— Семье?.. Ну, все равно. Это он.

— Сеньор падре Гаэте, сядьте, во всем этом есть что-то необычайное! — сказал министр.

— Это ясно, высокочтимый сеньор! — вскричал дон Кандидо, набравшись смелости. — Я думаю, что этому почтенному падре приснился сон, посланный ему нечистым.

— Я вам задам сон!

— Тише, сеньор Гаэте! Этот сеньор — старец, давший мне многочисленные доказательства своей честности и благоразумия!

— Да, он прелестен!

— Послушайте, слово «сон», произнесенное моим секретарем, навело меня на блестящую идею.

— Я ничего не смыслю в идеях, сеньор дон Фелипе, это один, а другого я тоже знаю.

— Послушайте, Бог ты мой, послушайте!

— Ну, я слушаю.

— В тот день, вы обедали с несколькими друзьями?

— Да, сеньор, я обедал.

— А затем спали? -Да.

— Ну, так нет ничего удивительного в том, что вы нам рассказали: все это было не что иное, как проявление лунатизма.

— Что все это значит?

— Я объясню вам: лунатизм — есть явление, недавно открытое, не знаю кем. Известно, что многие люди говорят во сне, встают, одеваются, садятся на лошадь, прогуливаются, поддерживают разговор с отсутствующими лицами — и все это во сне. Есть среди них и такие, которые бросаются на стену, воображая, что они сражаются с врагами. Всем этим явлениям и присвоено название лунатизма или магнетизма.

— Высокочтимый сеньор губернатор совершенно прав! Больше всего этим вопросом занимаются в Германии, стараясь проникнуть в таинственные явления человеческой природы, эти исследования подтвердили, что наиболее подвержены этим таинственным явлениям особы нервного, горячего, впечатлительного характера, подобные почтенному падре Гаэте. Итак, высокочтимый сеньор губернатор своим просвещенным умом совершенно правильно решил, что уважаемый сеньор Гаэте подвергся припадку лунатизма.

Глеб сообразил, что происходит, только после того, как бледный до синевы доктор поднял трясущуюся руку и наложил на него кривой неумелый крест. У него немедленно возникло непреодолимое искушение воспользоваться этой небывалой ситуацией для того, чтобы развязать доктору язык. В конце концов, от него вовсе не требовалось разыгрывать из себя тень отца Гамлета: костюм покойного Купчени, его грязные бинты и сумеречное воображение доктора Маслова уже сделали половину дела. Если взрослому человеку в наше время хочется бояться привидений, это его личное дело.

— Вы хотите посмеяться надо мной?

— Я, уважаемый сеньор?

— Сеньор дон Фелипе, разве вы не временный губернатор?

Приняв такое решение, Глеб приблизился к доктору, который уже успел буквально позеленеть от ужаса, протянул руку и крепко ухватил его за бороду. Голова Маслова покорно подалась вперед, и Сиверов заметил, что глаза Сергея Петровича за стеклами очков начинают закатываться под лоб. Он понял, что доктор вот-вот грохнется в обморок, и толкнул его на диван. Маслов послушно шлепнулся на смятые простыни, очки съехали на кончик носа.

— Да, но в случае, подобном данному…

На какое-то время Глеб отвлекся от впечатлительного доктора, потому что на столе прямо перед ним обнаружилась курящаяся ароматным паром чашка черного кофе. Слепой боком присел на стол, пальцем раздвинул витки бинта вокруг рта, взял чашку и с наслаждением отхлебнул. Кофе был не самого лучшего качества, но крепкий и без сахара.

— В этом случае вы должны не отказать мне в правосудии. Если вы не прикажете арестовать этого человека и того другого, которого я знаю, то я завтра обращусь к Ресторадору.

— Поступайте, как вам угодно. Что касается меня, то я не могу арестовать никого без приказания его превосходительства.

– Хорошо, – сказал Глеб доктору, который следил за ним выпученными глазами. – Просто отлично. Так я вас слушаю, Сергей Петрович.

— Даже этого человека?

– Э-э-э… – нерешительно проблеял доктор Маслов, не в силах понять, чего от него хочет посланец из потустороннего мира. – А в чем, собственно… Постойте-ка, – внезапно начиная прозревать, сказал он, – вы кто?

— Его менее, чем кого-либо другого! Дайте мне доказательства, сеньор Гаэте, доказательства!

— Я вам говорю, что это он!

— Вы его видели?

– Вот это уже другой разговор, – сказал Глеб и принялся виток за витком сматывать с головы бинт. – А то развели тут художественную самодеятельность… Только креста из двух шпателей не хватает. Как маленький, честное слово. – Он бросил ворох несвежих бинтов в угол, снова пригубил кофе и криво улыбнулся доктору. – Рассказывайте, Сергей Петрович, как вы дошли до жизни такой.

— Нет, я его слышал.

— Сон, лунатизм, мой дорогой сеньор! — сказал дон Кандидо.

– До какой такой жизни я дошел? – агрессивно спросил доктор. Он все еще был бледен, но зеленоватый трупный оттенок уже сошел с его лица, и видно было, что он начинает приходить в себя.

— Я вас заставлю уснуть навсегда!

— О, сеньор Гаэте, вы — священник, — прервал его министр, — человек с таким положением и обвиняете без всяких доказательств, хотите отвлекать внимание правительства, в то время как мы поглощены вторжением этого мерзавца Л аваля!

– Ну как же, – сказал Глеб. – Будто вы не знаете! Мошенничество, похищение людей, воспрепятствование в оказании пострадавшим медицинской помощи, убийство.., и хорошо, если только одно убийство. Список, достойный бывалого рецидивиста, как вы полагаете?

— Да, но я также поглощен оскорблением этого человека и его сообщника, которому я подвергся.

— Он не мог быть этим человеком!

Глеба мутило от боли, перед глазами все плыло и дергалось – чертов Колян основательно его отделал, – но он старался выдерживать сухой и самоуверенный тон профессионального следователя, которому все ясно. Мимоходом он подумал, что занимается не своим делом, что его дело – выбраться отсюда живым и привести сюда специалистов, того же Малахова, например, но ему нужно было заставить доктора открыть палату Ирины Бородач, а для этого его еще нужно было сломать и заставить бояться себя больше, чем Упыря.

— Это он, сеньор Арана!

— Нет, сеньор кура де Ла Пьедад! — сказал дон Кандидо, возвысив свой голос в первый раз, потому что почувствовал сильную поддержку.

— Это вы, я вижу это по вашему лицу!

– Так как мы поступим, Сергей Петрович? – спросил он. – Будем оформлять явку с повинной, как честные и законопослушные россияне, или вас придется колоть, как прожженного урку?

— Нет!

— Да!

– Это не я! – воскликнул доктор Маслов. Он был полностью готов к употреблению и явно уже видел перед собой сводчатые коридоры и переполненные камеры овеянной страшными легендами Бутырки. – Это все Губанов! Он меня втянул, я ни о чем не подозревал”, – Хватит врать! – рявкнул Глеб, едва не свалившись со стола от собственного крика. – Хватит вола вертеть, гражданин доктор! Рассказывайте все по порядку, или я за себя не отвечаю!

— Повторяю вам, что нет, я трижды протестую против унизительного, ложного и клеветнического обвинения, возводимого на меня церковной властью.

— Тише! Мир! Мир! — сказал дон Фелипе.

В течение следующих десяти минут он выслушал подробный, хотя и несколько сбивчивый рассказ о том, как хрустальная мечта психоневролога Маслова превратилась в кровавый кошмар. Это была в высшей степени печальная история, но Глеб не испытывал жалости ни к одному из ее участников. Слушая доктора, Слепой думал о том, что земное и небесное правосудие зачастую идут бок о бок, перебегая друг другу дорогу, и о том, что это в конечном счете совсем неплохо.

— На улице мы увидим, будете ли вы так же возвышать свой голос! — вскричал падре, бросая свирепый взгляд на дона Кандидо.

— Я не принимаю этого вызова. Нас рассудит закон!

– Все ясно, – сказал он, когда доктор замолчал. – Давайте сюда проект.

— Мир, ради Бога, мир! — вскричал дон Фелипе.

— Сеньор министр, я иду к сеньору губернатору.

– Простите?.. – осторожно переспросил Сергей Петрович, ни словом не упомянувший о том, что сохранил копию первоначального варианта проекта.

— Делайте, что хотите.

– Настоящий проект дайте, – сказал ему Глеб. – Или он у вас не здесь? Только не делайте голубые глаза, вам это ужасно не идет. Сразу хочется ударить вас по лицу, причем сильно…

— До свидания, сеньор! — сказал падре Гаэте, смотря на дона Кандидо и подавая руку дону Фелипе.

— Идите, идите, лунатик!

Доктор заметно вздрогнул, молча встал с дивана, осторожно обошел Слепого и взобрался на стол. Сосредоточенно шевеля бородой, он произвел какие-то несложные подсчеты и сдвинул в сторону один из квадратов подвесного потолка.

— Я вас заставлю видеть во сне дьявола!

— Идите, идите, сновидец!

– Вот, – сказал он, отдавая Глебу увесистую папку, тщательно обернутую полиэтиленом, и неловко сполз со стола.

— А!

— Ну, уходите, падре, уходите!

– Это вы от Губанова ее туда спрятали? – спросил Глеб, кивая на потолок. – Да-а, доктор… Вы, наверное, хороший специалист в своей области, верно? – Маслов рассеянно кивнул, погруженный в свои невеселые мысли. – Вот и занимались бы своим делом, черт бы вас побрал! – закончил Глеб, и Сергей Петрович снова кивнул. – Вот что, доктор, – продолжал Слепой. – Я тут у вас немного посижу, а вы сходите наверх и выпустите Ирину Бородин. В мою палату лучше не заходите, не надо… Потом оба возвращайтесь сюда, поедем в Москву… Даже не так. Телефон у вас есть?

И слегка взяв его за руку, министр выпроводил его из кабинета. Дон Кандидо вырос на десять вершков в собственных глазах от проявленного им героического мужества.

— Тысячу раз благодарю, ваше превосходительство сеньор губернатор, за благородную и справедливую защиту, которую вы оказали самому преданному и покорному из ваших слуг. Тот человек помешан, высокочтимый сеньор.

Маслов молча протянул ему трубку мобильника. Глеб быстро набрал домашний номер Малахова и стал ждать, считая гудки. После шестого сигнала заспанный голос полковника недовольно проворчал в трубку что-то нечленораздельное. При звуках этого голоса Глеб снова испытал ощущение нереальности происходящего, словно полковник находился где-то в другом измерении.

— Знаете ли вы, сеньор дон Кандидо, суть всего этого дела?

— Природный глубокий талант вашего превосходительства, расширенный образованием, поможет мне разъяснить себе это.

– Алексей Данилович, – сказал он, – это я.

— Суть всего дела состоит в следующем: падре Гаэте, который вообще не отличается трезвостью, выпил со своими друзьями более, чем следовало, затем он повздорил с кем-нибудь в пьяном виде, но сам не помнил, где и с кем он имел дело, а потому и вбил себе в голову, что это были вы.

— О, как я восхищен и изумлен талантом вашего превосходительства, который с первого взгляда открывает всегда с необыкновенной легкостью скрытые причины видимых явлений!

– Кто “я”? – проворчал Малахов.

— Привычка, мой друг, привычка…

— Нет, это талант, гений!

– Я.

— Может быть, немножко и этого, но не столь много, как это предполагают! — скромно ответил министр.

— Вполне по заслугам!

– О, черт, – сказал полковник. – Откуда ты? Куда пропал?

— Вообще обо мне судят поверхностно, они не знают всего, что может случиться, и действуют наобум, а я хочу, чтобы все с удовольствием вспоминали программу моего короткого управления.

— Возвышенная программа!

— Христианская — вот какой я желаю ее видеть! Но теперь вам пора пойти к монахиням и исполнить мое поручение.

– Это все потом, – перебил его Глеб. – Нужно, чтобы вы меня отсюда вытащили.

— Сейчас?

— Не теряя ни одной минуты.

Он объяснил полковнику, что от него требуется, выключил телефон и положил его в карман спортивной куртки.

— Ваше превосходительство не думает, что этот сумасшедший падре дожидается меня у дверей?

— Я так не думаю, это было бы недостаточно почтительно ко мне, но, на всякий случай, примите меры предосторожности.

– Вот так, доктор, – сказал он. – Поедем с комфортом. Ну, ступайте, ступайте…

— О, я их приму, ваше превосходительство можете быть спокойны!

— Я не хочу крови!

Маслов вздохнул и шагнул к дверям. В этот момент внизу, в вестибюле, сильно хлопнула входная дверь. Доктор вздрогнул и бросился к окну.

— Крови! Клянусь вашему превосходительству, что я сделаю все, что будет от меня зависеть, чтобы не пролить ее ни капли!

— Хорошо, вот этого я и желаю. Итак, идите к монахиням и возвращайтесь сегодня ночью!

– Что такое? – спросил Глеб. – Кто там?

— Сегодня ночью?

— Да.

– Губанов, – ответил врач. – Это его машина.

— Это время преступлений, высокочтимый сеньор!

– Быстро наверх! – скомандовал Глеб. – Выпустите женщину и спрячьтесь с ней где-нибудь. Быстрее, доктор!

Он схватил со стола папку с проектом и вслед за доктором Масловым покинул кабинет.

—Нет, нет, ничего не случится теперь я пойду отдохнуть немного перед обедом.

ГЛАВА VIII. Как дон Кандидо решил эмигрировать и что из этого вышло

Глава 18

Две монахини сидели на каменной скамье под апельсинными деревьями и смотрели на прогулку других монахинь в саду, примыкавшему к стене монастыря, который находился на улице дель-Такуари.

Эти две монахини были сестра Марта дель Росарио, аббатиса монастыря капуцинок, и сестра Мария дель Пилар.

Алексей Губанов получил сообщение о смерти губернатора по дороге в Звенигород. Дослушав, он молча отключил телефон и бросил трубку на соседнее сиденье.

Сестра Мария внимательно читала какую-то бумагу, закончив чтение, она обратилась к матери со следующими словами:

Говорить было не о чем.

— Это шедевр, сестра Марта!

— Бог просвещает нас, сестра Мария, когда мы должны исполнить его волю, — сказала смиренно аббатиса, — но прочтите мне вслух это письмо, может быть, я что-нибудь пропустила.

Белая “ауди” неслась сквозь ночную метель, словно убегая от наступавшего на Москву рассвета. Вскоре после того, как Губанову позвонили, впереди показалось туманное оранжевое зарево и красно-синие огни милицейских мигалок.

Сестра Мария развернула бумагу и прочла:

Храни вас Господь, высокочтимый сеньор!

Мы возносим хвалы Богу, повелителю армий, могучая рука которого поддерживает их и придает величайшую силу оружию вашего превосходительства для одержания многочисленных побед. Во имя милосердного Бога и нашей святой общины, я тысячу раз приветствую ваше превосходительство. С неутомимым усердием мы будем продолжать молить Всевышнего, чтобы он сохранил за вашим превосходительством высокие державные права, доброту, милосердие и спокойствие для утешения любимого Им народа и для славы вашего превосходительства, которая, подобно славе святых и самого Бога, пребудет вечной!

Майор дисциплинированно сбросил скорость, проезжая мимо сгрудившихся возле чадно полыхающей груды искореженного металла пожарных и милицейских машин. Угрюмый инспектор ГИБДД в валенках и шапке с опущенными ушами раздраженно замахал жезлом, давая разрешение на проезд, и Губанов плавно нажал на педаль газа.

Желаю вашему превосходительству наслаждаться добрым здоровьем, постоянно воспламеняемым Божественной любовью, о чем за вас молит смиренная и любящая Ваша дочь и бедные капуцинки в монастыре Богоматери дель-Пилар.

Буэнос-Айрес, 31 июля 1840 г. Сестра Марта дель Росарио, аббатиса

Погребальный костер проплыл мимо, еще немного помаячил в зеркале заднего вида и исчез далеко позади. Губанов вел машину и ухмылялся. Во внутреннем кармане его пальто лежал авиабилет на рейс Москва – Нью-Йорк и все необходимые документы.

— Я думаю, что тут ничего не пропущено! — сказала сестра Мария, свертывая бумагу.

— Я давно думала об этом в глубине души.

Деньги, судьба которых так волновала доктора Маслова и архитектора Кацнельсона, дожидались майора в одном из нью-йоркских банков. Там, в свободной, сильной и благоразумной Америке, Алексей Григорьевич Губанов найдет применение и этим деньгам, и своим талантам. Правда, у ФСБ довольно длинные руки – не такие длинные, как когда-то, но все же достаточно длинные. Именно поэтому майор Губанов сейчас ехал не в аэропорт, а в Звенигород.

— И ваша реверенсия полагает, что и вся община думает так же?

— Община должна думать так же, как его аббатиса, иначе это будет не только отсутствие уважения ко мне, но и неблагодарность, ересь и неисполнение наших обязанностей перед сеньором Ресторадором. Ведь он дал нам решетку для храма, он уладил наши дела с синдиком, затем мы постоянно получаем подарки от него и его семьи. Что с нами станет в случае его падения? Кроме того, и другие общины — Санто-Доминго, Сан-Франциско и монахини-каталинки должны служить нам примером: если мы забудем поздравить его, то неминуемо впадем в немилость. Пусть это поздравление с победой в сражении под Лос-Грандес будет немного запоздалым, зато мы определим остальные общины в другом деле; но последнее, мы обращаемся к нему, необходимо сначала в черновике показать дону Фелипе Аране.

Там, в заснеженном еловом лесу, оставались живые свидетели, которые могли навести кого следует на нездоровую мысль выдернуть бывшего майора Губанова из-за океана и посадить за колючую проволоку отечественного производства.

— Ваша мысль нравится мне, действительно, никто не может нам дать лучшего совета, чем этот святой человек.

— Сейчас придет один человек, через которого все это можно устроить.

Майор закурил и включил приемник. Как нарочно, по радио передавали одну из любимых мелодий Ирины. Хриплый голос Армстронга заполнил салон машины, и Губанов словно наяву увидел, как его жена танцует посреди пустой комнаты, и приглушенный электрический свет мягко играет на ее обнаженном теле.

Едва сестра Марта успела проговорить последние слова, как у дверей прозвонил колокольчик, — ив сад вошла монахиня с докладом, что кто-то спрашивает мать аббатису.

Последняя встала и направилась в приемную. Там был сеньор дон Кандидо Родригес, который, проговорив принятое «Ave Maria» и пр., сказал аббатисе:

Он свернул на знакомый проселок, потом свернул еще раз и остановился возле заново сколоченного шлагбаума. Здесь ему пришлось остановить машину и выйти на дорогу, чтобы поднять кверху перегородившую дорогу сосновую жердь с залепленным снегом жестяным кругом “кирпича”. Вернувшись за руль, он, чтобы не терять времени, вынул из кобуры пистолет и навинтил на ствол длинный глушитель. Пистолет он бросил на соседнее сиденье рядом с телефоном: милицейских постов впереди не было, а значит, больше не было нужды осторожничать и прятаться.

— Высокочтимый сеньор временный губернатор, советник, доктор дон Фелипе Арана поручил мне приветствовать от своего имени ее реверенсию мать аббатису и всю святую монастырскую общину и осведомиться о здоровье ее реверенсии и всей общины.

— По милости Божьей мы все здоровы и возносим молитвы за здравие сеньора дона Фелипе и всех, пользующихся милостью святого духа, — отвечала сестра Марта, которая; по уставу своего ордена, могла разговаривать с посторонними только через отверстие в нижней части «разговорной».

Ржавые железные ворота в сколоченном из горбыля заборе были заперты, но между створками оставалась щель шириной в руку, через которую был отлично виден болтавшийся на цепи висячий замок. Губанов поднял пистолет, приставил глушитель к замку, слегка отвернул в сторону лицо и нажал на спуск. Пистолет издал характерный хлопок, негромко звякнула цепь, и замок упал в снег. Губанов ухмыльнулся: сегодня все получалось.

— Высокочтимый сеньор временный губернатор приказал мне благодарить вашу реверенсию за присланные ему торты и лимонные лепешки.

— Торты не были хороши!

Он сунул пистолет под мышку и открыл ворота. “Ауди” негромко ворчала на холостых оборотах. Майор вернулся за руль и загнал машину во двор, поставив ее рядом с прорабской. В вагончике Кацнельсона было темно, зато в одном из окон главного корпуса горел свет. Это было окно кабинета Маслова, и Губанов весело подмигнул этому окну: погоди, дойдет черед и до тебя.

— Я слышал, они так понравились высокочтимому сеньору, что он съел их целых три штуки.

— Завтра мы пришлем ему маленьких пирожков.

— Маленькие пирожки высокочтимый сеньор ест с наибольшим удовольствием.

Он вышел из машины и по привычке нажал кнопку на брелке иммобилайзера. “Ауди” приветливо пиликнула, мигнув габаритными огнями, и Губанов раздосадованно выругался вполголоса: поднимать шум ему не хотелось.

— Мы и вам пошлем их. Вы живете в доме дона Фелипе?

Впрочем, на шум никто не отреагировал: все вокруг старательно спали, торопясь урвать лишние минуты самого сладкого предутреннего сна. Майор поднялся по заметенным снегом ступенькам и подергал дверь прорабской. Дверь, разумеется, была заперта. Губанов вышиб сердцевину замка одним выстрелом и вошел в пахучее тепло вагончика.

— Нет, мать аббатиса, я имею свою квартиру, я недостойный секретарь сеньора дона Фелипе, но если вместо маленьких пирожков вашей реверенсии и всей общине угодно было бы помолиться Богу о безопасности и спокойствии моей жизни в переживаемом нами хаосе, я был бы вечно благодарен за ваши благочестивые молитвы.

Оказавшись в жилом помещении, он нашарил на стене выключатель и зажег свет. Кацнельсон спал, уткнув в подушку темное усталое лицо. Его похожий на попугая-чий клюв нос свернулся на сторону и блестел от испарины, к лысине прилипли мокрые завитки темных волос, из-под одеяла торчала нога в грязноватых кальсонах. “Архитектор Кацнельсон потерял свои кальсоны”, – вспомнил Губанов и ухмыльнулся.

— Разве вы не федералист и не секретарь его превосходительства?

— Да, это так, но я боюсь интриг врагов Бога и людей и в особенности, мать аббатиса, боюсь недоразумения и клеветы.

– Подъем, – негромко сказал он. – Вставай, жидяра.

— Будьте покойны, мы будем молиться. Как вас зовут, брат мой?

— Кандидо Родригес, родился в Буэнос-Айресе, сорока шести лет от роду, холостяк, в настоящее время частный секретарь его превосходительства временного губернатора, смиренный раб Божий и слуга ее реверенсии и всей общины.

– Ммм? – промычал Яков Семенович и открыл глаза. Некоторое время он щурился и моргал, заслоняясь рукой от света, а потом рывком сел на постели, вжавшись спиной в фанерную стенку вагончика.

— Сеньор дон Фелипе не поручал вам ничего более?

– Очухался? – спросил Губанов. Кацнельсон молча кивнул, не сводя глаз с направленного ему в лоб пистолета.

— Да, поручал, мать аббатиса, получить от вашей реверенсии письмо, адресованное его превосходительству Ресторадору всех законов, герою всех пустынь и федерации, и черновик другого, которое ее реверенсия от своего имени и всей общины должна ему послать.

— Это так. Все уже готово. Вот письмо! — сказала аббатиса, просовывая его в отверстие.

– Вот и хорошо. Мне нужен проект.

— Оно в моих руках, мать аббатиса.

— Очень хорошо. Вот черновик другого.

– В сейфе, – хриплым со сна голосом ответил прораб.

— И его я взял!

— Посоветуйте сеньору дону Фелипе внимательно прочесть черновик и сделать в нем исправления, какие он сочтет нужным.

– Я же говорил тебе однажды: не надо бабушку лохматить. Мне нужен настоящий проект. Только не рассказывай мне про сто копий и тысячу надежных людей. Я уже наслушался этих сказок до икоты. И поторопись, потому что у меня мало времени.

— Вряд ли там будет много исправлений, мать аббатиса: письма вашей реверенсии, должно быть полны, закончены и совершенны.

— Не желаете ли прочесть черновик?

– Что случилось? – спросил Кацнельсон. Глаза его бегали, как два затравленных черных зверька, руки бесцельно шарили по одеялу. – К чему такая спешка?

— С величайшим удовольствием, мать аббатиса.

— Читайте вслух: я люблю слушать то, что написала.

Уберите пистолет, я вас умоляю. Мы же интеллигентные люди…

— Это пристрастие мудрецов и ученых! И дон Кандидо прочел следующее:

Губанов молча передернул затвор. Лицо его закаменело, левый глаз холодно сощурился, а правый бесстрастно смотрел на Кацнельсона поверх пистолетного ствола.

Храни вас Господь, высокочтимый сеньор!

Мы молим Бога неба и земли, Верховного Владыку, чтобы он дал силу победоносной деснице вашего превосходительства для одержания новых побед над ожесточенными врагами, наводнившими страну, чтобы они были рассеяны в прах вашим превосходительством с помощью Божественного Провидения. Мы непрестанно возносим молитвы о том, чтобы все славные предначертания вашего превосходительства исполнились без опасности для вашей жизни и вашего драгоценного здравия и чтобы, воспламеняемые Божественной любовью, вы вечно жили для счастья своих народов.

– Я понял, – быстро сказал Кацнельсон. – Что вы, в самом деле… Нельзя же так нервничать из-за мелочей! Смотрите, я уже встаю. Сейчас у вас будет ваш проект, успокойтесь. В конце концов, зачем он мне нужен? Просто хотелось, чтобы была память. Все-таки такая работа! Уникальная работа, поверьте Кацнельсону! Творение безымянного гения…

Таковы мольбы, возносимые к небу всей общиной капуцинок, и пожелания для вашего превосходительства.

Август 1840 г., Буэнос-Айрес. Сестра Марта, аббатиса

Продолжая молоть эту чепуху дрожащим от страха голосом, Яков Семенович сполз с кровати, осторожно протиснулся мимо Губанова и босиком прошлепал в угол, где громоздились ящики с водкой. Губанов поворачивался вслед ему всем корпусом, как орудийная башня линкора, провожая суетливого прораба стволом пистолета. Кацнельсон начал сноровисто снимать ящики со штабеля и отставлять их в сторону. Руки у него тряслись, и бутылки в ящиках мелодично позванивали.

— Великолепно, мать аббатиса!

— Вы находите, что так хорошо?

– Что ты делаешь, идиот? – спросил Губанов, решивший, что Кацнельсон просто спятил от страха.

— Сеньор дон Фелипе не написал бы лучше, несмотря на всю его огромную мудрость и красноречие.

— Ну, хорошо! Тысячу раз благодарю вас, сеньор дон Кандидо.

– Достаю ваш проект, – ответил прораб, со сноровкой бывалого грузчика растаскивая штабель.

— Ее реверенсия не прикажет больше ничего?

— Нет, ничего!

Когда последний ящик был сдвинут в сторону, Яков Семенович поднял доску в самом углу, запустил руку в образовавшуюся щель и вытащил тяжелую папку.

— Тогда, как только сеньор временный губернатор познакомится с этим святым документом, я сам отнесу его к ее реверенсии, чтобы она могла переписать его начисто.

— Хорошо.

– Вот, – сказал он, протягивая папку Губанову и стараясь не смотреть на пистолет.

— Теперь я снова прошу ее реверенсию не забывать меня в своих святых молитвах.

– Жги, – сказал майор, носком ботинка придвигая к прорабу жестяное ведро.

— Будьте спокойны.

— Мне остается теперь распроститься с ее реверенсией и святой общиной.

Кацнельсон трясущейся рукой нашарил на столе спички и принялся один за другим жечь листы проекта. Вагончик быстро наполнился удушливым дымом и отвратительной вонью горящего ватмана.

— Да сопутствует вам Бог, брат мой!

— Да, мать аббатиса, пусть Бог будет всегда со мной! — отвечал дон Кандидо.

– Быстрее, – сказал Губанов, покосившись на часы. – Скоро твои “турки” проснутся, а ты тут ползаешь в одних кальсонах.

Задумчивый, медленным шагом вышел он из монастыря.

Он вышел в тамбур и приоткрыл дверь на улицу, чтобы дым вытягивало наружу. Густые белые клубы устремились в щель. Губанов подумал, что снаружи это, должно быть, здорово смахивает на настоящий пожар. Мысль о пожаре показалась ему не лишенной некоторой привлекательности.

Но как только наш частный секретарь успел поставить одну ногу на тротуар, а другая еще была на последней ступеньке монастырской лестницы, его схватила за руку какая-то черноволосая женщина с крупными взлохмаченными кудрями, в шали из белого мериноса с красной каймой, кончик которой мел мостовую.

Почему бы и нет, решил он и вернулся в вагончик.

— О, какое счастье! Сами олимпийские боги привели меня сюда. О, я не сомневаюсь более в судьбе, потому что нашла вас! — вскричала она.

— Вы ошибаетесь, сеньора, — сказал изумленный дон Кандидо, — я не имею чести вас знать и думаю, что и вы не знаете меня, несмотря на судьбу и на олимпийских богов.

Кацнельсон все еще суетился вокруг ведра, кашляя в дыму и судорожно комкая плотную бумагу, чтобы лучше горела. Он был настолько занят, что даже не взглянул на Губанова, когда тот снова появился в дверях. Майор не стал произносить прощальных слов, а просто поднял пистолет и выстрелил. В блестящей круглой лысине прораба вдруг появилось черное круглое отверстие, потом оттуда хлынула кровь, и мертвый архитектор мягко завалился на левый бок.

— Я вас не знаю, я? Вы — Пилад!

— Я дон Кандидо Родригес, сеньора.

Губанов ногой перевернул ведро, высыпав горящую бумагу на пол. Рассыпавшиеся вокруг страницы немедленно занялись, и правая штанина прорабских кальсон тоже задымилась, распространяя удушливую вонь. Майор закашлялся и быстро вышел из вагончика, плотно закрыв за собой дверь.

— Нет вы Пилад, как Мигель — Орест.

— Мигель?

На ступеньках он остановился и закурил. Холодный ветер пополам с секущим снегом хлопал длинными полами его незастегнутого пальто и трепал волосы на непокрытой голове. Губанов неторопливо двинулся к главному корпусу, держа пистолет с глушителем в опущенной руке. Снег скрипел под его модными ботинками, сигарета дымилась в углу оскаленного рта, и ветер высекал из нее длинные красные искры, которые быстро гасли в темноте. Майор ухмылялся, и в его ухмылке сквозило безумие.

— Да. Неужели и теперь вы будете притворяться, что не

знаете меня?

Он поднялся по широким мраморным ступеням, пересек широкое крыльцо и открыл тяжелую стеклянную дверь. Ветер громко хлопнул ею у него за спиной. Губанов подумал, что доктор мог услышать этот звук, но это уже не имело значения: вряд ли Маслов успеет сообразить, в чем дело, и спрятаться.

— Сеньора! — вскричал он в замешательстве.

— Я сеньора донья Марселина, в доме которой случилась та удивительная трагедия, которая…

Все так же неторопливо он пересек просторный, погруженный в полумрак вестибюль. Снег таял у него на волосах и на плечах его черного пальто. Капли талой воды стекали по его щекам, и со стороны могло показаться, что майор Губанов плачет.

— Сеньора, ради всех святых молчите: мы на улице.

— Но я говорю тихо, так что и вы едва меня слышите.

Он поднялся на второй этаж по главной лестнице и толкнул дверь кабинета главврача. В кабинете по-прежнему горел свет, под потолком, как всегда, зависло облако табачного дыма, на столе стояла грязная чашка с остатками кофе. Простыни на широком кожаном диване были смяты, в изголовье валялся один из столь любимых доктором романов в бумажной обложке, но самого Маслова в кабинете не было.

— Вы ошибаетесь, я не… я не…

— А, легче было бы Оресту не узнать более своего отечества, чем мне не узнавать своих друзей, особенно когда они в опасности.

Губанов заметил в потолке прямо над столом зияющую квадратную дыру и сразу понял, в чем дело. Проклятый Айболит как-то догадался, что он пришел по его душу, и решил удрать, прихватив с собой проект. Видимо, ценой проекта этот трусливый очкастый мозгляк надеялся купить себе прощение.

— В опасности?

— Да, в опасности. Хотят принести вас и Мигеля в жертву языческим богам! — с жаром вскричала донья Марселина.

Майор грязно выругался и, не зная, как еще выразить душившую его ярость, выстрелом из пистолета вдребезги разнес стоявшую на столе чашку. Звон разлетевшихся во все стороны осколков немного отрезвил его, и он опрометью выскочил из кабинета.

Дон Кандидо бросал вокруг себя растерянные взгляды.

— Войдите, сеньора, — наконец произнес он, проводя ее под крыльцо монастыря и усаживая на скамью. — Что такое случилось, — продолжал он, — какого рода ужасные, страшные пророчества быстро, стремительно вылетают из ваших уст? В каком месте я вас видел?

Доктор не мог уйти далеко. Вряд ли он способен, не имея ключей, угнать “ауди” или “жигули” Кацнельсона. Пешком ему было не уйти, и значит, доктор мог пока подождать. Нужно было еще проститься с женой.

— Я однажды видела вас утром в доме моего покровителя дона Мигеля, а в другой раз — в тот момент, когда вы выходили из-под навеса моего дома в ту ночь, когда…

Прыгая через две ступеньки, Губанов взлетел на четвертый этаж и издал оглушительный матерный рык, увидев всего в нескольких метрах от себя Маслова, который возился у дверей одной из палат.

— Тише!

— Я прибавлю, что в то время там был падре Гаэте.

Доктора Маслова подвела память. За всеми волнениями этой безумной ночи он ухитрился начисто позабыть код электронного замка. Несколько минут он бестолково и отчаянно молотил пальцами по кнопкам, но дверь палаты даже не думала открываться. Наконец он заставил себя успокоиться, и код немедленно всплыл в его памяти, словно только того и дожидался. Сергей Петрович прерывисто вздохнул и быстро набрал его. На встроенном табло загорелись красные цифры, замок щелкнул, и тут со стороны лестницы донесся страшный рык майора Губанова.

— Ему надо было быть в преисподней.

— Тише!

– Стоять, сволочь! – закричал майор и бросился к доктору Маслову. Полы черного пальто развевались у него за спиной, как крылья.

— Продолжайте, прелестная женщина, продолжайте!

Не вполне соображая, что делает, Сергей Петрович распахнул дверь. Ирина Бородач стояла прямо за ней.

— Во время обеда он поносил вас и дона Мигеля. В его руке сверкал кинжал, более длинный, чем у Брута, и с яростью Ореста он поклялся преследовать вас с большим ожесточением, чем Монтекки — Капулетти.11

— Это ужасно!

Доктор не стал размышлять о том, что она тут делает, а просто молча рванул ее за рукав и толкнул между лопаток, направляя вдоль коридора в сторону служебной лестницы.

— Это еще не все.

— Не все?

Ирина оглянулась через плечо, увидела мужа и бросилась бежать.

— Да, он поклялся, что начиная с этой ночи, он и четверо других будут следить за вами и доном Мигелем, чтобы убить вас при первой встрече!

— Начиная с этой ночи!

Губанов вскинул пистолет и быстро выстрелил четыре раза подряд. Вместо пятого выстрела раздался сухой металлический щелчок. Светлые волосы Ирины в последний раз мелькнули в полосе света, падавшего из окна, и скрылись за поворотом коридора.

— Да, при сравнении с замыслом Гаэте этот стих Креона уже не столь страшен:

— Знаете ли вы эти строки из «Архии», сеньор дон Кандидо?

– Беги, беги, – пробормотал Губанов, меняя в пистолете обойму. – Посмотрим, далеко ли ты убежишь.

— Оставьте меня в покое с вашими комедиями, сеньора, — вскричал дон Кандидо, вытирая пот, струившийся с его лба.

Он неторопливо двинулся к доктору Маслову, который мучительно пытался уползти, волоча по полу простреленную ногу. На полу оставалась широкая кровавая полоса. Маслов поднял на майора побелевшие от ужаса глаза и последним усилием втащил вдруг ставшее непослушным тело в палату.

— Это не комедия, это страшная трагедия.

— Какая трагедия может быть ужаснее того, что со мной происходит, святой Боже?

Дверь за ним захлопнулась с сытым металлическим щелчком.

— Хуже всего то, что вы и Мигель будете невинными жертвами, принесенными Юпитеру.

— Невинными! Я-то уж конечно невиновен! Адский кура Гаэте! Пусть его во сне мучает миллион змей!

Губанов не стал тратить время на подбор комбинации, а просто расстрелял замок в упор и сильно рванул дверную ручку. Внутри замка что-то сухо хрустнуло, скрежетнуло, и дверь распахнулась. Майор Губанов вошел в палату.

— Тише! Даже здесь нас могут услышать. Мы живем на вулкане. Хотя я и женщина, но быть может, больше всех скомпрометирована моими старыми знакомствами и моими политическими взглядами. Вы знаете меня?

— Нет, я не хочу вас знать, сеньора.

— Уже давно я скомпрометирована.

Доктор Маслов лежал на полу в тамбуре, вытянув неестественно вывернутую правую ногу. Вокруг нее уже натекла темная лужа. Под майорским ботинком жалобно хрустнули свалившиеся с переносицы доктора очки. Губанов услышал тихие всхлипы и понял, что Маслов плачет.

— Вы?

— Я — все мои друзья были жертвами, приблизиться ко мне или иметь над своей головой меч ангела-истребителя — одно и то же. Я, мои друзья и несчастье образуем все втроем три единства классической трагедии, о чем мне часто твердил знаменитый поэт Лафинар, знавший, что ничем нельзя мне доставить большего удовольствия, как разговором о магистратуре. Итак — как только я поговорю с кем-нибудь, с ним непременно случается несчастье.

– Такие дела, Серега, – сказал он. – Что ж ты, дурень, наделал-то? Отдай папку, и я пойду.

— И вы говорите мне это только сейчас! — вскричал дон Кандидо, поспешно хватаясь за свою шляпу и поднимаясь со скамьи.