – сказал он. – Вы, конечно, не согласитесь засветить пленку?

– Это не есть возможно. Вы ответить мне на мой вопросы? Совсем немножко. Я платить!

– Это не есть возможно, – безо всякого удовольствия передразнил ее Глеб, сунул остолбенело стоявшему поодаль официанту несколько мятых купюр и повернулся к иностранке спиной.

Она еще раз окликнула его, когда он, перешагнув через копошившихся в проходе грабителей, направился к выходу. Глеб не обернулся, чувствуя, что на сегодня с него хватит. Он не имел опыта общения с журналистами, если не считать того случая, когда ему пришлось застрелить корреспондента радио “Свобода” на охоте, но знал, что с этим народом надо держать ухо востро. В его положении с ними было лучше всего не общаться вовсе, а синеглазая девица, судя по всему, была именно журналисткой.

Ложась спать у себя в купе, он почему-то вспомнил ее руки – тонкие, красиво очерченные, с длинными, гибкими пальцами и короткими, но тщательно ухоженными ногтями. На среднем пальце правой руки было кольцо, которое показалось Глебу оловянным. Впрочем, вполне возможно, это было серебро. “Красивые руки”, – подумал Глеб, мысленно обозвал себя старым донжуаном, очистил мозг от всего постороннего и заснул.

Уже под утро он проснулся и рывком сел на постели, чувствуя, как стекает по вискам холодный пот и не понимая, что его разбудило. Мягкий вагон спал, в коридоре стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь грохотом колес и поскрипыванием трущихся друг о друга листов обшивки. Глеб попытался припомнить, что ему снилось перед пробуждением, – возможно, его опять начали преследовать кошмары. Так ничего и не вспомнив, он посмотрел на часы. Было самое начало пятого – глухое время, когда большинство людей спит каменным сном без сновидений. Глеб пожал плечами и опустил голову на подушку, не зная, что минуту назад самолет, на котором он должен был лететь, взорвался в воздухе и по частям рухнул на колхозное поле под Воронежем.

Глава 5

Старший прапорщик Славин откинул брезентовый полог и вышел во двор, совсем недавно очищенный от горелых кирпичей и прочего хлама, теперь сваленного грудой в дальнем углу – там, где когда-то, судя по всему, стоял хлев. Или это была овчарня? На такие подробности Олег Ильич Славин хотел плевать с высокой колокольни, поскольку был, по его же собственным словам, потомственным пролетарием, родился и вырос в Питере и с детства сшивался у отца на Кировском заводе, который многие старые рабочие, к каковым относился и отец Олега Ильича, с затаенной гордостью именовали Путиловским. Родитель Олега Ильича, потомственный рабочий Илья Петрович Славин, спал и видел, как сын займет его место в кабине козлового крана. Юный Славин, которому, в принципе, было наплевать, чем заниматься, до призыва в армию успел закончить курсы крановщиков, сдать экзамены и получить допуск. Его ждало наследственное место в литейном цехе, но тут пришла повестка, и козловый кран продолжал со звоном и грохотом рассекать густые клубы ядовитого дыма без Олега Ильича, чему последний втайне был несказанно рад: ему не улыбалась перспектива всю жизнь глотать летавшую под крышей линейки дрянь и по часу сморкаться копотью, стоя в душе после работы.

Из армии он не вернулся, в начале второго года службы поступив в школу прапорщиков. Отец прислал ему гневное письмо, на которое курсант Славин ответил в том смысле, что рабочая гордость – это, конечно, хорошо, но рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше. После этого они не переписывались год, и, лишь приехав в отпуск, уже в новеньких погонах с двумя звездочками, свежеиспеченный прапорщик Славин кое-как помирился со стариком, выпив за компанию с ним почти четыре литра водки.

Так или иначе, отличить сарай от конюшни старший прапорщик Славин не смог бы, даже будь сооружение цело и невредимо, а уж распознать назначение хибары, превращенной прямым попаданием тяжелого снаряда в груду битого кирпича и расщепленных балок, было ему и вовсе не под силу.

За спиной у старшего прапорщика стоял дом, где, собственно, и располагалось его хозяйство. Дому тоже изрядно досталось, все до единого стекла были выбиты близким взрывом, стену исковеркало осколками, а крыша целиком съехала набок, как пилотка у какого-нибудь неуставного ухаря, но это все-таки был дом, а не опостылевшая палатка. Славин привычно подумал, что надо бы где-нибудь украсть и навесить входную дверь, а потом так же привычно махнул рукой: возможно, они простоят здесь год, а может быть, приказ о передислокации поступит завтра, так что нечего суетиться. Тем более, лето скоро.

Подумав о приближающемся лете, старший прапорщик недовольно повел длинным и толстым, как недоразвитый слоновый хобот, носом. Его и так повсюду преследовал несильный, но устойчивый запашок. Пока что запах этот был скорее воображаемым, но к лету, когда “зеленка” покроется листвой, количество “клиентов” резко возрастет, а щедрое местное солнце довершит дело, едва уловимый душок превратится в густую вонь, от которой нигде не скроешься.

Славин принялся с недовольным видом охлопывать большими ладонями свое объемистое брюхо, начинавшееся, казалось, прямо от шеи, нащупывая в многочисленных карманах “афганки” сигареты. Матерчатые полевые погоны с тремя облупившимися звездочками казались на его широченных покатых плечах совсем маленькими, а увесистая потертая кобура на мясистом бедре выглядела игрушечной.

Откуда-то донесся нарастающий басовитый клекот, и над поселком, держа курс прямиком на закат, прошло, возвращаясь с боевого вылета, звено “вертушек”. Вечернее солнце сверкало на их лопастях кровавыми вспышками, стекла кабин горели оранжевым пламенем, словно на всех вертолетах одновременно случился пожар. Старший прапорщик проводил вертолеты одобрительным взглядом, попытавшись, но так и не успев разглядеть, на месте ли ракеты, и наконец закурил, выпустив вслед “вертушкам” длинную струю дыма. Где-то далеко ухала артиллерия, расковыривая очередной аул. “Чего их ковырять, – лениво подумал старший прапорщик Славин, прислушиваясь к отдаленной канонаде. – Сровнять, на хрен, с землей, и заасфальтировать вместе с ихними хвалеными горами и шашлыками. Ей-богу, дешевле обойдется.\"

Потом по улице, натужно рыча двигателями и с плеском разбрызгивая жидкую грязь, прокатился БТР. Поверх забора Славин разглядел только пятнистую грязную башню и сидевших на броне солдат – судя по нашивкам, омоновцев. Один из них помахал старшему прапорщику рукой и, надсаживаясь, проорал что-то, чего Олег Ильич все равно не разобрал за ревом двигателей. Славин скорчил пренебрежительную гримасу: эмведешников он не жаловал, и то, что этим рыцарям резиновой дубинки приходилось теперь, рискуя жизнями, отрабатывать свой хлеб не на разгоне безоружных демонстрантов, а здесь, под пулями, вызывало у него чувство, близкое к обыкновенному злорадству.

– Козлы, – послышалось с той стороны, где стоял уцелевший гараж.

Гараж был большой, кирпичный, с очень удобной асфальтированной дорожкой перед широкими железными воротами. При желании в этот гараж можно было загнать тентованную фуру, но теперь помещение, из-за которого, собственно, старший прапорщик Славин и выбрал этот дом для размещения своего хозяйства, использовалось в качестве склада. При складе, как водится, имелся кладовщик – круглоголовый, костлявый и тщедушный, но хитрый, как черт, контрактник по фамилии Гуняев.

Сейчас Гуняев сидел у задней стены гаража, греясь на закатном солнышке. Все, что можно расстегнуть, не рискуя потерять штаны, на нем было расстегнуто, из-под пятнистой “афганки” выглядывал засаленный десантный тельник в голубую полоску, автомата нигде не было видно, а со слюнявой, вечно оттопыренной нижней губы свисал тлеющий чинарик. Беспокойные поросячьи глазки Гуняева были прищурены то ли от избытка хитрости, то ли из-за бьющего в них низкого солнца, и от этого все его рябое лицо казалось сморщенным как печеное яблоко, если только бывают на свете небритые яблоки.

– Козлы, – повторил Гуняев, неторопливо отлепил от губы окурок и длинно сплюнул в грязь. – Они, слышь, Ильич, вчера винный погреб нашли, падлы. Поделитесь, говорю, будьте людьми. Куда вам, в натуре, столько? А они мне, слышь, втирают: да нет там, типа, ни хрена, уксус один… А сами с утряни все в стельку. Так на зачистку бухие и пошли.

– Значит, будут клиенты, – довольно равнодушно откликнулся Славин, щурясь на солнце.

– Запарили эти клиенты, – скривился Гуняев, глубоко затягиваясь своим чинариком. – И что это за служба у нас с тобой, Ильич?

– Не нравится – пиши рапорт, – все так же равнодушно ответил Славин, тоже затягиваясь сигаретой. – На твое место десяток желающих найдется. А ты, блин, порезвишься. Погреба винные поищешь, на зачистки походишь. Медаль, елы, заработаешь. “За взятие Аргунского ущелья”.

– Да ладно тебе, Ильич, – поспешно отработал назад Гуняев. – Чего ты, в натуре? Знаем мы ихние медали. Девять граммов в сердце, вот и все ихние медали. А у меня дома жена, сын – Валеркой звать…

– Знаю, что Валеркой, – проворчал Славин. – И что ты его уже года три в глаза не видел, тоже знаю, – он фыркнул, покрутив толстым носом. – Интересный ты мужик, Гуня. Кто бы еще додумался от алиментов в Чечне прятаться?

– Да ладно, – обиделся Гуняев и, надув щеки, далеко выплюнул окурок. – Эй, Аслан! – обрадованно заорал он, увидев появившегося во дворе чеченца, вооруженного совковой лопатой. – Почему на территории бардак? Бычки валяются, и вообще… А ну, сделай, чтоб красиво!..

Чеченец был плюгавый, худой, до глаз заросший черной с проседью щетиной, одетый в драную кожаную куртку и серые камуфляжные брюки милицейского образца. Ниже брюк красовались грязно-белые шерстяные носки и самые настоящие резиновые галоши, всегда приводившие Славина в состояние немого изумления. Галоши вызывающе сверкали сквозь слой грязи, и Олег Ильич, глядя на них, всякий раз вспоминал о том, что на дворе стоит двухтысячный год. Помнится, в свое время ему пришлось писать в школе сочинение на тему:

\"Каким я вижу двухтысячный год”. Эта дата тогда казалась далекой, как конец света, и Олег Славин, никогда не отличавшийся полетом фантазии, написал, что в двухтысячном году все люди на земле будут жить при коммунизме, а работать станут роботы. Роботы представлялись ему в виде железных болванов с круглыми головами и шестидесятиваттными электрическими лампочками вместо глаз. Еще повсюду летали ракеты, похожие на головки артиллерийских снарядов с длинными раздвоенными хвостами.

Славин усмехнулся: насчет ракет он, пожалуй, не ошибся, только это были немного не те ракеты. Что же касается роботов и коммунизма, то тут, пожалуй, надо было подождать еще годиков тысячу, а то и все две. Вот он, робот, стоит посреди двора с лопатой под мышкой, посверкивает глубоко запавшими черными глазами, и не поймешь, что у него в башке. Хоть ты инженера вызывай, честное слово.

Считалось, что Аслан мирный и никогда не был членом, как принято выражаться, незаконных вооруженных формирований. Он имел на руках справку о том, что у него хронический гастрит и плоскостопие, все соседи в один голос утверждали, что ему неизвестно, с какой стороны у автомата приклад, а сам он охотно вызвался помогать русским. Помощи от него было как от козла молока, в гантамировские ополченцы он не годился по состоянию здоровья, и как-то само собой вышло, что Аслан прибился к хозяйству старшего прапорщика Славина – подметал, подносил, помогал Гуняеву и еще двоим подчиненным Олега Ильича грузить гробы и вообще был на подхвате. Он почти все время молчал, и Олег Ильич как-то незаметно утвердился во мнении, что у Аслана не все дома – не так чтобы очень, но все-таки не все. Время от времени ему начинало казаться, что Аслан не придурок, а, наоборот, великий хитрец – гораздо хитрее алиментщика Гуняева, но считать тихого чеченца дурачком было удобнее, и Олег Ильич успокаивался до тех пор, пока в очередной раз не ловил сумрачный, исподлобья взгляд Аслана, в котором полыхал непонятный и оттого страшноватый огонь.

Сейчас этот странный, пугающий взгляд был адресован Гуняеву, но Гуня, при всей своей хитрости не отличавшийся особым умом и тонкостью чувств, ничего не заметил.

– Давай-давай, – начальственным тоном сказал он, – отрабатывай пайку. По тебе, Аслан, следственный изолятор плачет, а ты сидишь тут как у Христа за пазухой и в ус не дуешь.

Аслан погасил полыхавший в глазах холодный огонь и принялся бестолково ковыряться своей неразлучной лопатой в кучах горелых кирпичей, неуклюже переступая обутыми в галоши плоскостопыми ногами. Его выпирающие лопатки хаотично двигались под облупленной кожаной курткой, как поршни какого-то разладившегося механизма, лезвие лопаты громко скрежетало по кирпичам. От этого звука по спине у Славина бегали мурашки.

У исклеванной осколками стены дома стояла сколоченная хитрым Гуняевым из выдранных где-то половых досок скамейка, в данный момент ярко освещенная косыми красными лучами заходящего солнца. Славин присел на нее, задумчиво попыхивая сигаретой. Сегодня на их участке фронта никого не убили, так что работы у его команды не было. Впрочем, напомнил он себе, еще не вечер. Далеко не вечер. Настоящий вечер наступит утром, после ночного “концерта”, когда вынырнувшие словно из-под земли боевики соберут с федеральных войск ежесуточную дань убитыми и ранеными и снова расползутся по своим норам. “А ты? – в который уже раз подумал старший прапорщик, глядя в согнутую спину Аслана. – Ты тоже этим развлекаешься? Ночью стреляешь, а утром помогаешь Гуне укладывать трупы в цинковые гробы и грузить это дело сначала на машину, а потом в самолет… Вряд ли, конечно, хотя я бы не удивился, будь это так.\"

Буквально позавчера омоновцы обнаружили через два дома от хозяйства старшего прапорщика Славина оборудованную в подвале огневую точку. Там нашли “Калашников” без рожка и снайперскую винтовку. Подвал взорвали к чертям вместе с домом. Старший прапорщик Славин считал, что это пустая трата времени и взрывчатки, но командовал здесь не он, и это обстоятельство его вполне устраивало. Что может быть хуже, чем командовать и нести ответственность в такой дерьмовой ситуации!

Славин снова покосился на Аслана. Чеченец уже перестал ковыряться лопатой в кирпичном завале. Теперь он курил, присев на корточки и глядя себе под ноги с таким видом, словно там было что-то неимоверно интересное. Сейчас он выглядел полным идиотом, но Олег Ильич вдруг ни с того ни с сего припомнил, как неделю назад нечаянно застукал Аслана за очень странным занятием: убогий чеченец о чем-то беседовал с полковником Логиновым, причем беседа, судя по их виду, шла на равных.

О чем они говорили, Славин расслышать не успел, потому что, как только он вошел, собеседники замолчали и Аслан, привычно сгорбившись, зашаркал своими галошами к выходу. С тех пор старшего прапорщика не оставляло неприятное подозрение, что деньги, которые время от времени передавал ему начальник тыла полковник Логинов, на самом деле идут от Аслана или кого-то, кому Аслан на самом деле подчиняется. Это было очень странно. На что, в самом деле, чеченцам могли понадобиться гробы? То есть, гробы, конечно же, требуются всем без исключения, но приобретают их, как правило, пустыми, а тут…

Время от времени полковник Логинов наведывался в хозяйство старшего прапорщика Славина, отдавал короткое распоряжение, совал Олегу Ильичу пару сотен долларов и величественно удаляйся восвояси. Честно говоря, эти визиты случались частенько, и, когда по каким-то неизвестным причинам в них наступал перерыв, Олег Ильич начинал грустить: работа была чепуховая, риска почти никакого, а жиденькая пачка стодолларовых купюр, запрятанная в укромном местечке, постепенно толстела. Конечно, деньгами приходилось делиться с Гуняевым и его приятелем Лыковым, поскольку именно они таскали цинковые ящики, но тут уж деваться было некуда, разве что пристрелить своих подчиненных и ворочать тяжеленные гробы с телами убитых омоновцев и десантников в одиночку.

Процедура была проста: получив приказ, Славин передавал его Гуне, и тот на пару с Лыковым принимался за дело. Вечером они грузили в старенький бортовой УАЗик запаянный, уже готовый к отправке на родину гроб, отвозили его в условленное место, которое указывал полковник Логинов, выгружали его там, а вместо него ставили в кузов точно такую же запаянную жестянку. Что было в гробах, которые привозили Гуняев и Лыков из этих “командировок”, никто из них не знал. Дурак Лыков считал, что таким странным способом полевые командиры выходят из окружения, и даже то обстоятельство, что в запаянном цинковом гробу было нечем дышать, не могло поколебать его уверенности. Он утверждал, что в этих гробах либо полно микроскопических отверстий, незаметных глазу, либо боевики берут с собой баллоны со сжатым кислородом, как аквалангисты. Это был бред собачий, так же как и версия Гуняева, который был уверен, что в гробах басаевские орлы переправляют в Россию оружие и взрывчатку для террористических актов. Старший прапорщик Славин не принимал участия в этих спорах: о чем говорить с дураками? Какой смысл отправлять оружие из Чечни, где его и так не хватает? И потом, подозревать полковника Логинова в подготовке террористических актов было как-то неудобно. Все-таки начальник тыла… Вот контрабанда – дело другое. Олег Ильич был почти уверен, что в цинковых гробах полковник переправляет в Москву какие-то найденные в здешних разоренных местах ценности, а то и что-нибудь из военного имущества: при той должности, которую занимал полковник Логинов, это было бы вполне логично.

В гробы ни Славин, ни его подчиненные не совались. Полковник Логинов был мужчиной серьезным, и ссориться с ним никто не хотел. Оглянуться не успеешь, как окажешься в траншеях, под огнем, или на улице только что отбитого у какого-нибудь Хаттаба селения – с автоматом поперек живота, в бронежилете и опять же под огнем засевших в развалинах снайперов. А то, чего доброго, и под трибунал загремишь – Логинов это организует в два счета. Платил полковник не скупясь, хотя порой Славину начинало казаться, что ему недоплачивают. Так что же теперь – торговаться? С ним, пожалуй, поторгуешься…

Аслан вдруг легко, как завзятый спортсмен, поднялся с корточек, бросил окурок в груду битого кирпича и, подхватив свою лопату, молча удалился в неизвестном направлении. Славин проводил его взглядом, с головой уйдя в свои мысли, и вздрогнул, услышав голос Гуняева:

– Вот клоун! Приплыл, помаячил и уплыл… Прямо тень отца Гамлета. Странный фрукт, да, Ильич?

– Ты поаккуратнее с ним, – все еще глядя в ту сторону, где скрылся чеченец, посоветовал Славин. – Кончай его доставать.

– Да кто ему виноват, если он, чурка с глазами, шуток не понимает? Я же просто подкалываю…

– Смотри, как бы он тебя не подколол. Здесь тебе не Рязань, и шутят тут по-другому. Выйдешь ночью по нужде и не вернешься, вот тебе и все шутки.

Гуняев высморкался в два пальца и, задрав голову, посмотрел в быстро наливающееся темной вечерней синевой небо.

– Да, – сказал он, – здесь тебе не там, это факт.

– Вот именно, – сухо подтвердил Славин и тяжело поднялся со скамейки.

* * *

В Пятигорске Слепой первым делом отправился на рынок и без труда обзавелся полным комплектом полевого армейского обмундирования. Этим добром была завешана половина рынка, так что никаких проблем с перевоплощением не возникло. Жуликоватый молодой человек, сидевший за складным столиком рядом с пивным павильоном, продал Глебу кокарду на кепи и набор знаков различия. Он предлагал “для солидности” купить комплект орденов и медалей, но от этого Сиверов отказался, с некоторым трудом подавив в себе желание накостылять молодому человеку по шее. В сущности, злиться на него было не за что: спрос рождает предложение, а в городе, где давным-давно нет никакой приличной работы, каждый выживает как умеет.

Ссыпав звездочки и эмблемы в карман и держа в руке перетянутый портупеей тюк с обмундированием, Глеб покинул рынок. Ему нужно было найти место, где можно было бы не торопясь переодеться, и, кроме того, ему требовался транспорт. Можно было попытаться добраться до места с каким-нибудь военным эшелоном, но тогда ему пришлось бы предъявлять свое удостоверение капитана ФСБ, а делать это ему почему-то не хотелось. Никогда нельзя заранее предугадать, насколько широко разойдется слух о приставшем к эшелону эфэсбэшнике и чьих ушей он в результате достигнет. “Удостоверение – это на самый крайний случай, – твердо решил Глеб. – Пока никто не пытается поставить меня к стенке, документами размахивать нечего. Машину бы мне…\"

Видимо, небо услышало его молитвы, потому что, не пройдя и двух кварталов, он увидел припаркованную у тротуара старенькую “ниву” с помятым передним крылом. Белые борта машины потемнели от грязи, сквозь которую кое-где проглядывали рыжие пятна ржавчины, передний бампер бессильно обвис, как оттопыренная губа старой заезженной клячи, но резина на высоких колесах выглядела не слишком изношенной. На забрызганном заднем стекле с внутренней стороны был укреплен написанный от руки плакатик. Неумело выведенные шариковой ручкой огромные печатные буквы складывались в слово “Продам”. Ниже был записан номер телефона, но Глеб решил, что звонить не станет, поскольку водитель сидел за рулем, покуривая в приоткрытую форточку.

Глеб подошел к передней дверце и постучал в стекло. Водитель повернул к нему широкое усатое лицо, немного поморгал глазами, словно пытаясь понять, чего от него хотят, и нерешительно опустил стекло.

– Да?

– Вы действительно продаете эту колымагу? – спросил Глеб.

– Кому колымага, а кому машина, – проворчал водитель. Это был грузный мужчина лет пятидесяти, уже начавший седеть и покрываться морщинами, но еще довольно крепкий с виду. – А ты купить хочешь или просто языком почесать?

– Как получится, – честно сказал Глеб. – Если тележка еще бегает, а цена подходящая, то почему бы и не купить? Мне как раз требуется что-то похожее.

Мужчина за рулем заметно оживился.

– Машина – зверь, – сказал он. – На ней еще ездить и ездить. А цена…

– Да, – сказал Глеб, – что там у нас с ценой?

– Шестьсот.., пятьсот долларов, – поспешно поправился водитель.

– Дешево, – сказал Глеб. – Слишком дешево для машины, которая не разваливается на ходу.

– Деньги нужны до зарезу, – признался хозяин “нивы”. – Пятьсот баксов – капля в море, но все-таки лучше, чем ничего.

– Долги? – с деланным сочувствием спросил Глеб. Финансовые проблемы усача его не волновали.

– Можно сказать и так, – кивнул мужчина. – Понимаешь, парень, сына у меня за Терек увели. Выкуп требуют. Сто тысяч. А где их взять, эти тысячи?

Глеб покачал головой.

– Извини, друг, – сказал он. – Это в корне меняет дело. Только таким макаром ты сто тысяч не наберешь.

– Сам знаю, что не наберу, – безнадежно откликнулся усач. – Одна надежда на армию. Может, отобьют.

– Может быть, – сказал Глеб. – Очень может быть. В конце концов они сошлись на тысяче долларов, потому что Глебу показалось, что усач не врет. Сделку оформили совсем просто: Слепой передал хозяину деньги, получив взамен ключи от машины. Он знал, что старенькая “нива” не прослужит ему долго, и не стал забивать голову всякой чепухой наподобие документов и регистрации. Ему нужны были колеса, и он их получил.

Выехав за город, он загнал машину в укромное место и переоделся в военную форму. Это было довольно рискованно, но гробы с фальшивыми долларами поступали в Москву по официальным каналам Министерства обороны, и начинать следовало именно с этих каналов. Генерал Малахов сообщил Глебу, где базируется часть, в которой служил младший сержант Садриев – тот самый солдатик, в могиле которого были похоронены три миллиона фальшивых денег.

Тяжелый длинноствольный кольт ни в какую не влезал в стандартную кобуру, рассчитанную на “Макарова”, и Глеб засунул его за отворот бушлата, оставив расстегнутыми две верхние пуговицы. В приобретенном на том же базаре планшете лежала подробная карта местности, привезенная из Москвы, и Глеб расстелил ее на руле, прикидывая маршрут. На всех дорогах, насколько ему было известно, стояли блокпосты, а времени на то, чтобы искать проводника, у него уже не оставалось. Кроме того, он подозревал, что здесь вряд ли отыщется проводник, способный провести по горным тропам автомобиль.

Он решил попытаться сделать это самостоятельно. На самый крайний случай у него оставалось его удостоверение – с этой корочкой можно было рассчитывать прорваться через какой-нибудь не слишком оживленный блокпост на территорию, где велись военные действия, Глеб сложил карту, засунул ее в планшет и тронул машину с места, направляясь в сторону Моздока.

К утру он вышел на потрескавшийся, испещренный глубокими выбоинами асфальт шоссе немного северо-западнее Моздока. Машины при нем не было. “Нива” осталась там, где он ее бросил, – на песчаной отмели, клином вдававшейся в русло одного из притоков Куры. Эта отмель выглядела как радушное приглашение пересечь реку вброд, но когда автомобиль на первой скорости вкатился на казавшийся твердым и слежавшимся желтый песок, он предательски раздался в стороны, засасывая бешено вращающиеся колеса. Когда машина окончательно опустилась на брюхо, прочно засев в предательском песчаном киселе, Глеб прекратил бесполезное сопротивление, выбрался из кабины и зашагал вперед, ориентируясь по звездам, которые в эту ночь, к счастью, не были закрыты облаками. Он шел, досадуя на то, что впустую теряет время, и едва не наскочил на пост, который блокировал тропу. Далеко обойдя сложенное из валунов и укрепленное мешками с песком укрытие, затянутое поверху маскировочной сетью, он двинулся дальше, время от времени запуская руку за пазуху, чтобы проверить, на месте ли пистолет.

Ему было о чем подумать в дороге. Ведя машину по пришедшим в окончательный упадок горным серпантинам, он крутил радио и дважды прослушал сообщение о том, что минувшей ночью где-то под Воронежем взорвался в воздухе и упал на колхозное поле военно-гранспортный самолет. Радиокомментатор осторожно намекал на вероятность диверсии и утверждал, что количество погибших уточняется, самолет, по его словам, направлялся в Чечню, и Глеб порадовался тому, что при нем нет сигарет: желание закурить вопреки собственным правилам в этот момент достигло небывалой остроты. Он представил себе, как Малахов звонит Ирине, и пробормотал короткое ругательство. Ирина, конечно, будет убита горем, но что-то подсказывало Глебу, что она не перестанет надеяться и ждать до тех пор, пока собственными глазами не увидит его тело. Не чьи-то обгорелые кости и фрагменты черепной коробки, а именно тело, которое можно опознать. Ничего подобного ей, конечно, не покажут, просто не смогут показать, но если тот, кто взорвал самолет, метил в Слепого, он должен успокоиться. Неужели все-таки случилась утечка информации? Или все это – ужасное совпадение? В совпадения Глеб верил, но не до такой степени. Более вероятным ему казалось то, что некто весьма осведомленный и решительный, узнав о потенциальной угрозе своему налаженному бизнесу, решил перестраховаться и раздавить опасность в зародыше. Это наводило на очень неприятные размышления: получалось, что кто-то, занимающий очень высокий пост либо в ФСБ, либо в самом Кремле, работал на чеченцев. Кто-то, могущественный настолько, что был осведомлен о планах первого лица государства и имел возможность препятствовать выполнению этих планов. Кто-то очень крупный и заинтересованный в том, чтобы бандитская Ичкерия продолжала существовать под боком у Москвы как плацдарм для международного терроризма и торговли наркотиками. Кто-то, кому очень хорошо заплатили.

Эти мысли вертелись у Глеба в голове всю дорогу, и ему приходилось уговаривать себя не делать глупостей. Все-таки источник заразы был где-то здесь, в этих горах, уже полтора столетия собиравших с российской армии богатую дань убитыми и искалеченными. Где-то здесь, тяжело ухая, днем и ночью работал печатный станок, десятками выбрасывая из своей железной утробы фальшивые деньги. Купленный на эти деньги московский чиновник мог подождать. Уничтожать его сейчас было бесполезно: купили одного – купят и другого. Уж что-что, а продаваться российские чиновники умеют легко и сладострастно, и равных им в этом умении надо еще поискать.

Глеб продвигался вперед волчьей рысью – сто шагов шагом, сто шагов бегом, – рискуя сломать себе шею на темных горных тропах. Где-то очень далеко стреляли из пулемета, взахлеб строчили автоматы. Не будь горный воздух таким чистым, Глеб ни за что не услышал бы звуков этой отдаленной перестрелки. Потом в той стороне, но уже гораздо ближе, один за другим глухо ахнули два взрыва, а примерно через полчаса Глеб увидел на восточном краю горизонта розоватое зарево, которое можно было принять за рассвет, если бы не дым. Здесь, на малой высоте, воздух был холодным и свежим, и Глеб дышал полной грудью.

Уже перед самым рассветом, когда небо на востоке действительно начало наливаться жемчужно-серым сиянием, в ноздри Слепому ударил незабываемый и отвратительный запах гари. Это была не печная копоть, не дым костра и даже не то, чем пахнет на пепелище. В этом запахе смешались воедино кисловатый дух раскаленного металла, резкая вонь горелой резины и краски, удушливый дым тлеющих тряпок, тяжелый аромат пролитой солярки и отвратительный, вызывающий тошноту сладковатый запах подгоревшего мяса. За поворотом тропы обнаружился горелый, тяжело завалившийся на бок бронетранспортер, из открытых настежь люков которого все еще поднимался ленивый дымок, казавшийся в предутреннем полумраке совсем белым. Глеб дотронулся ладонью до закопченной брони. Железо было теплым, словно машина пару часов простояла на ласковом апрельском солнце. Чуть дальше на обочине валялись останки развороченного прямым попаданием из гранатомета командирского УАЗика. Глеб наклонился, вглядываясь в дорогу, и увидел у себя под ногами россыпь стреляных гильз. На минуту ему даже показалось, что он не успел совсем чуть-чуть и что перестрелка, которую он слышал совсем недавно, происходила гораздо ближе, чем ему показалось, а именно здесь, на этом самом месте. Впрочем, это была ерунда: колонны передвигаются днем, а в этих машинах уже сгорело все, что могло гореть, и даже железо почти успело остыть. Нет, бой происходил гораздо раньше. Просто здесь были такие места. “Надо привыкать”, – сказал себе Глеб и двинулся дальше, борясь со странным ощущением сдвига во времени. Ему казалось, что он помолодел почти на двадцать лет и что вокруг него не отроги Кавказского хребта, а предгорья Гиндукуша.

Он еще дважды обходил армейские блокпосты, с одного из которых его заметили и пальнули ему вслед из автомата. Куда попала пуля, Глеб не видел, но сразу же упал и полз до тех пор, пока блокпост не скрылся из виду. Это оказалось неожиданно легко: тело ничего не забыло, а сообщение о взорвавшемся в воздухе самолете окончательно убедило Глеба в том, что он поступил правильно, решив действовать на свой страх и риск.

Двигаясь вдоль шоссе, он добрался до места, где ночью видел зарево. Теперь оно было заметно издалека по высокому султану густого черного дыма, а подойдя поближе, Глеб увидел и огонь. Горела, судя по всему, нефть. Огромные цистерны уже выгорели дотла, и теперь их закопченные туши торчали среди догорающих обломков перегонной установки на фоне бьющего из открытой скважины огненного фонтана. На сырой земле Сиверов без труда нашел следы колес тяжелого армейского грузовика и отпечатки подошв, оставленные солдатскими сапогами. Глядя на эти отпечатки, он подумал о том, что через какой-нибудь месяц большинство солдат переобуется в кроссовки, как когда-то делал это он сам в Афганистане.

Стоя на возвышении возле подорванной нефтяной скважины, он посмотрел вперед, в долину, и увидел внизу россыпь белых домиков, заборы и голые ветви фруктовых деревьев. Между строениями тут и там виднелись брезентовые крыши тентованных грузовиков и пятнистые туши бронетранспортеров, отсюда похожих на натуралистично выполненные детские игрушки. На окраине селения ровными рядами стояли брезентовые десятиместные палатки, из жестяных труб лениво струился дымок. Между палатками бродили крошечные фигурки, разрисованные камуфляжными пятнами, и поднимающееся солнце тусклыми вспышками играло на автоматных стволах.

Потом над его головой с ревом и медным клекотом прошло звено боевых вертолетов, и он на всякий случай нырнул в дым, чтобы ненароком не схлопотать пулю. Когда вертолеты ушли в сторону гор, он начал спускаться по пологому склону, держа курс прямиком на окраину селения и стараясь идти под прикрытием жидкой, еще не успевшей покрыться листвой “зеленки”. Этот спуск напоминал попытку удержать в одной руке два арбуза: голые кусты и низкорослые деревца прятали Глеба от взглядов часовых, которых вокруг наверняка было полным-полно, но они же закрывали обзор, мешая наблюдать за тем, что происходило внизу. Кроме того, Слепой был почти на сто процентов уверен, что “зеленка” заминирована – если не вся, то, по крайней мере, петлявшие по ней тропинки. Ему уже давно не приходилось разгуливать по минному полю, и потому Глеб ступал с удвоенной осторожностью, обшаривая взглядом путаницу мокрых ветвей, прошлогодней травы и камней в поисках усиков и растяжек.

На полпути он остановился, вглядываясь в то, что происходило внизу. Возле одного из домов затормозил крытый “Урал”, и вокруг него сразу же засуетились люди, что-то выгружая. Это “что-то” имело вид продолговатых ящиков из светлого металла, весело блестевшего на солнце, и Глебу потребовалось некоторое время, чтобы догадаться, что именно он наблюдает. “Урал” привез свежую партию цинковых гробов – вероятно, на этом участке ожидалась активизация боевых действий. Глеб покачал головой: местные божедомы совсем потеряли совесть. Такие вещи принято делать ночью, под покровом темноты, потому что они не лучшим образом воздействуют на боевой дух войск и наводят на разные неприятные раздумья. С другой стороны, для него лично все пока что складывалось на редкость удачно: смерть снова прошла стороной, он благополучно добрался до места и сразу же, без труда и расспросов, нашел то, что искал.

Глеб внимательно осмотрелся по сторонам, забрался поглубже в заросли и, отыскав местечко посуше, стал устраиваться на дневку. Заявляться в деревню среди бела дня не стоило: его форма вряд ли была способна защитить его в расположении воинской части, где полно патрулей и все друг друга знают в лицо и по фамилии. Кроме того, теперь он точно знал, с чего начинать, и не было никакого смысла рисковать, разгуливая днем по деревенским улицам.

Устраиваясь поудобнее в оборудованной им норе, Глеб невольно вздохнул: все-таки существовало кое-что, ради чего стоило рискнуть и спуститься вниз. Он непременно рискнул бы, если бы точно знал, что где-то там, внизу, его поджидает чашечка крепкого, умело заваренного кофе. Честно говоря, бутерброд тоже очень не помешал бы. Большой такой бутерброд, увесистый.., килограмма на полтора.

Глеб усмехнулся, прогнал мысли о еде и смежил веки, поскольку смотреть все равно было не на что, кроме густого переплетения голых веток, сквозь которое проглядывало на удивление ясное небо. Через минуту он уже спал, набираясь сил перед ночной вылазкой.

Глава 6

В хозяйстве старшего прапорщика Славина не спешили ложиться спать, хотя на дворе давно стемнело, а чудом уцелевшие ходики на стене в кухне показывали начало двенадцатого ночи. В штукатурке чуть правее мирно тикавших ходиков зиял оставленный влетевшим в окно снарядным осколком рваный шрам, но часы продолжали как ни в чем не бывало отсчитывать часы и минуты. Одна гирька куда-то запропастилась, и изобретательный Гуняев подвесил на ее место трофейную “лимонку”, скрупулезно уравновесив самодельную гирю с настоящей при помощи нескольких дополнительных грузиков, роль которых играли ржавые гайки и автоматные патроны.

Сейчас эта замысловатая конструкция висела высоко, почти упираясь в нижний край корпуса ходиков. Заметив это, белобрысый медлительный Лыков лениво встал со своего места и, тяжело ступая, подошел к стене, на которой висели часы. Он осторожно подтянул гирьку, предусмотрительно взявшись за цепочку, чтобы, упаси бог, ненароком не выдернуть из гранаты чеку.

– Дровишек подкинь, Сашок, – сказал ему Гуняев, который в это время сноровисто вскрывал банку с тушенкой при помощи штык-ножа.

Лыков тяжело опустился на корточки перед печкой, в которой ровно гудело пламя, и нехотя перебрал прислоненные к ее горячему боку выломанные из забора доски, выбирая те, которые уже успели более или менее просохнуть. Для растопки они пользовались мебелью, но, когда огонь разгорался, в печку можно было совать что попало, потому что хозяйственный Гуня в первый же день прочистил дымоход, и теперь печка тянула как зверь.

Вооружившись длинной треугольной щепкой, Лыков со скрипом открыл раскаленную дверцу топки, поворошил дрова самодельной кочергой и бросил в огонь пару сломанных расщепленных досок. Ровный гул пламени стал прерывистым, сырые доски зашипели, распространяя вонь. Лыков протолкнул их подальше с помощью кочерги и со стуком захлопнул дверцу.

Гуняев протянул ему вскрытую банку тушенки, и он пристроил ее на плиту рядом со второй банкой, которая уже успела разогреться и теперь источала восхитительный мясной дух, от которого, впрочем, все они уже понемногу начали воротить носы: все на свете рано или поздно надоедает, и тушенка здесь не исключение. Правда, есть вещи, которые надоедают медленнее, чем все остальное, и одна из таких вещей стояла сейчас посреди стола рядом с наполненным водой солдатским котелком. Это была трехлитровая алюминиевая емкость с очищенным медицинским спиртом, и, снимая с плиты разогретую банку тушенки, Лыков сглотнул набежавшую слюну.. Он был доволен тем, как ему удалось пристроиться здесь, в Чечне. Конечно, это было далеко не самое приятное и безопасное место, но, по крайней мере, ему не нужно было каждый божий день лезть под пули и бегать по горам, обвешавшись тяжеленной амуницией. Возиться со жмуриками, которые порой уже успевали основательно разложиться, прежде чем их находили, было неприятно, но в остальном все складывалось наилучшим образом. Хозяйство Славина стояло особняком и представляло собой отдельный уютный мирок наподобие тех теплых местечек, которыми всегда изобиловала армия: каптерок, складов, подсобных хозяйств и хлеборезок.

Где-то совсем недалеко коротко простучал автомат, к нему присоединился еще один, и почти сразу же в ответ отрывисто и гулко залаял крупнокалиберный пулемет. “Духи” начали ночной концерт, давно ставший привычным, как стрекотание сверчка за печкой или приглушенное бормотание радиоточки. На секунду Лыков представил себя сидящим в ненадежном укрытии блокпоста и палящим в темноту из ручного пулемета. По голове у него пробежала волна озноба, заставив шевельнуться коротко остриженные светлые волосы. Боже сохрани… Так ведь и пулю схлопотать можно! Ильич, конечно, мужик раздражительный, и рука у него, надо сказать, тяжелая, но за ним как за каменной стеной. И подзаработать дает, не скупится. И, опять же, спиртягу где-то достает. Он правильно говорит: на нашей работе не пить нельзя. Когда почти каждый день жмуриков перетаскиваешь, дезинфекция – первое дело.

Лыков брякнул на стол горячую банку и облизал жирные пальцы. Гуняев закончил кромсать штык-ножом хлеб, ладонью смел со стола крошки и одним резким движением отправил их в рот. Стол был хороший, с полированной дубовой крышкой, но ему уже основательно досталось: блестящая светлая поверхность была вдоль и поперек исцарапана, на ней чернели прожженные круги, оставленные донышками горячих котелков и консервных банок, и следы от затушенных сигарет. Гуня, которому нравилось корчить из себя крутого вояку, с громким стуком воткнул тяжелый штык-нож в многострадальную крышку стола и откинулся назад, привалившись спиной к оклеенной выгоревшими обоями стене. Он закурил и хотел было что-то сказать, но тут заменявший дверь кусок брезентового автомобильного тента с шорохом откинулся в сторону и в кухню протиснулась туша старшего прапорщика Славина.

– Смир-р-рна-а! – дурачась, выкрикнул Гуняев и действительно вскочил, щелкнув каблуками и выпучив глаза. Губы он при этом сложил куриной гузкой, из самой середины которой торчала дымящаяся сигарета.

– Клоун, – проворчал Славин, расстегивая портупею и стаскивая с себя бушлат. – Ну как есть клоун. В агитбригаду тебя, что ли, отдать. – Погода, сука, портится, – сообщил он, вешая бушлат на гвоздь в стене и подходя к печке, чтобы погреть руки. – Опять тучи и холод собачий. Снова, наверное, дождь пойдет, а то и снег, чего доброго.

– Вот дерьмо-то, – усаживаясь на место и небрежно стряхивая пепел с сигареты себе под ноги, сказал Гуняев. – Ильич, как там насчет бани – не слыхать?

– В пятницу, – ответил Славин, вынимая из кармана мятый носовой платок и вытирая им свой знаменитый нос.

– Ни хрена себе, – недовольно проворчал Гуняев. – В пятницу…

– А сегодня, мать его, понедельник!

– А кто тебе виноват, что ты прошлый банный день бухой провалялся? Воин-освободитель, едрена вошь… Ладно, поговорю с Остапчуком, может, организуем. При нашей работе гигиена – первое дело.

– Второе, – вмешался в разговор немногословный Лыков, снимая с плиты вторую консервную банку и вслед за Славиным подсаживаясь к столу.

– Чего? – не понял Славин.

– Гигиена – дело второе, – пояснил Лыков, поспешно брякая банку на стол и дуя на обожженные пальцы. – Первое дело – дезинфекция. Ты, Ильич, очень хорошо это все нам растолковал. Про бациллы всякие.

– Сам ты бацилла, – проворчал Славин, придвигая к себе емкость со спиртом. – Сейчас мы тебя того.., продезинфицируем.

– Так я ж не против! – обрадовался Лыков и потянулся за кружкой.

– Еще бы ты был против, – ухмыльнулся Гуняев, тоже вооружаясь алюминиевой кружкой и не сводя глаз с фляги.

Спирт, аппетитно булькая, полился в кружки прозрачной струей. Славин поставил емкость на стол, по-хозяйски завинтил крышку и поднял кружку.

– Ну, мужики, – сказал он, – давайте дернем по маленькой за все хорошее. Вечер у нас сегодня свободный, день прошел…

– День прошел, и хрен с ним, – вставил Гуняев старое солдатское присловье, застрявшее у него в голове еще с тех пор, как он тянул срочную.

– Вот именно, – сказал Славин, недовольно покосившись на своего подчиненного: он не любил, когда его перебивали. – День прошел нормально. Завтра будет работа.

– Опять? – скривился Лыков. – Ох и не люблю я это дело… Все время кажется, что вот-вот застукают. Чего хоть в них, в этих гробах, а, Ильич?

– Не твое собачье дело, – не утруждая себя дипломатией, отрезал Славин. – Не любит он… А бабки ты любишь?

– Бабки люблю, – покладисто согласился Лыков. – Да я ж ничего… Мне-то что? Я только говорю, что стремно. А что, если и вправду застукают?

– Да кому ты нужен? – снова вмешался Гуняев. – Кто тебя станет останавливать? От нашей труповозки все шарахаются, как от долбаного Летучего Голландца. А много ящиков, Ильич? – заинтересованно спросил он, повернувшись к Славину.

– Два, – ответил Славин, не сводя тяжелого взгляда с Лыкова. – А ты, Сашок, – продолжал он, обращаясь непосредственно к Лыкову, – запомни одно: меньше знаешь – лучше спишь. И, опять же, кто много знает, тот мало живет. Я, к примеру, про эти гробы ни хрена не знаю и знать не хочу. Знание, Сашок, это не всегда сила. Иногда это не сила, а могила, понял?

– Чего ж тут не понять, – смущенно пробормотал Лыков. – Я просто так спросил, для интереса. Для разговору, в общем.

– Для разговору лучше выпить, – успокаиваясь, сказал Славин. – А то устроили тут вечер вопросов и ответов, прямо слушать противно.

Контрактники молча подняли кружки, и Гуняев незаметно скорчил Лыкову рожу: дурак, мол, ты, Лыков, и не лечишься. Сколько можно говорить об одном и том же? Никто не знает, что в них, в этих гробах, и прав Славин, говоря, что знать это им вовсе не обязательно. Они получают за это хорошие деньги, а в случае чего с них взятки гладки: они действовали по приказу.

Выпить они не успели. Старший прапорщик вдруг замер, на сантиметр не донеся кружку до распахнутого, как ворота пожарного депо, красногубого рта, прислушался к раздавшемуся за занавешенной брезентом дверью тихому, какому-то очень вороватому шороху, и осторожно поставил кружку обратно на стол. Гуняев, не обративший на шорох никакого внимания, весь похолодел, увидев, как рука Славина, выпустив кружку, соскользнула со стола и потянулась к кобуре. Толстые пальцы старшего прапорщика бесшумно отстегнули кожаный ремешок застежки, откинули поцарапанный кожаный клапан кобуры и сомкнулись на рукоятке “Макарова”. Гуняеву вдруг показалось, что Ильич спятил, не выдержав напряжения военных будней, и сейчас пристрелит любопытного Лыкова как собаку. Судьба приятеля Гуню не волновала, но заодно с Лыковым Славин вполне мог шлепнуть и его, и поэтому он тоже поставил кружку на стол и потянулся к автомату, немедленно похолодев еще больше, потому что вспомнил, что в его автомате нет рожка. Днем он от нечего делать решил почистить автомат, и вот, поди ж ты, забыл вставить обойму…

Тугодум Лыков, целиком пребывавший во власти приятных предвкушений, вообще ничего не заметил. Внимательно глядя в кружку, словно на ее дне лежали невесть какие сокровища, он бережно поднес посудину ко рту и проглотил ее содержимое одним богатырским глотком. Глаза его выпучились, и он поспешно зашарил вокруг в поисках воды, но тут заменявший дверное полотно брезент откинулся в сторону, образовав треугольный проем, и в этом проеме появился незнакомый человек.

Лыков поперхнулся спиртом и мучительно закашлялся, брызгая слюной и тяжело мотая белобрысой головой. Старший прапорщик потащил из кобуры пистолет, но заколебался, вытянув его до половины, потому что на вошедшем была военная форма с капитанскими знаками различия. Острый глаз старшего прапорщика мгновенно засек в облике неизвестного капитана несколько странностей, которые по отдельности казались совсем мелкими и незначительными, а в совокупности заставляли насторожиться.

Во-первых, несмотря на темное время суток, на носу у капитана сидели слегка притененные очки в тонкой металлической оправе, словно этот хлыщ прогуливался по залитой солнцем набережной какого-нибудь приморского курорта. Во-вторых, пестрая камуфляжная одежонка капитана казалась совсем новенькой, хотя уже успела порядком извозиться в грязи. К левому плечу офицерского бушлата прицепился серый прошлогодний листок, словно капитан бродил по “зеленке” или сидел там в засаде. И наконец, совершенно новая пистолетная кобура на поясе у капитана была подозрительно плоской, наверняка пустой, так же как и его руки. Славин удивился: кто это рискует бродить по здешним местам после наступления комендантского часа, не имея при себе даже пистолета? Он вздрогнул, вспомнив о комендантском часе. С наступлением темноты вооруженные ночными прицелами снайперы стреляли во все, что двигалось к селению со стороны “зеленки”, а сельские улицы были наводнены патрулями. Славин знал всех офицеров в своей части, и этот капитан не относился к их числу. Это был какой-то пришлый капитан, и оставалось только гадать, каким образом ему удалось просочиться через блокпосты и патрули, не наделав при этом шума. Славин мог поклясться, что не слышал ни окриков, ни стрельбы – ничего, кроме ежевечерней перепалки возле одного из блокпостов. В селении было тихо и темно, и появление странного незнакомца в капитанских погонах выглядело очень подозрительно.

Славин осторожно вытащил пистолет из кобуры, пользуясь тем, что сидевший справа Гуняев заслонял его от капитана.

– Добрый вечер, – вполне дружелюбно сказал капитан. Гуняев и Лыков начали неуверенно подниматься со своих мест, имея совершенно обалдевший вид, и капитан, слегка улыбнувшись, добавил:

– Вольно. Отдыхаете?

Он смотрел прямо на Славина, который продолжал сидеть на месте, на всякий случай держа руку со взведенным пистолетом под столом. Ствол пистолета был направлен приблизительно в живот капитану. Правда, за точность прицела старший прапорщик поручиться не мог, поскольку никогда не был ни снайпером, ни ковбоем и не умел целиться из пистолета, которого не видел.

– Здравия желаю, товарищ капитан, – неторопливо ответил Славин. – Так точно, отдыхаем.

– Пахнет вкусно, – заметил капитан, делая шаг вперед. Его левая рука была свободно опущена вдоль тела, а вот правая почему-то пряталась за отворотом пятнистого бушлата, и это очень не понравилось Олегу Ильичу. – А во фляге что? Уж не спиртик ли?

– А вы из общества трезвости или из дисциплинарной комиссии? – не слишком вежливо поинтересовался Славин. Здесь, на фронте, субординация была чисто функциональной: приказы, разумеется, не обсуждались, но на формальности никто давным-давно не обращал внимания. Попробуй-ка козырять под прицелом снайперов или шпарить строевым шагом по здешней грязи! Козырнет тебе солдат, и в ту же секунду засевший на каком-нибудь чердаке чеченец влепит в тебя пулю, решив, что ты генерал. Кому это надо?

Капитан весело улыбнулся.

– Не рычите, прапорщик, – миролюбиво сказал он. – Я в том смысле, что основательно продрог, да и не ел ничего уже почти сутки. Не примете ли в компанию? Тем более что у меня к вам дело.

– Вон как, – медленно произнес Славин, не опуская под столом направленного в живот капитану пистолета. Он даже немного подвигал стволом, стараясь поточнее прицелиться.

Воякой он был весьма относительным, да и целиться из пистолета в офицеров российской армии как-то не привык, так что испытывал сейчас что-то вроде легкого головокружения, но внезапное появление незнакомца, утверждавшего, что у него дело к старшему прапорщику, было чрезвычайно подозрительным. Это мог быть кто угодно: от наемника, работающего на чеченцев, до какого-нибудь чокнутого эфэсбэшника, пронюхавшего про дела Славина и полковника Логинова. Олег Ильич пожалел, что так ни разу и не удосужился хоть одним глазком заглянуть в гробы, которые отправлял в Россию по приказанию полковника. Возможно, дело было по-настоящему серьезное, и тогда этот капитан вполне мог явиться по его душу. “Хрен тебе, – подумал старший прапорщик. – Хрен ты меня возьмешь, морда. Места тут дикие, никто тебя не найдет. И меня никто не найдет. Заведу свою труповозку, и поминай как звали. Деньги есть, на первое время хватит. Уйду за кордон, и пошли вы все в задницу с вашей войной, вашими жмуриками и вашими гробами. Вот так вот, дорогой товарищ капитан.\"

– Дело, значит? – продолжал он, исподлобья глядя на капитана. – Если дело есть, поговорим непременно, только желательно было бы сперва документик увидеть. Места тут, сами понимаете, дикие, всякое может случиться. Что-то я вас, товарищ капитан, не припоминаю. Вы где служите? Давно у нас?

– У вас совсем недавно, – ответил капитан. – Буквально несколько часов. А служу я в Москве. Вот мои документы.

Он стал вынимать правую руку из-за пазухи. Владевшее Славиным нервное напряжение было так велико, что он едва не выпалил в капитана, решив, что тот сейчас вынет из-под бушлата пистолет. Но ничего подобного не произошло. В руке у незнакомца появился картонный прямоугольничек в темном коленкоровом переплете, который он с улыбкой протянул Славину через стол.

– Капитан Суворов, – вслух прочел старший прапорщик, держа удостоверение в левой руке. Его правая ладонь, сжимавшая под столом рукоятку пистолета, разом вспотела, сделавшись скользкой. – Федеральная служба… Не понял.

– Что же тут непонятного, прапорщик? – продолжая улыбаться, удивился капитан. – Если есть служба безопасности, значит, в ней кто-то должен работать. Почему бы не я? Мне нужно кое-что у вас выяснить. Потом ч поужинаю вместе с вами, если) вы, конечно, не возражаете, и спокойно уйду.

– Выяснить? – переспросил Славин, тупо глядя в развернутое удостоверение. В мозгу молотом стучала одна-единственная мысль: влип. Все-таки влип, черт бы побрал Логинова с его деньгами! – Насчет чего это?

– Насчет гробов, – все так же широко улыбаясь, заявил капитан. В стеклах его притененных очков плясали желтые огоньки. Это было просто отражение керосиновой лампы, но сейчас старшему прапорщику Славину почудилось, что за дымчатыми стеклами полыхает адское пламя, словно капитан на самом деле был дьяволом, пришедшим по его душу. – Насчет гробов, прапорщик. Тех самых, которые вы отправляете в Москву. Несчастные родители рыдают над этими жестянками, думая, что внутри их убитые сыновья, а там…

– А что там? – стараясь говорить как можно равнодушнее, спросил Славин.

Капитан посмотрел на него с удивлением:

– А вы не знаете? Вот странно… Если это правда, то мне вас искренне жаль. А хотите совет? Колитесь, прапорщик. Колитесь, и я оставлю вас в покое. Целее будете, честное слово.

– Ага, – сказал старший прапорщик Славин, – понятно.

Боковым зрением он увидел бледное как мел лицо Гуняева и обреченно сгорбленную спину Лыкова.

\"Суки дрисливые”, – подумал он и нажал на спусковой крючок пистолета, ставя точку в этом неприятном разговоре.

* * *

Глеб провел в своем укрытии весь световой день.

Большую часть этого времени он мирно проспал, проснувшись уже под вечер от промозглого холода. Поднявшийся ветер заунывно гудел в голых ветвях, заставляя их шуршать и постукивать. Обращенный к земле правый бок Сиверова затек и был ощутимо влажным, несмотря на оборудованную Глебом подстилку из веток. Он подумал, что боевикам сейчас не позавидуешь, и выбрался из укрытия, чтобы размяться.

Когда стемнело, он спустился в долину, все время помня о том, что подходы к селению наверняка тщательно патрулируются и простреливаются снайперами. Сейчас, в кромешной темноте, его камуфляжная форма и капитанские погоны были для него плохой защитой.

Он без приключений добрался до дома, возле которого утром заметил разгружавшийся “Урал” с гробами. По дороге ему дважды встретился вооруженный патруль. Глеб каждый раз замечал солдат издали и прятался в густой тени полуразрушенных домов и покосившихся заборов. Жителей в этом поселке, судя по всему, почти не было. Лишь в некоторых более или менее сохранившихся домах сквозь плотные ставни и шторы пробивался жиденький оранжевый свет керосиновых ламп. В сыром ночном воздухе висел неистребимый запах гари и нечистот – тоскливый дух разрушенного жилья, взорванного уклада жизни и рухнувших надежд, густой смрад большой беды. От этого запаха и вида окружавших его развалин Глебу стало не по себе. Он давно потерял счет людям, которых собственноручно отправил на тот свет, но каждая война прежде всего заставляет страдать мирных людей, никогда не бравших в руки оружия и не причинивших никому зла, – разумеется, если не считать мелких бытовых склок, которых везде хватает. Он представил себе тысячи этих бедняг, бредущих по раскисшим, разбитым гусеницами тяжелых танков дорогам, сгибаясь под тяжестью своего жалкого скарба. Потом он подумал о тех, кто греет на всем этом руки. Большинство войн в наше время – это не только и не столько политика, сколько большой бизнес, думал Глеб, тенью скользя вдоль темной улицы. Жаль, что мое задание предполагает устранение лишь тех, кто вертится вокруг войны, отщипывая крохи то тут, то там. До организаторов не достать, да и вряд ли это возможно – ткнуть в кого-то одного пальцем и сказать: вот он. Он все это затеял, берите его, дорогие товарищи. Пусть ответит за все, бандитская морда… Конечно, в конце концов кто-то обязательно ответит, но это будет тот, кого успеют поймать, а вовсе не тот, кто во всем виновен. Вот, на Масхадова завели уголовное дело. А кто он такой? Пешка в каракулевой папахе, и больше ничего…

Эмоции, Глеб Петрович, сказал он себе, скользя вдоль стены большого, рассчитанного на тентованный грузовик каменного гаража, в котором, как он понял, теперь хранились цинковые гробы. Это все эмоции, а мы с вами, Глеб Петрович, люди военные, находящиеся при исполнении, и в своих действиях должны руководствоваться голосом разума и высшими государственными интересами. Жаль только, что интересы государства порой так трудно отличить от интересов какого-нибудь толстосума из тех, что именуют себя модным словечком “олигархи”.

Он проник во двор через широкий пролом в дощатом заборе, чудом не угодив в зиявшую сразу за проломом глубокую воронку, до половины наполненную талой водой и глинистой жижей. Под ноги попадались обломки расщепленных взрывом досок и битых кирпичей, но в целом чувствовалось, что двор содержится в относительном порядке. Другие дворы, которые видел Глеб, были сплошь завалены обломками.

Задняя дверь гаража оказалась запертой, как и огромные железные ворота. Впрочем, Глеб сомневался, что фальшивые деньги печатают или хотя бы хранят здесь. Это было бы полным безумием. Здесь была перевалочная база, пункт, в котором трупы убитых на войне солдат и офицеров таинственным образом превращались в зеленые бумажки, фальшивые, как предвыборные обещания политиков. Он напомнил себе, что может ошибаться, хотя вероятность ошибки в данном случае была очень невелика.

Он внимательно осмотрел двор, прежде чем двинуться к дому. Ему все еще не давала покоя одна мысль. Все складывалось как-то на удивление просто и незатейливо. Выйти на тех, кто занимался отправкой гробов, оказалось чересчур легко. Вот они, голубчики, как на ладони, и, если их как следует прижать, они обязательно скажут, откуда в таких фантастических количествах берутся фальшивые доллары. Тогда почему это не сделано до сих пор? Почему состоявшая из профессионалов группа, отправленная сюда с тем же заданием, что и Глеб, погибла в полном составе, не успев ничего сделать? Тут был какой-то подвох, и Слепой невольно вспомнил о самолете, который упал на грязное поле под Воронежем, – том самом самолете, на котором должен был лететь в Чечню посланный ФСБ специалист по общественному мнению капитан Суворов. Кому-то очень не хотелось, чтобы капитан Суворов слонялся по здешним местам, создавая общественное мнение и суя во все щели свой любопытный нос.

Глеб невесело улыбнулся. Первый раунд он выиграл, но драка, как всегда, предстояла серьезная. Пока что он и его противник были на равных: оба ничего не знали друг о друге. Преимущество, заключавшееся в том, что противник полагал Слепого погибшим, должно было исчезнуть в ближайшее время: как только Глеб начнет действовать, в налаженной цепочке возникнут неполадки, из нее одно за другим станут исчезать звенья, и противник, если он не полный идиот, поймет, что самолет взорвался зря. В том, что его противник не был идиотом, Глеб не сомневался ни минуты.

Перед ним стоял кирпичный дом с исковерканными осколками стенами и съехавшей набок шиферной крышей. Выбитые окна заколочены фанерой, а кое-где просто занавешены брезентом, как и входная дверь. Сквозь прорехи в брезенте пробивался слабый свет, а над полуразрушенной печной трубой поднимался казавшийся в темноте совсем белым дымок. Божедомы отдыхали после трудового дня. “Наверняка водку пьют, – подумал Глеб. – Пьют и, что характерно, закусывают.” Ему даже показалось, что он чувствует сытный, щекочущий ноздри запах мясных консервов. Его рот наполнился слюной, и Глеб непроизвольно сглотнул, некстати вспомнив, что не ел уже целые сутки.

Он сделал шаг, направляясь к дому, но тут же замер, чутко прислушиваясь. Ему показалось, что где-то на улице кто-то шлепает по грязи, не разбирая дороги. Через несколько секунд звук приблизился, и Глеб понял, что не ошибся: сюда действительно кто-то шел, по-хозяйски расплескивая тяжелыми сапогами жидкую грязь, светя себе под ноги карманным фонариком и бормоча невнятные проклятия.

Слепой отступил в тень, прижавшись спиной к холодной и шершавой кирпичной стене гаража. Он думал, что ночной гуляка пройдет мимо, но тот свернул прямиком во двор. Этот человек держался с уверенностью генерала, инспектирующего позиции возглавляемой им дивизии, а комплекцией напоминал вставшего на задние лапы гиппопотама, для смеха нарядившегося в военную форму.

Подойдя к заменявшему входную дверь куску брезента, здоровяк выключил свой фонарь, обернулся и выстрелил в темноту окурком сигареты. Красный огонек описал в воздухе плавную дугу и шлепнулся в грязь в десяти сантиметрах от ног Слепого. Он тлел еще пару секунд, а потом коротко зашипел и погас. Брезент откинулся с громким шуршанием, и толстяк исчез внутри, опустив за собой тяжелый полог.

Глеб последовал за ним и присел под окном, из которого доносились приглушенные брезентовой занавеской голоса. Он сознавал, что любой, кому вздумается заглянуть во двор, увидит на фоне белеющей в темноте стены его черный силуэт, но решил рискнуть и немного послушать, чтобы не переть напролом. Это было довольно тяжело, поскольку сразу же выяснилось, что запах мясных консервов ему вовсе не почудился. Видимо, внутри дома действительно садились ужинать.

Послушав несколько минут, Глеб убедился, что попал точно по адресу: разговор шел о гробах и их таинственном содержимом. Сиверов понял, что здешняя похоронная команда работает вслепую. Впрочем, человек-гиппопотам мог просто темнить, уверяя, что ничего не знает о начинке цинковых ящиков, и Глеб решил, что постарается выяснить это в ближайшее время.

Он вошел в дом, почти не скрываясь, и увидел мирную, очень домашнюю картину. В каждом полку, в каждой роте и едва ли не в каждом взводе любой армии есть особая категория военнослужащих, которых палкой не выгонишь из каптерки. То есть выгнать такого воина из одного теплого местечка, конечно же, можно, но спустя несколько дней он непременно обнаружится в другом, не менее теплом, – если не в каптерке, то в хлеборезке, если не в хлеборезке, то в бане, а если не в бане, то на вещевом или продуктовом складе. Сослуживцы люто ненавидят этих старшинских любимчиков и старательно лебезят перед ними, надеясь таким образом заслужить лишний кусок хлеба с маслом или пару портянок поновее.

Человек-гора, игравший в этом райском уголке роль местного божества, носил на мясистых плечах погоны старшего прапорщика и обладал чудовищным, похожим на крупный парниковый огурец носом. Глазки у него были маленькие, темные, утонувшие в складках сала, и смотрели из-под низкого лба остро и подозрительно. На столе перед старшим прапорщиком стояла жестяная кружка, но его правая рука при этом что-то делала под столом. Судя по положению этой руки, старший прапорщик держал ладонь на рукоятке пистолета, и Глеб подумал, что здоровяк не так глуп, как это могло бы показаться. Один из солдат, темноволосый и круглолицый мозгляк с похожей на печеное яблоко подленькой физиономией, выглядел испуганным. Когда Глеб вошел, он как раз пытался дотянуться до стоявшего в сторонке автомата без рожка. Под взглядом Слепого он нерешительно опустил руку и стал подниматься, приветствуя старшего по званию.

Второй солдат, белобрысый увалень, только что осушивший свою кружку, при появлении Глеба поперхнулся и закашлялся, распространяя свежий спиртовой запах. Он тоже попытался встать. Глеб окинул его быстрым взглядом и понял, что из всех троих он наименее опасен. Это был обыкновенный кусок мяса, в данный момент к тому же оглушенный лошадиной дозой неразбавленного спирта. Зато прапорщик активно не нравился Глебу. Он неподвижно сидел за столом, и только его правая рука жила какой-то своей, отдельной от всего остального тела, потаенной жизнью. Она шевелилась, что-то незаметно делая под столом, и, ведя с прапорщиком непринужденную беседу, Глеб все время следил за выражением его глаз и за почти незаметными движениями этой руки, ожидая выстрела. Вынимая из кармана удостоверение на имя капитана Суворова, он был почти уверен, что напуганный его появлением прапорщик спустит курок, и на какое-то мгновение ему показалось, что так оно и будет, но, увидев в руке у незнакомца вместо пистолета книжечку в коленкоровом переплете, прапорщик слегка расслабился Глядя на него, Глеб понял, что добыть из этого бегемота необходимую информацию будет очень непросто. Сначала со старшего прапорщика придется сбить спесь, чтобы бедняга перестал считать себя хозяином положения и пупом Вселенной.

– Колитесь, прапорщик, – сказал он снисходительным тоном. – Колитесь, и я оставлю вас в покое. Целее будете, честное слово.

Старший прапорщик презрительно оттопырил нижнюю губу. Его поросячьи глазки метнулись сначала в одну сторону, потом в другую, словно в поисках выхода.

– Ага, – сказал он, – понятно.

Глаза его при этом едва заметно сузились, мышцы лица и шеи слегка напряглись, и Глеб отскочил в сторону как раз в тот момент, когда под столом звонко бабахнул пистолет. “Кольт” с навинченным на ствол глушителем словно сам собой прыгнул в ладонь Слепого, раздался негромкий хлопок, и старший прапорщик, изумленно охнув, схватился левой рукой за простреленное плечо. Его пистолет, глухо брякнув, свалился на пол.

– Ох, с-сука, – простонал прапорщик, ложась щекой на стол.

Белобрысый солдат, которого Глеб считал безобидным увальнем, поднял на него мутные, затуманенные алкоголем глаза и вдруг, матерно взревев и опрокинув ящик, на котором сидел, вскочил на ноги. Он схватил торчавший в крышке стола штык-нож с тусклым сточенным лезвием и с неожиданным проворством бросился на Глеба. Это произошло так быстро, что Слепой среагировал чисто рефлекторно, и контрактник, нелепо взмахнув руками, опрокинулся спиной на стол, а оттуда скатился на пол, перевернув свою пустую кружку и выронив штык-нож. Лоб его был пробит, затылок разворочен, и Глеб недовольно поморщился, заметив, что содержимое черепной коробки любителя поножовщины густо забрызгало стол и обе стоявшие на нем вскрытые банки с тушенкой. Несколько капель попало на лицо старшего прапорщика, превратив его в безумную языческую маску. “Пропал ужин”, – огорченно подумал Глеб.

Второй контрактник, издав нечленораздельный визг, пятясь, вскочил из-за стола, схватил стоявший у окна разряженный автомат и попытался трясущимися руками вставить в него обойму. Его сморщенное круглое лицо перекосилось от животного ужаса, он никак не мог попасть магазином в прорезь.

– Уймись, вояка, – сказал ему Глеб, но солдат его, похоже, даже не услышал. Тогда Слепой повел стволом пистолета и спустил курок.

Пуля сорок пятого калибра ударила в казенник автомата, вырвав его из рук Гуняева. Тот затряс ушибленной кистью, посмотрел безумно округлившимися глазами на зажатый в другой руке оранжевый пластмассовый рожок автоматного магазина, снова по-бабьи взвизгнул и запустил рожком в Глеба.

Слепой легко уклонился, и рожок со стуком ударился в стену возле двери. Старший прапорщик за это время успел куда-то исчезнуть, но в следующее мгновение он вынырнул из-под стола как черт из табакерки, держа свой пистолет в вытянутой левой руке. Глеб снова выстрелил, раздробив ему пальцы. Пистолет выпал, прапорщик издал странный сипящий звук. Его губы разошлись в гримасе жуткой боли, обнажив стиснутые зубы и бледные десны, глаза опасно выпучились, лицо посинело от усилий, которые прапорщик прилагал, чтобы сдержать распиравший его изнутри вопль. Глеб был вынужден отдать ему должное: даже в такой ситуации прапорщик не хотел привлекать к себе внимание, понимая, что разбирательство не сулит ему ничего хорошего.

– Может быть, хватит? – спросил Слепой. – Может быть, все-таки поговорим? По чьему указанию вы подменяете гробы? Кто отдает приказы? Вам сейчас больно, но поверьте, что это – далеко не предел. Я могу усилить ваши ощущения, выстрелив, например, в коленную чашечку.

– Загрызу, – просипел старший прапорщик, с ненавистью глядя на Глеба. – Зубами порву гада. Что ж ты, сволочь, делаешь?

– Провожу дознание, – равнодушно ответил Глеб, взял со стола свое забрызганное кровью удостоверение, брезгливо вытер его о штанину и засунул в задний карман брюк. – Истина, как вам должно быть известно, всегда торжествует.

Стоявший столбом Гуняев вдруг пулей метнулся к окну, на бегу открывая рот и явно готовясь заорать на весь поселок. Он уже вцепился руками в брезент, которым был занавешен оконный проем, когда выпущенная Глебом пуля настигла его, ударив в шею, перебив позвоночник и разорвав гортань. Гуняев упал, цепляясь за брезент слабеющими пальцами. Прочно приколоченный гвоздями брезент затрещал, но выдержал. Пальцы убитого контрактника разжались, и тело с глухим стуком соскользнуло на пол.

Старший прапорщик поддел ногой стол и резким рывком перевернул его на Глеба. Сиверов увернулся, подумав, что это становится скучным. Он выстрелил еще раз, и прапорщик обрушился на пол, сдавленно мыча от нестерпимой боли в простреленном колене и грызя зубами грязные затоптанные доски. На его губах выступила розоватая пена, побледневшие щеки блестели от пота и слез, непроизвольно струившихся из зажмуренных глаз. Повсюду была кровь, и Глеб невольно поморщился, припомнив старинный термин “промывание мозгов”, во все времена означавший допрос третьей степени. Его аппетит волшебным образом улетучился, уступив место тошноте и тягостным сомнениям. Здесь, в этой забрызганной кровью кухне, лежали два трупа и один полутруп, больше похожий на сбитую грузовиком собаку, чем на живого человека. Жестокость рождает жестокость, и, стоя над корчившимся на полу старшим прапорщиком Славиным с пистолетом в опущенной руке, Глеб уже в который раз подумал о том, что, когда наступит время, его собственная смерть наверняка будет страшной.

Глеб стоял, вслушиваясь в тишину и думая, что делать дальше. В печке потрескивали, догорая, дрова, где-то неподалеку длинными очередями палили из стрелкового оружия – боевики пробовали на прочность оборону блокпостов. Старший прапорщик успел выстрелить всего один раз, в самом начале, и, если бы этот выстрел привлек чье-то внимание, здесь давным-давно было бы полно вооруженных людей. Поскольку никто так и не появился, можно было считать, что инцидент прошел незамеченным. Значит, решил Глеб, время у меня есть. Вот только бы мой прапорщик не отрубился от шока и потери крови.

Он взглянул на Славина и увидел, что тот смотрит на него снизу вверх полными ненависти бешеными глазами.

– Говорить будешь? – спросил Глеб.

– Пошел на х… – ответил прапорщик. – Стреляй и катись отсюда к едрене фене.., козел.

Глеб пожал плечами, повел носом, принюхиваясь, и огляделся. Вокруг опрокинутого стола растеклась небольшая лужица пролившегося из кружек спирта. Спички обнаружились на полочке возле печки. Глеб чиркнул спичкой и бросил ее в лужу. Раздался тихий хлопок, взметнулось невысокое голубое пламя. Удовлетворенно кивнув, Слепой поднял с пола откатившуюся в сторону трехлитровую емкость со спиртом, отвинтил колпачок и, одним ловким движением перевернув флягу, принялся щедро поливать прапорщика прозрачной, издающей дурманящий запах чистого алкоголя жидкостью.

– Ты что делаешь, гад? – прохрипел Славин, отплевываясь от попавшего в рот спирта.

– Дезинфицирую, – безмятежно ответил Слепой. – Раны необходимо промыть, а то может случиться гангрена.

Спирта в емкости было много, и Глеб вылил все до последней капли. Девяностошестипроцентный алкоголь пропитал поношенную афганку старшего прапорщика насквозь и ручейком потек по грязному полу прямо к продолжавшей гореть лужице возле стола. Заметив этот ручеек, прапорщик страшно захрипел, глядя на него выпученными от ужаса глазами, и попытался отползти, отталкиваясь от пола здоровой ногой и локтем левой руки. Из его ран текла кровь, смешиваясь со спиртом и придавая ему красноватый оттенок.

– Потуши, – прохрипел он непослушными губами. – Слышишь, потуши! Ты же русский.., христианская душа! Что ж ты делаешь, нелюдь?

– Христианская душа, говоришь? – переспросил Глеб, задумчиво наблюдая за тем, как прозрачный ручеек медленно, но верно подбирается к озерцу голубого пламени. – А где была твоя христианская душа, когда ты своих же солдат, которые погибли в бою, хоронил в выгребных ямах, чтобы переправить в Москву очередную партию фальшивых баксов? Где теперь их кости гниют, в каком ущелье, в какой речке? Об этом ты думал когда-нибудь, христианин?

– Баксов? – переспросил Славин. – Каких ба… Ах, вот оно что! Слышишь, парень, погаси огонь, я все скажу. Все как на духу, клянусь!

– А стоит ли? – с сомнением спросил Глеб. Ручейку оставалось проползти каких-нибудь десять сантиметров, чтобы превратиться в реку голубого огня. – Что ты можешь мне сказать, подонок?

– Все! Все, что знаю. Только потуши, как человека прошу.

Слепой молча снял с гвоздя бушлат старшего прапорщика и накрыл им лужицу горящего спирта. Пламя тихо умерло, лишившись притока кислорода. Глеб повернулся к прапорщику.

– Ну?

– Во внутреннем кармане, – с трудом выговорил тот. – Деньги… Посмотри.

Глеб наклонился над ним, расстегнул “афганку”, морщась от запаха спирта и прикосновений мокрой ткани, и вынул из внутреннего кармана бумажник, в котором помимо военного билета оказались две слегка подмокших стодолларовых купюры.

– Посмотри, – настойчиво повторил Славин. Глеб повертел доллары в руках, засунул их в бумажник и бросил бумажник на пол.

– Фальшивка, – равнодушно сказал он.

– Точно?