– А у тебя у самого какой компьютер, Боря? – продолжал расспрашивать Сиверов.

Чавезу оно казалось скорее охотничьим домиком — догадка, оказавшаяся совершенно правильной. В спальне площадью примерно в две тысячи квадратных футов он насчитал ровно сорок железных кроватей, на каждой из которых были тонкий армейский матрас и коричневое армейское одеяло. Простыни, однако, были пристёгнуты по углам эластиком. Чавез пришёл к выводу, что заниматься разными глупостями здесь не придётся, и это его вполне устраивало. Пол был голым — из гладкой, натёртой воском сосны, а сводчатый потолок опирался на тёсаные сосновые столбы, заменяющие готовые балки. Сержанту показалось удивительным, что во время охотничьего сезона находятся люди — богатые люди, — готовые платить деньги, чтобы жить в таких условиях: ещё одно доказательство того, что деньги не наделяют мозгами их владельцев. Самому Чавезу казармы не так уж нравились, и единственной причиной, почему он не захотел жить на частной квартире внутри Форт-Орда или поблизости от него, было его желание скопить деньги на «Корветт». Иллюзия пребывания в казарме становилась окончательной из-за того, что у ножек каждой кровати стоял настоящий армейский шкафчик, приобретённый в магазине, торгующем списанным армейским имуществом.

– У меня «Пентиум», правда, с наворотами всякими, сам собрал. Шестьдесят четыре мегабайта мозгов, и то не всегда хватает…

Он подумал, а не стоит ли приподняться на локтях, чтобы выглянуть в окно, но тут же пришёл к выводу, что скоро в любом случае все увидит. От аэропорта они ехали два часа, и сразу после прибытия каждому выделили койку в здании.

– Круто, – уважительно кивнул Глеб.

Остальные кровати были заполнены спящими и храпящими солдатами. Чавез сразу понял, что это солдаты: никто другой не может так храпеть. Тогда это обстоятельство показалось ему зловещим. Единственная причина, по которой молодые мужчины спят и храпят уже в десять вечера, объясняется усталостью.

– А у тебя какая, к примеру, машина? – перешел на «ты» Элькинд.

Значит, это не санаторий. Ну что ж, и в этом нет ничего удивительного.

– У меня тоже «Пентиум», но только с тридцатью двумя мегабайтами.

– Так можно же память нарастить.

Сигнал пробудки прозвучал в виде электрического звонка, похожего на звучание дешёвого будильника. Это понравилось Чавезу. По крайней мере, не звук горна — он ненавидел звуки горна по утрам Подобно большинству профессиональных солдат, Чавез знал цену сну, и побудка не была поводом для ликования. Тут же вокруг него зашевелились мужские тела под аккомпанемент обычного ворчания и ругани. Чавез сбросил одеяло, сел и с удивлением заметил, какой колодный здесь пол.

– Мне пока хватает. Хотя, может, когда выйдем отсюда, я тебя попрошу этим заняться. Сам то я в «железе» не очень разбираюсь.

– В нем ничего сложного нет, это как конструктор, собирай из готовых деталей.

— Ты кто? — спросил мужчина на соседней койке.

– Так сделаешь мне? Ясное дело, за деньги.

— Чавез, старший сержант. Рота «Браво», 3-й батальон 17-1 о полка.

– Раз плюнуть!

— А я Вега, тоже старший сержант. Штабная рота, 1-й батальон 22-го полка. Приехал вчера вечером?

– Мужики, пайку дают, – сказал старик в углу, вставая с кровати и поглаживая впалый живот.

— Да. Что здесь происходит?

Глеб был доволен: первый разговор состоялся и прошел нормально. Парень не запирался, с удовольствием говорил о компьютерах, так что скорее всего он просто фанат. Можно было немного поднажать, и он бы выложил всю подноготную. Но спешить не стоило, чтобы раньше времени себя не выдать.

— Я толком не знаю, но вчера нас изрядно погоняли, — заметил старший сержант Вега. Он протянул руку. — Меня зовут Джулио.

Глеб вместе с другими больными направился в столовую. Элькинд не пошел.

— Доминго. Все зовут меня Динг.

– А ты? – из двери спросил Глеб.

— Откуда родом?

– Да ну ее, эту кашу! Уже воротит от нее. У меня еще две шоколадки есть и бутылка «колы». А если проголодаюсь, куплю чего-нибудь в киоске. От этой каши и курятины блевать хочется!

— Из Лос-Анджелеса.

– А мне так все равно что есть, только вот кофе хочется.

— Я из Чикаго. Вставай. — Вега поднялся. — Единственным здешним достоинством является то, что тут сколько угодно горячей воды и отличное хозяйство, без всяких фокусов. Вот если бы ещё по ночам включали отопление .

– У меня и кофе есть, старики всякой хрени целый мешок приволокли. Иди поешь, потом вместе кофе попьем. Только воды горячей попросить надо будет, а тот тут ни одной розетки.

— Где мы, черт побери?

– Еще бы! Психам не положено, – глубокомысленно заметил Глеб.

— Колорадо. Это я, по крайней мере, знаю. Больше ничего. — Оба сержанта пристроились в колонну солдат, направляющихся в душ.

Элькинд засмеялся. Смех у него был вполне здравый – смех юноши, не обремененного никакими заботами и проблемами. А если проблемы и существуют, то они легко разрешимы. Он выглядел, как человек, спасшийся после кораблекрушения.

Чавез огляделся вокруг. Ни одного человека в очках. Все выглядели подтянутыми, в отличной физической форме, даже для пехотинцев. Несколько явно увлекались гантелями, однако у большинства, подобно Чавезу, были худощавые подтянутые тела бегунов на средние дистанции. Ещё одно обстоятельство оказалось настолько очевидным, что ему потребовалось на осознание его целых полминуты.

Сиверов уже прекрасно понял, какого черта этот парнишка сшивается в больнице: по всему было видно, что он просто косит от армии. И Глеб понимал: делает это он абсолютно сознательно, а самое главное – он совершенно прав.

Все без исключения походили на выходцев из Латинской Америки.

Какого черта такому таланту делать в армии? Ходить с лопатой, рыть траншеи, стрелять, бегать, ползать, унижаться, корчиться от мороза и дождя? Да когда же мы отучимся электронным микроскопом гвозди забивать? Ведь этот парнишка может, удобно устроившись перед монитором и положив тонкие пальцы на клавиши, за два часа нанести противнику ущерб куда больший, чем батальон спецназа или эскадрилья тяжелых бомбардировщиков! В том, что Боря Элькинд дока и супермастер в компьютерных штуках, Сиверов уже не сомневался. Это же надо – молоко на губах не обсохло, а сумел устроить такой переполох, забравшись в компьютерную сеть ФСБ.

После душа он почувствовал себя намного лучше. В раздевалке лежала высокая стопка чистых полотенец, а у стен было достаточно умывальников, чтобы каждый мог побриться, не толкая друг друга локтями. Даже у кабин в уборной были дверцы. Если не принимать во внимание разреженный воздух, пришёл к выводу Чавез, место выглядело многообещающе. Тот, кто составлял распорядок дня, выделил сержантам двадцать пять минут на то, чтобы прийти в себя и приготовиться. Да, отношение к ним было почти цивилизованным.

И Глеб понимал, что захоти этот очкастый Боря побаловаться по-настоящему и погонять адреналин не только у себя в крови, а и у многочисленных полковников и генералов, он бы играючи доставил себе это удовольствие. И тогда не только у Потапчука прибавилось бы седины, но даже у директора волосы бы зашевелились, а возможно, и у генералов их каракулевые папахи поднялись бы на голове, словно по мановению волшебной палочки, а мозги потекли бы через уши.

В 6.30 цивилизованности пришёл конец. Солдаты надели форму, в том числе тяжёлые сапоги, и вышли из казармы. Там их ожидали четверо, стоявшие на одной линии. По мнению Чавеза, это были офицеры. Да и кто другой мог иметь такое выражение лица и манеру стоять? Позади этих четверых стоял ещё один мужчина, он был старше других, но тоже выглядел и вёл себя как офицер, но... не совсем, подумал Чавез.

Ведь ни один генерал, как прекрасно понимал Сиверов, не соображает толком, что такое компьютер, и как на нем можно работать.

— Куда мне идти? — спросил Динг Вегу.

А Борис Элькинд, между тем, вытащив из тумбочки толстую, в два пальца шоколадку, разломил ее, сунул кусок в рот, принялся жевать, быстро перелистывая страницу за страницей, будто бы читал их целиком.

— Ты должен следовать за мной. Третье отделение, Капитан Рамирес. Крутой, сукин сын, но хороший мужик. Надеюсь, ты ничего не имеешь против пробежки?

– Так значит, есть ты не идешь? – напоследок спросил Сиверов.

— Попытаюсь не обосраться перед тобой, — ответил Чавез.

– Да нет, я еще отсканирую страниц сорок, а Потом буду их переваривать.

На лице Веги появилась усмешка.

Один из больных покрутил пальцем у виска: слова, которыми пользовался Элькинд, были недоступны его пониманию, причем недоступны напрочь.

— Именно это я и сказал им.

Элькинд был прав, кормили здесь ужасно. Но самым жутким была даже не сама еда, а процесс пожирания пищи людьми, содержавшимися в больнице.

— Доброе утро, парни! — пророкотал голос старшего. — Для тех, кто ещё не знает меня, сообщаю, что я — полковник Браун. Всех, кто прибыл вчера вечером, я приветствую в нашем маленьком горном убежище. Вас уже распределили по отделениям, и теперь я заявляю, что организационная фаза подготовки закончена. Наша группа полностью укомплектована.

Они смахивали крошки со стола в ладони и тут же отправляли их в рот, давились пищей, чихали, кашляли, сморкались.

Чавеза ничуть не удивило, что Браун оказался единственным мужчиной, не относящимся к латиноамериканской расе. Однако он не знал, почему это не удивило его. Четверо офицеров направлялись теперь к строю солдат. Это были инструкторы физической подготовки, что сразу было видно по белым чистым майкам и непоколебимой уверенности в повадках, — они не сомневались, что сумеют загнать кого угодно.

Каша висела у них на небритых подбородках, застревала в усах, руки были перепачканы до локтей. Они хрюкали, жадно шамкая беззубыми ртами, их глаза блестели так, словно они пищу видят в последний раз.

— Надеюсь, все хорошо выспались, — продолжал Браун. — Начнём день с гимнастических упражнений...

Попадались, правда, и такие, которые сидели молча, не прикасаясь к еде, положив руки на стол.

— Да, конечно, — пробормотал себе под нос сержант Вега, — и загнёмся ещё до завтрака.

Тогда кто-нибудь из обслуги подходил и, заглянув в лицо, зло шипел:

— Ты здесь сколько времени? — негромко спросил Чавез.

– Если жрать не будешь, сделаю укол, понял?

— Второй день. Господи, надеюсь, скоро станет легче. Офицеры прибыли, видно, по крайней мере, на неделю раньше — они не блюют после пробежки.

– Понял, – кивал больной, брал кусочек хлеба и жевал его, не глотая, или просто-напросто крошил мякиш себе в кашу.

— ...и непродолжительного трехмильного кросса по холмам, — закончил Браун.

Ложками больные иногда тыкали себе в щеки, вилок, естественно, не давали. Мало ли чего взбредет в голову психу? Он ведь может и в глаз ткнуть. Хорошо, если себе, а то и санитару. Хотя санитару вряд ли, врачей и санитаров боялись панически – так, как боятся дети. Услышав об уколе, многие втягивали голову в плечи, а один псих в свитере домашней вязки, когда ему сказали про укол, тут же сполз под стол и начал оттуда истошно вопить:

— Ну это-то не слишком страшно, — заметил Чавез.

– Нет укол! Нет укол! Я хороший, только таблетки. Таблетки – ам, а укол – не надо! Ему, ему делайте укол!

— Именно так я думал вчера утром, — ответил Вега. — Слава Богу, что я бросил курить.

Больного без особых усилий выволокли из-под стола и потащили в коридор, где крики мгновенно смолкли, словно рот бедолаге заклеили пластырем.

Динг не знал, что сказать в ответ. Вега был тоже лёгким пехотинцем из 10-й горной дивизии и, подобно Чавезу, способен был передвигаться весь день с пятнадцатью фунтами снаряжения на спине. Однако воздух был очень разреженным, до такой степени, что Чавез не мог понять, на какой высоте они находятся.

Сиверов быстро поел и поднялся из-за стола. За соседним столиком вскочил какой-то старик, тощий и высохший до такой степени, что напоминал деревянную линейку. Поев, он трижды истово перекрестился и трижды же поклонился в сторону окна.

«Да, весело здесь, – подумал Сиверов, – будь ты неладен, Потапчук, нашел куда меня запереть! Лучше бы в тюрьму. Истинно: Уж лучше посох и сума, не дай мне Бог сойти с ума»\".

Глеб, насвистывая своего любимого Вагнера, покинул столовую. Проходя рядом со стариком, он услышал бормотание:

Они начали с обычной дюжины физических упражнений, да и число повторений не было слишком уж большим, хотя Чавез почувствовал выступающий пот. Лишь во время пробежки он понял, насколько трудно ему придётся. Солнце взошло над горами, и сержант впервые сумел оценить, какая местность их окружает. Лагерь находился в глубокой долине и занимал примерно пятьдесят акров почти ровной площадки. Всё остальное вокруг казалось вертикальным, однако при более близком знакомстве склоны были не круче сорока пяти градусов и местами покрыты приземистыми карликовыми соснами, которые никогда не достигнут высоты, необходимой для рождественских украшений. Четыре отделения — каждое с инструктором и капитаном во главе — двинулись в разных направлениях по тропинкам, выбитым в горных склонах. На протяжении первой мили, по оценке Чавеза, они поднялись примерно футов на пятьсот, постоянно пробираясь по причудливым изгибам в сторону возвышенности, покрытой скалами. Инструктор не дал команды петь, что обычно является составной частью пробежки строем.

– Вагнер, Рихард Вагнер, из оперы «Лоэнгрин», увертюра.

Впрочем, и строя-то никакого не было, просто вереница солдат, старающихся не отстать от безликого робота, чья белая майка звала их навстречу смерти от изнеможения. Чавез, не начинавший ни одного дня за последние два года без пробежки длиной в добрых три мили, заметил, что задыхается уже после первой.

Глеб остановился и на этот раз с интересом взглянул на носителя подобной информации. Даже в ФСБ вряд ли нашелся бы специалист, способный по невнятному пасвистыванию с ходу определить композитора и произведение.

Ему хотелось сказать что-то вроде: «Здесь нет проклятого воздуха, нечем дышать!» — но он понимал, что нельзя понапрасну расходовать кислород, каждая молекула которого была необходима для обогащения его крови, циркулирующей в теле. Инструктор остановился на вершине холма и обернулся, чтобы убедиться, все ли следуют за ним;

– Да, это Вагнер. А как вы узнали?

Чавез, который напрягал все силы, чтобы сохранить своё место в цепочке бегущих, получил возможность увидеть панораму, достойную фотографии самого Анселя Адамса, причём она казалась удивительно живописной в ослепительном свете утреннего солнца. Но единственной мыслью сержанта, когда он увидел горы, протянувшиеся перед ним больше чем на сорок миль, был ужас, что его заставят пробежать все эти мили. Господи, а мне казалось, что я в отличной форме! Черт побери, я действительно в отличной форме!

Старик учтиво поклонился и прикоснулся к острому кадыку на морщинистой шее так, словно бы под кадыком красовалась бабочка, а облачен он был не в больничную пижаму, а в атласный фрак с отворотами.

Следующая миля пролегала на восток по узкой полоске хребта, и сверкающее солнце безжалостно светило в глаза, которым нужно было постоянно оставаться настороже. Тропинка, проложенная по вершине хребта, была узкой, и стоило ступить в сторону от неё, как можно было упасть и сильно разбиться. Инструктор постепенно увеличил темп бега — или, по крайней мере, так казалось солдатам, пока, наконец, не остановился на другой вершине.

– Вагнер, Вагнер, я знаю. Я творчество этого немца знаю очень хорошо, от \"а\" до \"я\", – каким-то деревянным голосом ответил старик и улыбнулся абсолютно безумной улыбкой.

— А ну, не стойте на месте! — заворчал он на тех, кто прибежал вместе с ним. Чавез заметил, что отстали всего два человека, оба из числа тех, кто прибыл вчера, да и то всего на двадцать ярдов. На их лицах был виден стыд и решимость выдержать все. — О\'кей, парни, отсюда наш путь лежит под гору.

– Я тоже, – Глеб сдержанно улыбнулся в ответ.

Так оно и было большей частью, но из-за этого бег стал лишь более опасным.

Старик подал руку:

Ногам, словно резиновым от усталости, вызванной кислородным голоданием, приходилось спускаться по ведущему вниз склону, причём его крутизна менялась от плавной до опасно крутой, он был усыпан камнями, угрожающими неосторожным.

– Скуратович Василий Антонович, – и добавил:

– Хранитель.

Здесь инструктор сбавил скорость бега ради безопасности, как подумали все.

– Очень приятно. Молчанов Федор.

– А по батюшке как? – завалив голову на бок, поинтересовался сумасшедший.

– По батюшке? Федор Анатольевич.

Капитан пропустил мимо себя солдат и занял место в арьергарде, чтобы следить за развитием событий. Теперь их глазам открылся лагерь. Пять зданий. Из трубы одного поднимался дым, обещая завтрак. Чавез увидел вертолётную площадку, полдюжины автомашин, причём все с приводом на обе оси, и то, что могло быть только стрелковым полигоном. Никаких других следов проживания людей заметно не было, и сержант понял, что даже с высоты, с какой он смотрел вчера, не было видно строений ближе к их лагерю, чем в пяти или шести милях. Нетрудно было понять, почему этот район населён так редко. Но Чавез в настоящий момент не имел ни сил, ни времени для раздумий. Устремив взгляд на тропинку, он старался сохранять скорость бега и не потерять равновесия. Он занял место рядом с одним из тех двоих, что раньше отставали, и наблюдал за ним. Чавез думал уже об этом отделении, как о своём, а сослуживцы должны присматривать друг за другом. Но минутная слабость оставила солдата. Теперь он бежал, высоко подняв голову, стиснув руки в тугие кулаки, с силой выдыхая воздух и уверенно глядя вперёд.

– Очень приятно, – прошамкал старик, посторонившись и пропуская Сиверова в дверях. – Я очень люблю искусство, за искусство я готов жизнь отдать.

– Какое искусство?

Наконец склон постепенно перешёл в равнину, и перед ними показался лагерь С противоположной стороны приближалась другая группа.

– Всякое, – многозначительно ответил старик Скуратович и сделал правой рукой такое движение, словно на его лысой голове была шикарная шевелюра, а волосы упали на глаза.

— Выстроиться по двое, парни! — в первый раз крикнул капитан Рамирес. Он обогнал своих подчинённых и занял место инструктора, отбежавшего теперь в сторону. Пробегая мимо, Чавез заметил, что этот сукин сын даже не вспотел.

– Я тоже люблю искусство, но не всякое.

Третье отделение перестроилось в двойную колонну за своим командиром.

— Отделение! Быстрым шагом, марш! — Бегущие тут же перешли на быстрый шаг.

В результате нагрузка на лёгкие и ноги уменьшилась, они поняли, что перешли в подчинение капитана и все ещё находятся в армии. Рамирес провёл их до казармы Капитан не требовал, чтобы они хором отсчитывали шаг Это показывало, подумал Чавез, что он не дурак и достаточно умён, чтобы понять, что у его подчинённых не осталось сил на это. Наверно, Джулио был прав — Рамирес может оказаться хорошим командиром.

— Отделение, стой! — скомандовал капитан и повернулся к строю. — Вольно, ребята. Ну что, все оказалось не так уж плохо, верно?

— Madre de Dios — еле слышно пробормотал кто-то В задней шеренге кого-то тошнило, но желудок был пуст, и всё кончилось одними судорогами.

— О\'кей, улыбнулся Рамирес своим подчинённым. — Это все из-за высоты. Но я провёл здесь две недели и знаю, что вы все привыкнете к этому очень быстро. Две недели спустя мы будем пробегать в день по пять миль с полной выкладкой, и вы будете чувствовать себя совершенно нормально.

Чепуха. Чавез разделял эту мысль с Джулио Вега, Одновременно понимая, что капитан, разумеется, прав.

Первый день в учебном лагере для новобранцев был куда хуже этого... а может быть, нет?

— Мы сделаем все, чтобы вы не слишком утомлялись. Вам даётся час, чтобы расслабиться и позавтракать. Не увлекайтесь пищей: после полудня предстоит ещё одна маленькая пробежка. В восемь ноль-ноль собираемся здесь для дальнейшей подготовки. Разойтись.

* * *

— Ну какое впечатление? — спросил Риттер. Они сидели на тенистой веранде старого дома плантатора на острове Сент-Кристофер. Интересно, что здесь выращивали раньше, подумал Кларк. По-видимому, сахарный тростник, хотя сейчас тут ничего не росло. То, что раньше было усадьбой плантатора, теперь должно было походить на островной приют богатого промышленника и его гарема любовниц.

На самом же деле все это принадлежало ЦРУ и использовалось как тайное место встреч, особенно хорошо укрытое место для допросов очень важных перебежчиков и для других, более земных, целей — вроде дома для отдыха руководителей управления.

— Общая информация относительно точна, но в ней недооцениваются чисто физические трудности Я не хочу критиковать тех, кто собрал её. Чтобы оценить ситуацию должным образом, нужно побывать там. Обстановка исключительно сложная.

Кларк вытянулся в плетёном кресле и протянул руку за стаканом. Его положение в управлении было много ниже положения Риттера, но, Кларк являлся одним из горстки сотрудников ЦРУ, чья роль была уникальной. Это обстоятельство, а также и то, что он часто выполнял личные поручения заместителя директора ЦРУ по оперативным делам, давало ему право вести себя в присутствии Риттера непринуждённо. Отношение самого Риттера к более молодому подчинённому не было почтительным, однако он уважал Кларка.

— Как дела у адмирала Грира? — спросил Кларк. Именно Грир завербовал его в Центральное разведывательное управление много лет назад.

— Никаких изменений. Ему осталось жить не более двух месяцев, — ответил Риттер.

— Плохо. — Кларк опустил взгляд в свой стакан, затем поднял голову. — Я многим ему обязан. Даже не многим — всей жизнью. Неужели ничего нельзя сделать?

— Нет, болезнь зашла слишком далеко. Ему дают обезболивающее, чтобы облегчить страдания, но это все. Мне очень жаль. Он и мой друг тоже.

— Да, сэр, я знаю. — Кларк осушил стакан и вернулся к прежней теме:

— Я всё ещё не совсем понимаю, в чём заключается ваш замысел, но, если вы намереваетесь захватить их в усадьбах, нужно сразу от него отказаться.

— Неужели такая операция окажется слишком трудной?

Кларк кивнул.

— Да. Придётся привлечь к операции пехотные части с необходимой поддержкой, и даже в этом случае мы понесём потери. Судя по словам Ларсона, служба безопасности у этих бандитов на очень высоком уровне. Думаю, можно попытаться подкупить кого-нибудь из охраны, но им и так платят достаточно много, так что это может обернуться против нас самих. — Кларк не спрашивал, какова цель операции, хотя и предполагал, что её целью является захват нескольких вершителей судеб в Медельинском картеле и переброска их внутрь Соединённых Штатов, где их поставят перед ФБР или на пороге какого-нибудь федерального суда. Подобно всем остальным, эта догадка была неверной. — То же самое относится и к попытке перехватить одного из них во время поездки. Они предпринимают все необходимые предосторожности — меняют время и маршрут поездок, к тому же их повсюду сопровождает вооружённая охрана. Таким образом, чтобы захватить кого-нибудь во время поездки, потребуется надёжная и своевременная информация, а для этого нужна помощь кого-то из близких к ним лиц. Ларсон ближе всех из числа тех, кто находится под нашим контролем, но и он недостаточно посвящён в их дела. Если попытаться убедить Ларсона, чтобы он занял положение, при котором будет посвящён во все подробности, его почти наверняка раскроют и убьют. Он передал нам немало полезной информации — Ларсон хорошо работает, — и попытка проникнуть в тайные дела боссов наркомафии подвергнет его слишком большой опасности. Полагаю, местные правоохранительные органы уже пытались...

— Пытались. Шестеро убиты или бесследно исчезли. То же самое относится к осведомителям. Они просто исчезают. Местная полиция так и кишит агентами наркомафии. Полицейские не в состоянии вести какую-либо операцию в течение длительного времени, не подвергая риску своих людей. Проходит некоторое время, и добровольцев больше не находится.

Кларк пожал плечами и взглянул на море. На горизонте вырисовывался белый силуэт круизного теплохода, направляющегося в порт.

— Думаю, не следует удивляться, почему эти бандиты действуют так успешно. Ларсон был прав — он сказал, что если им не хватает мозгов, они просто их покупают А где они вербуют советников?

— На открытом рынке, главным образом в Европе, и...

— Я имею в виду специалистов по разведке. Судя по всему, это настоящие мастера своего дела.

— Ну что ж, у них есть Феликс Кортес. Это всего лишь слух, но за последние несколько месяцев его имя возникало раз шесть.

— Полковник кубинской секретной полиции, который исчез, — кивнул Кларк.

Секретная полиция Кубы была создана по образцу КГБ. В прошлом поступали сообщения, что Кортес был советником у «мачетерос», террористической организации на Пуэрто-Рико. ФБР практически полностью уничтожило её за последние годы. Ещё один полковник секретной полиции по имени Филиберто Ойеда попал в руки ФБР, и после этого Кортес исчез. Выходит, он решил остаться за пределами своей страны. Тогда возникает следующий вопрос: работает ли Кортес в этой самой бурно развивающейся отрасли свободного предпринимательства или продолжает действовать под контролем кубинской секретной полиции? Как бы то ни было, секретная полиция Кубы создана русскими советниками. Её высший эшелон учился в академии КГБ. Таким образом, кубинские агенты являются достойными уважения противниками. Кортес, без сомнения, относился к их числу. Его досье в ЦРУ доказывало, что он истинный гений, когда речь заходит о сборе информации путём компромата нужных ему людей.

— Ларсон знает об этом?

— Да. Он слышал его имя на вечеринке. Разумеется, было бы неплохо знать, как выглядит Кортес, но в нашем распоряжении находится всего лишь описание, под которое подпадает половина мужчин, живущих к югу от Рио-Гранде. Впрочем, не беспокойтесь. Ларсон знает, как важно проявлять осторожность, а если уж действительно запахнет жареным, у него есть собственный самолёт, на котором он сможет вылететь из Колумбии. На эту тему у него совершенно определённые указания Я не хочу терять хорошего оперативника лишь потому, что ему поручают работу полицейского. Вас я послал туда, — добавил Риттер, — чтобы получить свежий взгляд на ситуацию Вы знаете, в чём заключается общая цель А теперь скажите, что, по вашему мнению там можно сделать для достижения этой цели?

— Хорошо Наверно, вы правы, проявляя интерес к местным аэродромам и ограничивая операцию сбором разведывательной информации Если в нашем распоряжении окажутся достаточные силы, чтобы вести наблюдения, мы также сможем без особого труда найти немало установок по переработке, но их очень много, и их мобильность требует мгновенного реагирования для прибытия в место расположения По моему мнению, нам удастся повторить это не больше полудюжины раз, прежде чем противник поймёт, в чём дело После этого у нас начнут увеличиваться потери, а если противнику повезёт, мы можем потерять всю штурмовую группу. Разумеется, если речь идёт именно об этом. Проследить перевозку законченного продукта наземным транспортом окажется, на мой взгляд, невозможно без поддержки большого количества людей — слишком большого, чтобы такую операцию можно было сохранить в тайне, да и выгода, полученная нами, будет не очень велика В северной части страны находится множество грунтовых аэродромов, и проследить за всеми будет нелегко, но, по мнению Ларсона, эти люди могут оказаться жертвами своего собственного успеха Они так успешно подкупали военных и полицию в этом районе, что совершат крупную ошибку — начнут пользоваться местными аэродромами по определённой схеме, не прибегая к мерам, рассчитанным на беспорядочное их использование Если разведывательная группа не будет привлекать к себе внимания, она сможет успешно действовать на протяжении двух месяцев — впрочем, это излишне оптимистическая оценка, — прежде чем мы примем решение вывезти их оттуда. Мне нужно познакомиться с этими группами, увидеть, на что они способны.

— Я это организую, — кивнул Риттер. Он уже принял решение послать Кларка в Колорадо Лучше его никто не сможет оценить потенциальные возможности готовящихся там групп — Продолжайте

— Операция, которую мы подготавливаем, будет приносить плоды в течение одного-двух месяцев. Мы сможем следить за взлётом их самолётов и сообщать об этом тому, кто в них заинтересован. — Это была единственная часть операции, с которой познакомили Кларка. — В результате мы причиним противнику определённые неприятности на протяжении этого времени, но рассчитывать на большее не приходится.

— Картина, которую вы рисуете, Кларк, выглядит очень мрачной.

Оперативник наклонился вперёд.

— Сэр, если вы собираетесь провести тайную операцию с целью сбора тактической разведывательной информации о противнике, собственные операции которого децентрализованы, — да, такое возможно, но только на протяжении ограниченного времени и с получением ограниченного объёма сведений. Если вы увеличите объём операции, используете в ней больше агентов и попытаетесь получить более значительную отдачу, она обречена. Такую операцию можно вести, но время её действия ограничено. Я не понимаю, стоит ли вообще стараться. — Это было не совсем так. Кларк пришёл к выводу — совершенно правильному, — что главной причиной являлись выборы, проводящиеся в этом году, но решил промолчать. От агента-оперативника ждали иных сведений и не поощряли высказывать догадки, особенно верные.

— Почему мы стараемся, не должно интересовать вас, — напомнил ему Риттер.

Он не повышал голоса. Этого не требовалось, да и запугать Кларка трудно.

— Хорошо, но подобный замысел не является серьёзным Понимаете, сэр, это старая история. Поручите нам операцию, которую мы в состоянии провести, а не такую, которая для нас неосуществима. Скажите, насколько серьёзно мы относимся к этому делу?

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Риттер.

Кларк объяснил ему Лицо Риттера оставалось бесстрастным, когда он выслушивал ответ на свой вопрос. Одно из достоинств Кларка, подумал Риттер, состоит в том, что он единственный человек в управлении, способный обсуждать подобные темы спокойно, без всяких эмоций, и самое главное — говорить по существу дела. В ЦРУ было немало людей, для кого такие беседы представляли интересное интеллектуальное занятие, наводя на размышления, далёкие от профессионального знания предмета, сознательно или бессознательно полученные в результате чтения шпионских боевиков. «Господи, как было бы хорошо, если бы мы смогли...» — рассуждали они. Все почему-то думают, что в Центральном разведывательном управлении служат много профессиональных экспертов в этой области. Это не так. Даже КГБ перестал проводить подобные операции, поручая эту работу болгарам, которые считались их же союзниками, неотёсанными варварами, или настоящим третьим лицам вроде террористических групп в Европе и на Ближнем Востоке. Политическая цена этих операций была слишком велика, и, несмотря на маниакальную секретность, свойственную каждой разведывательной службе в мире, рано или поздно такие сведения становились достоянием общественности. Мир стал куда более цивилизованным с того времени, как Риттер закончил курсы «Фермы» на реке Йорк, и, хотя, по его мнению, это очень хорошо, бывали моменты, когда возвращение к добрым старым временам, обещавшим простое решение все ещё сохранившихся проблем, казалось таким заманчивым.

— Насколько трудной будет подобная операция? — спросил он, не скрывая интереса.

— При соответствующей поддержке и некоторые дополнительных мерах всё пройдёт очень легко — Кларк объяснил, какие потребуются дополнительный меры.

— Все, что они сделали, нам на руку. Это их самая главная ошибка. Дело в том, что они не отходят от принятых традиций при защите своих успехов. Так часто бывает. Вопрос состоит в том, кто определяет правила игры. В данный момент, при существующем положении вещей, и мы и они играем по одинаковым правилам, а эти правила дают преимущество нашему противнику. Создаётся впечатление, что мы не хотим учиться на своём опыте, позволяем противной стороне создавать правила игры и принимаем их. Мы можем помешать им, причинять неудобства, уменьшить уровень получаемых ими доходов, но ведь, черт побери, при тех суммах, о которых идёт речь, это пустяк. Все это может изменить лишь одно.

— Что именно?

— Как бы вам понравилось жить в доме вроде этого? — спросил Кларк, показывая Риттеру одну из фотографий, сделанных им самим.

— Сочетание искусства Фрэнка Ллойда Райта с запросами Людвига Чокнутого, усмехнулся Риттер.

— Человек, построивший себе этот дом, верит в своё всемогущество, сэр. Он и его соратники подчинили своему влиянию целые правительства. Что там говорить, все считают, что они и есть правительство, если не обращать внимания на формальности. То же самое говорили в Чикаго во времена сухого закона про Капоне, будто именно он управляет городом — только одним городом, верно? Так вот, эти люди вот-вот станут настолько могущественными, что будут управлять своей собственной страной и брать в аренду другие. Давайте признаем, что они обладают фактической мощью правительства. Теперь умножим это на растущий эгоцентризм. Рано или поздно они поведут себя именно таким образом. Я знаю, что мы не пойдём на нарушение правил. Но меня ничуть не удивит, если они выйдут за их рамки раз или два, просто чтобы убедиться, удастся им это или нет.

Понимаете, что я имею в виду? Они стремятся как можно больше расширить пределы своего могущества и пока ещё не натолкнулись на кирпичную стену, границу, которая способна заставить их остановиться.

— Джон, ты превращаешься в настоящего психолога, — заметил Риттер с натянутой улыбкой.

— Возможно. Эти ребята торгуют наркотиками, химическими соединениями, ведущими к образованию труднонарушимой привычки, правда? Сами они обычно не пользуются своим товаром, но мне кажется, что они начинают привыкать к самому сильному наркотику в мире.

— Власти.

Кларк кивнул.

— Так вот, рано или поздно они примут слишком большую дозу этого наркотика. Ещё до этого момента, сэр, нужно, чтобы кто-то серьёзно задумался над моим предложением. Когда достигаешь вершины своей лиги, правила меняются. Разумеется, для этого нужно принять политическое решение.

* * *

Он был повелителем всего, что видел, и, как обычно бывает со всеми подобными афоризмами, это может быть одновременно и правильно, и ошибочно. Не вся долина, в которую он смотрел, принадлежала ему; участок земли, где он сейчас стоял, занимал меньше тысячи гектаров, а панорама, открывающаяся перед ним, охватывала целый миллион. Но ни один человек, живущий в обозреваемом им пространстве, не мог продолжать жить, если ему этого не хотелось. Таким было могущество, которым он обладал, и подобную власть он использовал слишком часто, чтобы запомнить отдельные случаи. Лёгкое движение руки, небрежное замечание, брошенное одному из компаньонов, и всё кончено. Нельзя сказать, что он относился к таким вещам бездумно, смерть — серьёзное дело, но он знал, что такое в его власти. Действительно, это безграничное могущество может свести человека с ума. Он не раз наблюдал, как это происходило с его деловыми партнёрами, причём неоднократно, к их глубокому сожалению. Но он любил изучать мир и его историю. Он извлёк немалую пользу из хорошего образования, навязанного ему отцом, одним из первых путепроходцев, что было весьма необычно для человека, выбравшего такую профессию. Больше всего он сожалел о том, что до смерти отца так и не проявил должную благодарность за полученное образование.

Благодаря ему он разбирался в экономике не хуже профессора университета. Он понимал силы, движущие рынком, и образующие их тенденции. Он понимал и исторические течения, которые вели к их формированию. Он изучал марксизм и, несмотря на то, что отверг его по многим причинам, знал, что в марксизме скрывается не одно зерно истины, смешанное с политической тарабарщиной.

Остальную часть своего профессионального образования он получил в процессе, Как это называют американцы, «обучения на рабочем месте». Пока его отец принимал участие в создании совершенно нового вида коммерческой деятельности, он наблюдал за ним, давал советы и осуществлял конкретные шаги. Он исследовал новые, ещё не открытые рынки — под руководством отца — и завоевал репутацию осторожного человека, стремящегося тщательно разрабатывать планы. Его часто разыскивала полиция, но никогда не задерживала. Он подвергался аресту лишь однажды, но после того, как скончались два следователя, у остальных наступил внезапный провал в памяти. В итоге его непосредственный контакт с полицией и правосудием закончился.

Себя он считал пережитком прошлого — классическим примером капиталиста, нажившего состояние, не брезгуя применением силы. Сто лет назад по территории Соединённых Штатов — он был подлинным знатоком этой страны — прокладывали железные дороги и при этом сокрушали все на своём пути. Индейские племена рассматривались как двуногая порода степных буйволов и подвергались безжалостному уничтожению. Профсоюзы — вербовались наёмные бандиты для борьбы с ними. Правительства — их подкупали или свергали. Пресса — ей позволяли истошно вопить... пока к ней не начинало прислушиваться слишком много людей. Этому он научился у своего отца. Местные газеты старались не быть излишне откровенными, особенно когда выяснилось, что их сотрудники простые смертные люди.

Железнодорожные короли выстроили для себя дома, похожие на дворцы, — зимние в Нью-Йорке и летние «коттеджи» в Ньюпорте. Стоит ли говорить, что они не сталкивались с проблемами, встающими на его пути, но любые исторические параллели разрушаются, если сравнение заходит слишком далеко. Он предпочитал также не обращать внимания на то обстоятельство. что Гоулды и Гарриманы создали нечто полезное для своего общества, а не ведущее к его уничтожению Наконец, ещё один полезный пример, который он извлёк из предыдущего столетия, заключался в том, что острая конкуренция крайне разорительна. Он уговорил своего отца начать переговоры с соперниками. Даже в то время у него был немалый талант убеждения.

Более того, был выбран момент, когда опасность извне сделала сотрудничество привлекательным. Лучше не ссориться друг с другом, увеличивая свою уязвимость, чем понапрасну тратить время, деньги, силы и кровь, — было его аргументом.

Разум одержал верх.

Его звали Эрнесто Эскобедо. Он был одним из многих главарей картеля, но большинство партнёров прислушивались к его мнению. Не то чтобы они всегда соглашались с ним, не все принимали его советы, но мысли, высказанные им, воспринимались с пониманием, которого они заслуживали, потому что, как правило, были эффективными.

У картеля не было главы как такового, поскольку картель не являлся единым предприятием, а скорее представлял собой группу лиц, тесно сотрудничающих друг с другом на конфедеративной основе, — почти комитет, но не совсем, едва ли не друзья, однако и это не соответствовало истинному положению вещей. Возникало желание сравнить картель с американской мафией, но картель был одновременно более цивилизованным и действовал в случае необходимости с большей свирепостью.

По мнению Эскобедо, картель лучше организован и более энергичен, что является признаками молодой и жизнеспособной организации по сравнению с мафией — формацией старого и феодального типа.

Он знал, что сыновья баронов-грабителей использовали богатство, накопленное их предками, для того, чтобы образовать могущественную элиту, которая правила своей нацией, придя к ней на «службу». Эскобедо, однако, не хотел оставлять такое наследство своим сыновьям. К тому же, если уж говорить строго, он сам являлся представителем второго поколения. Теперь всё происходило намного быстрее, чем раньше. Для накопления колоссального состояния больше не требовалась вся жизнь, и потому, убеждал себя он, не обязательно оставлять все сыновьям. Эрнесто сам мог распоряжаться деньгами. Первым шагом в достижении поставленной цели является признание, что это возможно. Он уже давно признал это.

Теперь он поставил перед собой цель осуществить поставленную задачу.

Эскобедо было сорок лет, и он отличался исключительной жизненной силой и решительностью. Он никогда не пользовался товаром, поставляемым другим, предпочитал отключаться с помощью вина, да и то прибегал теперь к этому очень редко. Бокал-другой перед обедом, коктейль во время деловых встреч с соратниками, но обычно — минеральная вода «Перье». Это качество завоевало ему ещё большее уважение среди остальных главарей картеля. Эскобедо был трезвым, рассудительным человеком, это знали все. Он регулярно занимался физическими упражнениями и следил за своей внешностью. В юности курил, но покончил с этой привычкой совсем молодым. Соблюдал режим питания. Его матери было семьдесят три года, но она была все ещё энергичной и живой женщиной. То же самое относилось к её матери, которой исполнился девяносто один год. Его отцу исполнилось бы семьдесят пять лет на прошлой неделе, если бы... но те, кто убил его отца, заплатили страшную цену за это преступление вместе со всеми членами их семей, причём большей частью от руки Эскобедо. Он вспоминал об этом с сыновней гордостью, особенно то, что изнасиловал жену последнего из убийц на глазах умирающего мужа, прикончив затем и её, и двух маленьких детей до того, как его веки сомкнулись навсегда. Эскобедо не получал никакого удовольствия, убивая женщин и детей, разумеется, но такие вещи необходимы. Он продемонстрировал убийцам своего отца, что он сильнее их, и, когда слава о его поступке распространилась, стала маловероятной попытка покушения на членов его семьи.

Такая жестокость была не по душе Эскобедо, но он знал, что подобные уроки укрепляют память. Он понял также, что те, кто не преподаёт своим врагам жестокие уроки, утрачивают уважение в глазах окружающих, а Эскобедо требовал больше всего уважения к себе Его личное участие в расправе — вместо того, чтобы поручить сведение счётов наёмным убийцам, — привело к тому, что его престиж внутри организации ощутимо возрос. Эрнесто — мыслитель, говорили его соратники, но знает, как отомстить врагам.

Состояние Эскобедо было столь огромным, что считать не имело смысла. Он обладал божественной властью над жизнью и смертью. У него были прелестная жена и три восхитительных сына. Когда его интерес к брачной постели угас, он начал выбирать любовниц. Всё, что можно было приобрести за деньги, любую роскошь, он покупал. Эскобедо принадлежали дома в городе, расположенном ниже, эта горная крепость и несколько ранчо на океанском побережье — фактически на побережье двух океанов, поскольку Колумбию омывают воды как Тихого, так и Атлантического океанов. На ранчо — конюшня с арабскими скакунами. Кое-кто из его соратников завели у себя площадки для боя быков, но его этот вид развлечений никогда не интересовал. Великолепный стрелок, Эскобедо охотился на все живущее в его стране — включая людей, конечно. Он попытался убедить себя, что ему следует быть удовлетворённым, но не смог.

Американские бароны-грабители путешествовали по всему свету, их приглашали ко дворам коронованных особ в Европе, они выдавали потомков за наследников благородных семей — циничный ритуал, конечно, но он полностью понимал его ценность. Эскобедо чувствовал себя лишённым свободы, и, хотя причина этого была очевидна, его оскорбляло, что человек, обладающий таким богатством и могуществом, лишён чего-то. Несмотря на все, что ему удалось достичь, он был не в силах преодолеть ограничения своей жизни, но, что казалось ещё хуже, это были ограничения, наложенные людьми, обладающими меньшей властью. Двадцать лет назад он выбрал свой путь к величию, и, несмотря на очевидный успех, то, что он когда-то выбрал именно такой путь, лишило его плодов, на которые он имел полное право, — лишь потому, что маленькие людишки не одобряли выбранный им путь.

Но такое положение существовало не всегда. «Закон? — произнёс когда-то один из великих железнодорожных королей. — Какое мне дело до закона?» И этот магнат сумел добиться своего, путешествовал, где хотел, и был признан великим человеком.

Тогда почему это не могу сделать я? — спросил себя Эскобедо. Часть его сознания знала ответ, но другая часть, более сильная, отвергала это. Он был неглупым человеком, даже умным, но, достигнув таких вершин, Эскобедо не хотел, чтобы его жизнью управляли другие. Говоря по правде, он нарушал все человеческие правила, какие хотел, и это шло ему только на пользу. Он стал таким могущественным, потому что создавал свои собственные правила, говорил себе делец. Придётся заставить себя придумать новые. Они будут вынуждены иметь с ним дело на его условиях. Приняв решение, Эрнесто стал искать пути его осуществления.

Что принесло пользу другим?

Самый очевидный ответ — успех. Если нельзя что-то преодолеть, приходится это что-то признать. В международной политике, как и в любом крупном предприятии, мало правил, за исключением одного — необходимости успеха. В мире нет страны, которая в конце концов не шла бы на сделки с убийцами; требовалось лишь одно — убийцы должны быть ловкими. Стоит убить несколько миллионов людей, и ты — государственный деятель. Разве не лебезит каждая нация в мире перед китайцами — а разве они не убили миллионы своих соплеменников? Разве Америка не старалась примириться с русскими — после того, как они убили многие миллионы собственных народов? При Картере американцы поддерживали режим Пол Пота, а ведь полпотовцы умертвили миллионы жителей своей страны. Когда Рейган был президентом, Америка пыталась установить modus vivendi[3] с теми самыми иранцами, которые убили столько своих соотечественников, и среди них множество тех, кто думали об Америке как о дружественной стране и оказались покинутыми. Среди друзей Америки было немало диктаторов с руками, обагрёнными кровью, принадлежащих и к левому крылу, и к правому, — и все это ради Realpolitik, причём отказывались поддерживать умеренных — как левых, так и правых, опасаясь, что они окажутся недостаточно умеренными. Итак, любая страна, у которой до такой степени отсутствуют принципы, может признать его, Эскобедо, вместе с его партнёрами по картелю, не так ли? Такой выглядела, по мнению Эскобедо, Америка. Ведь у него были принципы, от которых он отказывается отойти, тогда как у Америки их не было.

Коррумпированность Америки была для Эрнесто очевидна. В конце концов, именно он питал её. На протяжении многих лет в этой стране, его самом крупном и прибыльном рынке, существовали силы, стремящиеся превратить его бизнес из нелегального в легальный. К счастью, все они потерпели неудачу. Легализация наркотиков означала бы катастрофу для картеля, но у правительства не хватило здравого смысла добиться этого. Оно могло бы извлечь миллиардные прибыли от продажи наркотиков — подобно тому, как это делал Эскобедо со своими компаньонами, — но у правительства было недостаточно воображения и проницательности для этого. И ещё они считают себя великой державой! Несмотря на всю видимость мощи, у этих янки нет силы воли, нет мужества. Он мог контролировать происходящее в стране, где живёт, а вот они не могут. Они могут захватить океаны, поднять в небо тысячи самолётов, но не в состоянии воспользоваться ими для защиты собственных интересов. Эскобедо недоуменно покачал головой. Нет, американцы не заслуживают уважения.

Глава 6

Устрашение

Феликс Кортес воспользовался для этой поездки костариканским паспортом. В случае, если кто-нибудь заметит его кубинский акцент, он сумеет объяснить, что его семья покинула Кубу, когда он был ещё мальчиком, но Кортес уделял особое внимание выбору пункта въезда и пока избегал подобной ситуации. К тому же он старался избавиться от акцента. Помимо родного испанского Кортес свободно говорил по-английски и по-русски. Он был привлекательным мужчиной, всегда готовым улыбнуться, а смуглый цвет его лица мало отличался от загара, приобретённого на курорте. Аккуратно подстриженные усы, сшитый на заказ костюм — все указывало на преуспевающего бизнесмена, а ослепительная улыбка делала его и приятным человеком. В очереди к сотруднику иммиграционной службы в международном аэропорту Даллеса он разговорился с женщиной, что стояла позади него. Пассажир, стоявший перед ним, прошёл вперёд, и Кортес оказался перед инспектором. Не спеша, словно примирившись с бюрократической рутиной, подобно побывавшему всюду путешественнику, он шагнул к будке.

— Добрый день, сэр, — произнёс инспектор, едва поднимая голову от паспорта Кортеса. — Причина въезда в Америку?

— Бизнес, — ответил Кортес.

— Понятно, — пробормотал инспектор. Он перелистнул страницы паспорта — там имелось множество штампов о пересечении границы. Да, этот джентльмен много разъезжает и последние четыре года... часто бывал в Соединённых Штатах. Въезжал через Майами, Вашингтон и Лос-Анджелес, примерно равное число раз через каждый из этих городов. — Сколько времени собираетесь пробыть здесь?

— Пять дней.

— Есть вещи, облагаемые пошлиной?

— Нет, у меня только одежда и деловые записи. — Кортес поднял свой кейс.

— Добро пожаловать в Америку, мистер Диас. — Инспектор поставил штамп и вернул паспорт Кортесу.

— Спасибо.

Он прошёл за чемоданом, большим и изрядно поношенным, рассчитанным на два костюма. Кортес старался прибыть в американские аэропорты в то время, когда пассажиров было мало. Не ради удобства — просто для человека, намеренного провезти что-то в своём багаже, это являлось необычным. В такие часы у инспекторов хватает времени для пассажиров, а собаки-ищейки не носятся взад-вперёд вдоль рядов чемоданов. К тому же, когда подъезд к аэропорту свободен и там не толпятся пассажиры, легче заметить слежку, а Кортес (или Диас) был мастер обнаруживать пристроившийся хвост.

Теперь он направился к стоянке компании «Хертц», где взял напрокат «Шевроле». Кортес не питал особой любви к американцам, но ему нравились их большие удобные автомобили. Процедура у него была отработана. На этот раз он воспользовался кредитной карточкой «Виза». Молодая женщина за стойкой компании задала ему обычный вопрос — не хочет ли он вступить в клуб «Избранных клиентов» фирмы «Хертц», и Кортес с притворным интересом взял предложенную брошюру.

Единственной причиной, почему он пользовался услугами компании по прокату автомобилей повторно, был недостаток таких агентств в Америке Точно так же Кортес никогда не пользовался дважды одним паспортом или одной и той же кредитной карточкой. В укромном месте неподалёку от дома у него хранилось много и тех и других. Сейчас Кортес прилетел в Вашингтон, чтобы встретиться с одним из тех, кто за колоссальные деньги мог оказать ему любую помощь.

Он направился за машиной, стараясь размять затёкшие от продолжительного сидения ноги. Можно было воспользоваться бесплатным автобусом авиакомпании, но Кортес решил, что и так сидел слишком долго. Влажная жара поздней весны напомнила ему родину. Нельзя сказать, что он вспомнил Кубу с ностальгической нежностью, но всё-таки там он получил подготовку, столь необходимую ему для своей теперешней работы. Все эти бесконечные лекции по марксизму-ленинизму, когда людям, которым не хватало пищи, твердили, что они живут в раю. Ему эти лекции позволили понять, что нужно получить от жизни. Обучение в кубинской секретной полиции дало ему почувствовать первый вкус привилегий, а нескончаемая зубрёжка политических дисциплин лишь доказала, сколь смехотворны притязания и цели правительства. Однако Кортес играл в предложенную ему игру, знакомился с тем, что ему требовалось, обменивая время на подготовку, и приобретал мастерство по части полевых операций, познавал жизнь в капиталистическом обществе — и все ради того, чтобы проникнуть в него и подрывать изнутри, используя его достоинства и недостатки. Бывшего полковника занимал контраст между капитализмом и социализмом. Относительная нищета Пуэрто-Рико казалась ему раем, хотя в то время он работал вместе с полковником Ойедой и дикарями «мачетерос» ради свержения капитализма на этом острове, чтобы заменить его кубинским вариантом социализма. Изумлённо покачав головой, Кортес направился к стоянке.

* * *

Лиз Мюррей остановилась позади автобуса, полного пассажиров, чтобы высадить мужа. У неё едва хватило времени, чтобы поцеловать его. Дел было невпроворот, а Дэна через десять минут пригласят на посадку.

— Надеюсь вернуться домой завтра вечером. — сказал он, выходя из машины.

— Отлично, — кивнула Лиз. — Не забудь, что мы сегодня переезжаем.

— Не забуду. — Дэн закрыл дверцу и сделал пару шагов. — То есть я хочу сказать, что помню, милая... — Он повернулся и успел увидеть в исчезающем автомобиле смеющееся лицо жены — она снова поддела его. Справедливо ли, посетовал он про себя, только вернулся из Лондона, получил повышение по службе, и уже на второй день посылают в командировку. Мюррей прошёл через автоматически раздвигающиеся двери в здание аэропорта и отыскал телевизионный экран с информацией о времени отправления своего рейса. У него был только один небольшой чемодан, который можно было взять с собой. Он уже проверил материалы — их переслали факсом из отделения ФБР в Мобиле и успели подробно обсудить в здании Гувера, где находилась штаб-квартира Федерального бюро расследований.

Теперь ему предстояло пройти через металлодетектор. Но Мюррей просто обошёл его. Служащий аэропорта окликнул обычным: «Извините, сэр, здесь прохода нет». Но Дэн предъявил удостоверение личности, где значилось, что он, Дэниэл Е. Мюррей, является помощником заместителя директора ФБР. Другого выхода не было, подчинившись правилам, пройти через металлодетектор Мюррей не мог, поскольку слева к поясу у него была пристёгнута кобура с автоматическим «Смит-Вессоном».

Пассажиры и служащие аэропорта начинали нервничать, если он показывал, что скрыто под пиджаком. Нельзя сказать, что Мюррей так уж хорошо стрелял из этого пистолета, — он ещё не успел сдать экзамен, который был намечен на следующую неделю. К высшему эшелону ФБР относились не так строго, как к рядовым сотрудникам, да и не мудрено — больше всего таким, как Мюррей, угрожала опасность проколоть палец канцелярским скоросшивателем. Тем не менее, хотя Мюррей и не отличался тщеславием, он гордился своим мастерством снайпера. Как ни странно, теперь это беспокоило его. Пробыв четыре года в Лондоне в качестве юридического советника при американском посольстве, он знал, что понадобится немало времени в стрелковом тире, прежде чем снова удастся сдать экзамен на право именоваться отличным стрелком, одинаково хорошо владеющим стрельбой как левой, так и правой рукой, да ещё из нового пистолета. Его любимый револьвер, «Магнум» 357-го калибра, «Смит-Вессон» из нержавеющей стали, пришлось спрятать в глубь стола. ФБР переходило на пистолеты, и, когда Мюррей впервые вошёл в свой новый кабинет, на письменном столе лежал гравированный автоматический пистолет, тоже фирмы «Смит-Вессон», подарок его друга Билла Шоу, недавно назначенного заместителем директора бюро (по расследованию преступлений). Билл всегда помнил о друзьях. Мюррей перекинул чемодан в левую руку и незаметно сунул правую под пиджак, проверяя, на месте ли пистолет, подобно тому, как рядовые граждане ощупывают карман с бумажником. Единственное, что пришлось Мюррею не по вкусу в Лондоне, так это необходимость всё время ходить без оружия. Подобно любому американскому полицейскому, без револьвера он чувствовал себя каким-то голым и незащищённым, даже если не было никакой надобности прибегать к нему. Теперь, по крайней мере, Мюррей позаботится, чтобы его рейс не закончился в Гаване. Да, конечно, на новой должности ему не придётся охранять закон с оружием в руках. Отныне он является одним из руководителей Федерального бюро расследований; другими словами, он стал слишком стар, чтобы приносить настоящую пользу, напомнил себе Мюррей, выбирая кресло поближе к выходу на посадку. Впрочем, порученная ему задача мало чем отличалась от настоящего расследования и всплыла лишь потому, что директор затребовал материалы и подключил Билла Шоу, который счёл, что кому-то следует внимательно этим заняться. Проблема обещала стать весьма щекотливой. Мюррей начинал свою службу в штаб-квартире ФБР с трудного дела.

Рейс продолжался чуть больше двух часов — обычная скука, перемежаемая сухой и невкусной пищей. У входа в аэропорт сразу после прилёта его встретил специальный агент Марк Брайт, заместитель старшего агента, стоящего во главе отделения ФБР в Мобиле.

— У вас ещё есть багаж, мистер Мюррей?

— Нет, только вот этот. И, пожалуйста, зовите меня Дэн, — ответил Мюррей — Кто-нибудь уже разговаривал с ними?

— Никто — по крайней мере, насколько мне известно — Брайт взглянул на часы — Им надлежало прибыть в порт около десяти, однако прошлым вечером потребовалась их помощь. Какое-то рыболовецкое судно взорвалось в море, и фрегат отправили спасать экипаж. Отчёт о спасательной операции передавали утром по телевидению. Между прочим, судя по всему, они отлично справились с этим.

— Блестяще, — поморщился Мюррей. — Итак, мы собираемся допросить с пристрастием проклятого героя, а он вышел в море и совершил новый героический подвиг.

— Вы знакомы с прошлым этого капитана? — поинтересовался Брайт. — У меня ещё не было возможности...

— Да, я видел досье. Когда его называют героем, это совсем не преувеличение. Этот Рэд Уэгенер — ходячая легенда. Его прозвали Королём СИПО, королём «спасательных и поисковых операций». За время своей службы он спас половину людей, выходивших в море. По крайней мере, так о нём говорят. К тому же у него мощная поддержка в Капитолии.

— Какая именно?

— Сенатор Биллингс из Орегона, — ответил Мюррей и объяснил причину — Председатель Юридического комитета.

— Почему он не захотел, как и раньше, заниматься транспортом? — спросил Брайт, глядя в потолок. В функции Юридического комитета Сената входил надзор за деятельностью ФБР — Насколько хорошо вы ознакомлены с этим делом?

— Мне поручили его потому, что я занимаюсь связью с Федеральным агентством по борьбе с наркотиками. Материалы принесли перед самым обедом. Дело в том, что два дня меня не было, — заметил Брайт, направляясь к двери. — У нас родился ребёнок.

Действительно, нельзя винить человека, у которого только что появился ребёнок, подумал Мюррей.

— Поздравляю. Все в порядке?

— Сегодня утром привёз Марианну домой, а Сандра — самый прелестный комочек, который мне доводилось видеть. Правда, очень шумный.

Мюррей рассмеялся. Прошло порядочно времени с тех пор, как у него самого на руках был новорождённый ребёнок.

Машиной Брайта оказался «Форд», и двигатель урчал, как хорошо накормленный тигр. На переднем сиденье лежали материалы по делу капитана Уэгенера. Мюррей перелистал их, пока Брайт выбирался со стоянки перед зданием аэропорта В материалах содержались кое-какие дополнительные сведения кроме тех, что он получил в Вашингтоне.

— Н-да, ну и фокус они выкинули!

— В самом деле, — кивнул Брайт. — Как вы считаете, все это похоже на правду?

— Мне приходилось слышать о невероятных поступках, но такая безумная штука ещё никому не приходила в голову. — Мюррей задумался. — Самое забавное заключается в том ..

— Совершенно верно, — согласился молодой агент. — Мне тоже. Наши коллеги из Федерального агентства по борьбе с наркотиками верят этому, но те данные, которые выявились вроде бы случайно.. Я имею в виду, если даже доказательства получены не совсем законным путём, мы получили такие сведения ..

— Верно. — Это было одной из причин, почему Мюррея подключили к расследованию. — Насколько видное положение занимал погибший владелец яхты?

— Самые тесные связи с крупными политическими деятелями, был членом совета директоров нескольких банков, выпускник университета Алабамы, как обычно, член ряда гражданских организаций — короче говоря, широко известен. Этот парень был не просто видным общественным деятелем, а, черт побери, почти национальным героем Юга. Семья с традициями, старинный род — восходит к генералу Гражданской войны. Дед был губернатором штата.

— Крупное состояние?

— Денег столько, что можно грести лопатой, — проворчал Брайт. — Крупное поместье к северу от города, все ещё действующая плантация — так, по-моему, это называют, но не в том источник его богатства. Он вложил все семейные деньги в недвижимость. Насколько нам известно, очень успешно. Эта недвижимость представляет собой сложнейшее переплетение небольших корпораций — такое часто бывает. Там по нашему поручению работает специальная группа, но понадобится немало времени, прежде чем что-то прояснится. Штаб-квартиры некоторых корпораций расположены в других странах, правда, и мы никогда не сумеем добраться до истины. Знаете, как это делается. Мы только начали копать.

— «Видный бизнесмен штата имел связи с главарями наркомафии». Боже мой, он действительно спрятал все концы в воду. Никаких сигналов раньше?

— Никаких, — признался Брайт. — Ни нам, ни Федеральному агентству, ни в адрес местной полиции. Абсолютно ничего.

Мюррей закрыл папку и уставился на проносящиеся мимо автомобили. Это всего лишь первая щель в деле, а для полного расследования, возможно, понадобится несколько лет. Черт побери, мы даже не знаем пока, что искать, напомнил себе помощник заместителя директора ФБР. Все, что нам известно, — на борту яхты «Основатель империи» находился целый миллион долларов наличными — подержанные двадцати — и пятидесятидолларовые банкноты. Такое количество денег может означать лишь одно — впрочем, нет: оно может означать массу вещей, подумал Мюррей.

— Приехали.

Проехать на территорию базы оказалось несложно, и Брайт знал путь к пирсу, «Панаш» выглядел из окна машины весьма внушительно — над головой высилась белая стена с ярко-оранжевой полосой и тёмными обгорелыми пятнами в центральной части. Мюррей знал, что фрегат — небольшой корабль, но, чтобы убедиться в этом, требовался океан. К точу моменту, когда они с Брайтом вышли из машины, кто-то, стоявший на борту у трапа, успел связаться по телефону, и через несколько секунд там появился ещё один моряк. Мюррей узнал его по фотографии из досье. Это был Уэгенер.

На голове у него были землистые остатки того, что раньше было рыжей шевелюрой, но теперь к ней добавилось столько седины, что трудно было найти чёткое описание цвета. Зато сам моряк выглядит подтянутым, подумал сотрудник ФБР, поднимаясь с причала по алюминиевому трапу на борт корабля. Едва заметный жирок у поясницы, но не более. Татуировка на кисти выдавала в нём моряка, а непроницаемое выражение лица — человека, не привыкшего к допросам.

— Добро пожаловать на борт. Я — Рэд Уэгенер, — произнёс мужчина с достаточно широкой улыбкой, чтобы выглядеть вежливым.

— Спасибо, капитан. Я — Дэн Мюррей, а это — Марк Брайт.

— Мне сообщили, что вы из ФБР, — заметил капитан.

— Да, я — помощник заместителя директора ФБР из Вашингтона, а Марк помощник специального агента, начальника отделения бюро в Мобиле.

Мюррей заметил, что выражение лица Уэгенера слегка изменилось.

— Ну что ж, я знаю причину вашего приезда. Давайте пройдём в мою каюту и все обсудим. — Почему у вас на борту пятна гари? — спросил Дэн, следуя за капитаном. В тоне Уэгенера было что-то странное, когда он сказал, что знает причину их приезда. Что-то... непонятное.

— Пожар в машинном отделении судна, занимавшегося ловлей креветок. Это произошло в пяти милях от нас, когда мы возвращались в порт. В тот самый момент, когда мы подошли к пылающему судну, взорвались топливные баки. Нам повезло — никто не погиб, только помощник капитана получил ожоги. Все рыбаки спасены.

— А рыболовное судно? — спросил Брайт.

— Его спасти не удалось. Даже команду едва спасли. — Уэгенер распахнул перед гостями дверь каюты. — Иногда не все получается, тогда стараешься, чтобы никто не погиб. Хотите кофе, джентльмены?

Мюррей отказался. Его глаза сейчас прямо-таки буравили капитана. По какой-то непонятной причине тот выглядел смущённым. Почему именно смущённым?

Уэгенер усадил гостей и сел в своё кресло за столом.

— Я знаю, почему вы здесь, — заявил Рэд. — Во всём виноват я.

— Э-э, капитан, прежде чем вы продолжите... — попытался вмешаться Брайт.

— Мне приходилось не раз совершать глупости, однако на этот раз я превзошёл себя, — продолжал Уэгенер, раскуривая трубку. — .Ничего, если я буду курить?

— Курите, — ответил Мюррей. Он не знал, что последует дальше, но догадывался, что их ждёт нечто, противоречащее ожиданиям Брайта. Помимо всего, Дэн знал ещё кое-что, чего Брайт не знал. — Тогда расскажите нам обо всём.

Уэгенер сунул руку в ящик стола, достал что-то и бросил Мюррею. Это была пачка сигарет.

— Один из наших друзей выронил её на палубу, и я разрешил боцману вернуть сигареты арестованным. Подумайте сами, пачка выглядит, как самые обыкновенные сигареты. Не так ли? Когда у нас на борту находятся арестованные, мы должны обращаться с ними как положено, верно? Так что я разрешил передать сигареты арестованным. А сигареты оказались самокрутками с марихуаной. Таким образом, когда мы принялись допрашивать их — особенно это относится к тому, который разговорился, — он так накурился марихуаны, что почувствовал себя выше облаков. Наверно, это подрывает доверие к его признанию?

— Но ведь это ещё не все, капитан, правда? — невинным тоном спросил Мюррей.

— Да, боцман Райли ударил одного из них. Признаю, это тоже моя вина. После случившегося я поговорил с боцманом. Этот — я забыл его имя, — неприятный такой, он плюнул в меня; Райли стоял рядом, рассердился и обошёлся с ним грубо.

Я знаю, ему не следовало так поступать, но у нас военный корабль, и, когда кто-то плюёт на капитана, понимаете, подчинённым это может не понравиться. Так что Райли нарушил дисциплину, но, поскольку это произошло на моём корабле, я принимаю ответственность за случившееся на себя.

Мюррей и Брайт переглянулись. Подозреваемые не сказали об этом ни слова.

— Видите ли, капитан, мы приехали не по этой причине, — произнёс Мюррей после недолгого молчания.

— Не по этой? — удивился Уэгенер. — Тогда почему?

— Они утверждают, что вы казнили одного из них, — ответил Брайт. На мгновение воцарилось молчание. Откуда-то доносились удары молотка, тишину в каюте нарушал только шум кондиционера.

— Но ведь оба живы, верно? Их было только двое, и оба живы. Когда производился досмотр яхты, мы вели съёмку на видеоплёнку, и я послал кассету на вертолёте. Я хочу сказать, оба были живы — тогда кого мы расстреляли?

— Повесили, — уточнил Мюррей. — Они говорят, что вы одного повесили.

— Одну минуту. — Уэгенер поднял трубку телефона и нажал на кнопку. — Мостик, говорит капитан. Передайте помощнику, чтобы прибыл ко мне в каюту.

Спасибо. — Уэгенер положил трубку и посмотрел на сотрудников ФБР. — Если не возражаете, я хочу, чтобы эти обвинения услышал мой помощник.

Усилием воли Мюррей заставил себя сохранить на лице бесстрастное выражение. Как ты мог упустить это из виду, Дэнни, сказал он себе. У них было достаточно времени, чтобы согласовать малейшие детали, а мистер Уэгенер совсем не дурак. Он передал нам на тарелочке двух безжалостных убийц и может обратиться за помощью к сенатору Соединённых Штатов. Даже без этого признания у нас достаточно доказательств для обвинения в убийстве, причём самый вероятный исход суда — смертная казнь. А вот если ты докажешь, что Уэгенер нарушил их права, рискуешь проиграть дело совсем. Видное положение владельца яхты, убитого с такой жестокостью, — никакой федеральной прокурор не захочет проиграть подобный процесс, ни в каком случае... Во всей Америке не найдётся прокурора без политических амбиций, а в случае, если эти двое окажутся на электрическом стуле, прокурор, выигравший дело, получит полмиллиона дополнительных голосов избирателей. Мюррей не мог так рисковать. Директор ФБР Джейкобс был раньше федеральным прокурором, и он поймёт. Мюррей пришёл к выводу, что это значительно упростит ситуацию.

Через несколько секунд в каюту вошёл помощник, его представили сотрудникам ФБР, после чего Брайт изложил версию того, что рассказали подозреваемые в местном отделении ФБР На это ему потребовалось пять минут. В течение этого времени Уэгенер курил трубку... и глаза его все больше округлялись.

— Сэр, — произнёс помощник капитана, обращаясь к Брайту, когда тот закончил, — мне приходилось слышать интересные морские рассказы, но этот превосходит их все.

— Во всём виноват я, — ворчал Уэгенер, качая головой, — взял и вернул им травку.

— А почему никто не заметил запаха, доносящегося из камеры? — спросил Мюррей. Его вопрос был продиктован не столько любопытством, сколько ожиданием искусного ответа Уэгенера. К его удивлению, ответ дал помощник капитана.

— Совсем рядом с камерой расположен вытяжной вентилятор. У нас не принято ставить часового у камеры, где находятся арестованные. Кстати, эти двое были первыми, кого туда поместили, потому что это может быть истолковано как запугивание или что-то ещё. Короче говоря, в правилах говорится, чтобы мы не делали этого. К тому же на борту фрегата не так много матросов, и нелегко выделить несколько человек для несения караульной службы. Таким образом, дым вытягивало из камеры, и до наступления того вечера никто не заметил запаха. А потом стало уже слишком поздно. Когда их привели в кают-компанию для допроса, по одному, — об этом тоже говорится в правилах, — они оба выглядели как-то странно, с остекленевшими глазами. Первый молчал, второй разговорился. Ведь кассета у вас, правда?

— Да, я видел её, — ответил Брайт.

— Значит, вы обратили внимание, что мы ознакомили их с конституционными правами, прочитали прямо с таблички, которая находится у нас на борту, все по закону. Но чтобы повесить их? Это какое-то безумие, черт побери. Вы понимаете, это настоящее безумие. Мы никого не вешаем, просто не можем даже мысли допустить. Я не знаю, разрешалось ли когда прибегать к таким мерам.