— О Зевс! — в ужасе воскликнула Дафна. — Неужели и тебе приходилось до сих пор влачить такое жалкое существование и так скудно питаться, истощая свои силы?

Филлес глубоко вздохнул, скрестил руки на своей мускулистой груди и вызывающе посмотрел на гетеру.

— Послушай, в чем суть спартанских сисситии. Каждый юноша гордится тем, что его приняли в совместное застолье и что за это проголосовали все его участники. Они берут со стола крошку хлеба и бросают ее в чашу, которую передают по кругу. Тот, кто «за», оставляет крошку такой, какая она есть. Тот, кто «против», раздавливает ее пальцами. Один-единственный голос «против» — и человека не приняли. Мы считаем, что если двое не переносят друг друга за столом, то и в жизни они станут заклятыми врагами.

— Значит, ты всю свою жизнь ужинаешь с одними и теми же мужчинами?

— Да, это так, Дафна.

— А если тебе не хочется есть, потому что ты, например, днем был в гостях?

— Такого у спартанцев не бывает. Тот, кто отказывается от совместного ужина, попадает под подозрение, что он уже где-то поел, и становится объектом насмешек окружающих.

Дафна покачала головой и сказала:

— Мне жаль тебя, бедный спартанец, и я благодарна олимпийским богам, что не оказалась на берегу в долине Эуротас.

— В Спарте нет гетер! — воскликнул Филлес.

— Я знаю, — ответила Дафна. — В вашей Лаконии быть женщиной еще страшнее, чем здесь, в Афинах. Афинянка смиряется с тем, что она оказалась несчастлива. Спартанка же рождена быть несчастливой.

— Женщины рождаются не для того, чтобы быть счастливыми!

— И кто же это сказал?!

— Ликург, законодатель.

— А мужчины?

— Наивысшее счастье для мужчины — оказаться на войне и погибнуть за родину.

Дафна ласково прикоснулась рукой к щеке спартанца и улыбнулась.

— Ты глупый мальчишка с берегов Эуротаса! Наивысшее счастье для мужчины — это женщина. И даже законы Лаконии не могут этому помешать. Ты что, еще никогда ни с одной женщиной?..

— Нет, никогда! — вырвалось у Филлеса. Он был рад, что смог сказать об этом, хотя ему и не было стыдно. Добрачные половые связи допускались в Спарте только между мужчинами. Это знал каждый ребенок. И единственное, чего боялся Филлес, — это своего неумения правильно вести себя с женщиной.

— Так, значит, я первая женщина в твоей жизни? — усмехнулась Дафна, стараясь, однако, не оскорбить его. — Сколько тебе лет, Филлес?

— Двадцать, — опустив голову, ответил спартанец.

— Не стыдись этого, — нежно произнесла Дафна. — У многих афинских мужчин в твоем возрасте та же история. И при этом они не самые плохие любовники.

Филлес глубоко вздохнул. У него камень упал с души, после того как гетера так легко и просто поговорила с ним.

— Говорят, — робко пробормотал он, — что с женщиной совсем не так, как с мужчиной.

— Клянусь Афродитой, повелительницей всех наслаждений, — воскликнула Дафна, — что это намного лучше! — С этими словами она притянула голову спартанца к своей груди. Филлес почувствовал, как ее грудь вздымается и опускается под пеплумом и от нее исходят необъяснимо приятные волны.

— Ты должен забыться, — сказала Дафна, нежно гладя юношу по волосам. — Не думай о своем прошлом, оставь все мысли о родной Лаконии и отдайся чувствам, наполняющим твою душу.

Голос Дафны звучал так спокойно, тепло и чувственно, что Филлес без труда последовал ее призыву. Он впал в глубокое приятное полузабытье и, словно сквозь сон, ощущал нежные прикосновения гетеры. Его все сильнее охватывало желание прижать к себе прелестное тело этой необыкновенной женщины. Поначалу Филлес отвечал на ее прикосновения и поглаживания лишь осторожными движениями рук. А потом он свободно и раскованно познал то, что так блестяще было предложено ему.

Филлес с удовольствием наблюдал, как Дафна сняла с него хитон. Он лежал на спине, а она, обнаженная, встала над ним на колени и пальцами играла черными волосами на его груди. Он тяжело дышал. Ему не хватало воздуха. Ее чувственность проникала в самую глубину его тела, и он, закаленный, натренированный боец, невольно начал дрожать всем телом. Вибрация начиналась с пяток и волнообразно проходила через бедра и живот, подкатываясь к горлу. Сначала все это происходило медленно, потом, убыстряясь, передалось Дафне.

Спартанец беспомощно схватился за ее крепкие груди, ощущая под своими ладонями бархатистую кожу, и не хотел их отпускать. Наконец он почувствовал, как его фаллос бьется в мягкие ворота, просит впустить, но его не впускают. Он мог поклясться Зевсом, что никогда в жизни не чувствовал в себе столько силы и непреодолимого желания, но и ни разу еще не ощущал такого мощного сопротивления. Чем больше он старался, тем спокойнее и расслабленнее казалось ему тело гетеры. Нет, его ни в коей мере не старались отвергнуть. Наоборот, эта кажущаяся сдержанность возбуждала в нем все большее желание овладеть ею.

Опущенные веки Дафны говорили о том, что она наслаждается борьбой полов. Она пыталась показать спартанцу, что он должен стать победителем в этой дуэли. А он, победитель Олимпийских игр, готов был просить, умолять ее поддаться его желанию.

Но с другой стороны, Филлесу хотелось кричать и плакать, чтобы она не отдалась ему так просто. Спартанец в душе проклинал всех тех юношей, из-за которых он был ранее лишен такого удовольствия. И вот он почувствовал, как Дафна раскрылась, его фаллос вошел в нее, как в облака, и началось блаженное соитие. Их движения слились с их чувствами, и Филлесу почудилось, что он уносится в другой мир, к белым вершинам Олимпа, где Кронид сочетался с Дионой, чтобы зачать Афродиту. Как божественно!

Дафна стонала от наслаждения, страдала и тихо плакала от счастья. Спартанец никогда раньше не слышал таких сладострастных звуков, не чувствовал такой полной отдачи. Гетера реагировала на малейшее движение мужчины. И Филлес, чувствуя свою силу, вогнал в женщину, которую он так страстно желал, поток животворной жидкости. Впервые в жизни юный спартанец испытал наивысшее наслаждение. Ему нравилось мучить ее, наблюдая за ее реакцией. Филлес был убежден, что ей это тоже нравится.

При этом гетере нужно было только умело имитировать свое состояние, и неотесанный любовник был в ее власти. Медленно, незаметно для Филлеса, Дафна легла на него, поласкала жилистую шею и подбородок спартанца и всунула свой язык между пересохших губ юноши. Это было сделано так быстро и ловко, что Филлесу показалось, что в него вставили меч. Этого момента между шоком и наивысшим наслаждением хватило, чтобы довести его до кондиции. Он еще раз дернулся и потом обмяк, как медуза.

Он долго лежал, ощущая на себе осчастливившее его тело гетеры, не в состоянии даже пошевельнуться. Только когда Дафна оторвалась от его рта, оперлась на руки и посмотрела юноше в глаза, он понял, что гетера победила, что наипрекраснейшее событие в его жизни было для красавицы всего лишь повседневным эпизодом.

Филлес хватал ртом воздух, глубоко дышал, стараясь сохранить в себе как можно больше одуряющего аромата этой женщины. Он был уверен, что в следующее мгновение она оттолкнет его, напомнит, что услуга была оказана за золото, и холодно, с чувством собственного достоинства скажет: «Ну, вот и все, спартанец!» А он теперь был готов отдать все за эту женщину. Даже свою победу на Олимпиаде и все богатства Лаконии!

Медленно, не говоря ни слова, Дафна поднялась. Не прикрывая своей наготы, гетера вышла из комнаты и вскоре вернулась с бронзовой чашей, над которой поднимался аромат мяты и еще каких-то освежающих трав. Она смочила кусок ткани в зеленом отваре и обмыла юношу с головы до ног, ведя себя кротко, как служанка. И только после этого Дафна ласково произнесла:

— Я надеюсь, ты не разочарован…

Разочарован? Ему понадобилось некоторое время, чтобы осознать, что гетера вовсе не издевается над ним, и ответить.

— Разочарован? — повторил он с тихим вздохом. — Я никогда не ожидал, что это может быть так прекрасно.

— Значит, я научила тебя наслаждаться?

— Воистину так, — ответил Филлес. — Ты дочь Афродиты! Ты богиня!

Дафна весело рассмеялась, стараясь вернуть спартанца с высот Олимпа в реальный мир, и подала ему одежду, валявшуюся на полу.

Филлес выпрямился и медленно натянул через голову хитон.

— Я люблю тебя! — сказал он вдруг. Это прозвучало так непосредственно, беспомощно и наивно, что гетера едва сдержала смех. Приложив указательный палец к губам юноши, Дафна сказала:

— Не говори таких высоких слов, мой Филлес. Страсть помутила твой разум. Ты любишь не меня. Ты желаешь моего тела, моих грудей, моих ног…

— Нет, я люблю тебя! — в отчаянии воскликнул спартанец. — Именно тебя — такую, какая ты есть. Я хотел бы лечь к твоим ногам.

— Не делай этого! — ответила гетера, положив свои руки на плечи юноши. — Ты находишься во власти чувств. Чувств, которые ты купил за золото. Вот и все.

Это ударило спартанца в самое сердце. Он умолял ее. Он говорил, что она его первая любовь, первая женщина. Что он будет предан только ей.

Дафна пыталась сопротивляться уверениям юного атлета.

— О мой Филлес, ты дикий спартанец. Разве ты не приехал ко мне, чтобы получить удовольствие? Разве ты его не получил? Разве я не исполнила твои желания?

— Я получил гораздо больше! — ответил Филлес. — Ты разожгла во мне не просто страсть, яркую, как Плеяды. Ты излучаешь столько теплоты! Я проникся к тебе любовью и доверием. Со мной такого еще никогда не случалось.

— Но ведь в Спарте ты можешь доверять любому, кто смотрит тебе прямо в глаза.

— О Зевс! О чем ты говоришь? В таком государстве, как Спарта, граждане относятся друг к другу с огромным недоверием. Как только кто-то выделяется из общей массы, так сразу за ним начинают наблюдать сотни глаз. Но тебе я верю и хочу доказать, как велико мое доверие к женщине, перед которой я преклоняюсь. Я доверю тебе одну тайну, и это сделает меня твоим послушным рабом.

— Оставь эту тайну при себе, Филлес. Мне до нее нет дела. Потом, возможно, ты будешь жалеть, что открыл ее мне.

— О нет! — возразил спартанец. — Я должен обязательно поведать тебе одну тайну. Слишком тяжела для меня эта ноша.

Дафна с любопытством посмотрела на атлета.

Филлес неуверенно начал:

— Я недостоин того, чтобы удовлетворять свою похоть с самой желанной гетерой Афин. Скорее, я должен был бы делить с моим братом его супругу, как это принято в Спарте…

— Ты заплатил золотом! — перебила его Дафна.

— Да, я заплатил, но эти деньги я получил не по праву.

— Но это же награда за твою победу!

— Да, конечно, это награда за мою победу. Но только… я нечестно победил в Олимпии.

— Что ты такое говоришь? Ведь я же сама видела, как ты победил. И тысячи других людей видели это!

— Я победил не потому, что бежал быстрее. Я сыпнул горсть песка в лицо трахинийцу Эфиальтесу, и он из-за этого споткнулся и упал.

— И трахиниец не заявил протест?

— Заявил. Но ему не поверили, потому что ни один из арбитров ничего не заметил.

Дафна смотрела на мраморный пол и молчала. Она была ошеломлена. Филлес, напротив, почувствовал облегчение и спокойно произнес:

— Теперь ты можешь рассказать об этом элланодикам, чтобы они сбросили меня со скалы.

Некоторое время гетера пребывала в сомнении. Потом, резко мотнув головой, сказала:

— Я буду молчать. Все, что ты сотворил, останется на твоей совести. Ты будешь жить с этим до конца своих дней. Я не могу понять только одного: почему трахиниец так легко смирился с несправедливостью?

Филлес пожал плечами.

— А что он мог сделать? Ему ничего не удалось доказать, и его протест был отклонен. Ненависть Эфиальтеса была велика. По окончании игр, когда меня наградили лавровым венком, он подошел ко мне, сплюнул и заявил, что, как только ему представится возможность, он отомстит мне или всему народу спартанцев.

— Тебе следует быть начеку, — заметила Дафна. — Атлет, у которого нечестно отобрали победу на Олимпийских играх, опасен, как раненый вепрь.

Спартанец кивнул. В тот же миг он почувствовал, что за его спиной кто-то стоит. Он резко повернулся, приготовившись защищаться, и увидел мужчину мощного телосложения, с каменным выражением на лице. Это был Фемистокл.

— Мне не удалось помешать ему войти! — объяснила служанка и тут же исчезла за дверью. Фемистокл презрительно кивнул в сторону спартанца, будто намекая, чтобы тот исчез. Филлес вопросительно посмотрел на Дафну. Гетера опустила глаза, и атлет все понял. Он вышел не попрощавшись.

Фемистокл сложил руки за спиной и стал ходить взад-вперед от двери до белых колонн эркера, искоса поглядывая на неубранную постель. Наконец он остановился прямо перед гетерой и раскрыл правую руку. Дафна испугалась.

Она увидела медальон с голубем.

— Откуда это у тебя? — тревожно спросила она, моргая глазами.

Полководец медлил с ответом. Он наслаждался растерянностью женщины и мучил ее своим молчанием. И только когда она повторила вопрос, он с горечью ответил:

— Ты прекрасна, как Афродита, но твои мысли и поступки отвратительны, как отрубленная голова Горгоны.[44]

Дафна не поняла смысла его слов.

— Кто дал тебе этот медальон? — спросила она с мольбой в голосе.

— Так, значит, он все-таки твой?

— Да, отец подарил мне его в юности.

— Тогда как он попал в руки варварских шпионов?

— Шпионов? — Дафна застыла в изумлении. Придя в себя, она крикнула: — Один магнезиец подошел ко мне в Олимпии! Он утверждал, что встречался с моим отцом Артемидом!

— Я думаю, что твоего отца Артемида нет в живых!

— Я тоже так думала, — ответила гетера, едва сдерживая слезы. — Но чернобородый утверждал, что видел моего отца во дворе сатрапа и что отец попросил его найти меня.

Фемистокл ехидно усмехнулся.

— Мы поймали магнезийца в открытом море. Он пытался бежать в Милет. У него были чертежи наших новых боевых кораблей. А ты — его грязная сообщница! Шпионка варваров!

— О боги! — Дафна громко разрыдалась. — За что это мне? О вы, олимпийцы, помогите мне! Я — Дафна с острова Лесбос. В моей груди бьется сердце эллинки, и никогда в жизни я не предала бы свою родину.

Лицо полководца исказилось от гнева, и он заорал так, что от стен отразилось эхо:

— Любое твое оправдание бессмысленно! Тебя подвел этот амулет. Ты заодно с чернобородым торговцем из Магнезии. Скольких афинских мужчин ты уже одурманила своей красотой? Сколько тайн ты уже выведала? Может быть, при дворе Ахеменидов знают каждое слово, произнесенное афинскими вождями в твоей постели? И теперь персы смеются над всеми нашими приготовлениями к обороне.

— Замолчи! — крикнула Дафна и осела на мраморный пол. Она стояла на коленях, закрыв лицо руками. Ее белокурые локоны касались пола. Она плакала. Словно одержав победу в очередной битве, Фемистокл возвышался над ней, как над повергнутым врагом, и наслаждался местью. Придвинувшись к Дафне, он язвительно заметил:

— Возможно, Аристид и другие слабаки и поддались на твои прелести, но Фемистокла ты не победила! Не смогла!

Дафна подняла голову и посмотрела на полководца блестящими от слез глазами. Ее взгляд не искал сочувствия, в нем не было даже злости. Дафна вытерла слезы и тихо сказала:

— Фемистокл, сын Неокла, выслушай меня. Каждый обвиняемый имеет право на защиту.

— И ты получишь ее перед ареопагом!

— Но пока только ты выдвигаешь против меня обвинение. Так что будь любезен, выслушай меня. Откуда я могла знать, что чернобородый торговец — шпион? Он подошел ко мне и заявил, что мой отец жив. Я решила удостовериться, не обманывает ли меня чужеземец. В конце концов, в Афинах известно, что мой отец утонул в волнах под Марафоном. Но во мне загорелась искра надежды. Поэтому я дала незнакомцу медальон с голубем, чтобы он показал его человеку, который выдает себя за моего отца. Потому что только Артемид из Митилини знает тайну этого медальона. А теперь мои надежды рухнули.

— Ловко придумано! — буркнул полководец. Однако на сей раз его голос прозвучал не очень уверенно. А если девушка говорит правду? — Чем ты можешь подтвердить сказанное тобою?

— Сведи меня с этим… шпионом. Он подтвердит каждое мое слово!

— Это невозможно. Магнезиец находится на пути в Милет.

— Ты же только что сказал, что вы поймали его в море!

— Мы его отпустили и отправили с тайной миссией к варварам. — Заметив недоуменный взгляд Дафны, Фемистокл добавил: — Для греков это принесет пользу. У нас в заложниках его сын Медон. Ты его знаешь?

— Нет, — ответила Дафна. — Я знаю только отца.

— Неплохая перспектива для тебя, — по-деловому заметил Фемистокл. — Тебе следовало бы принести в жертву сотни голов крупного рогатого скота, чтобы магнезиец вернулся до того, как ты предстанешь перед судом.

Из прихожей донесся шум. Коалемос дрался с двумя рабами-общинниками, которые жаждали войти к ней именем закона. Один из демосиев ворвался и, задыхаясь, крикнул:

— Ты Дафна, дочь Артемида из Митилини?!

— Да, это я, — ответила гетера.

— Тогда, будь добра, избавь нас от этого чудовища, твоего слуги!

Дафна жестом показала Коалемосу, чтобы тот оставил демосиев в покое. Глупая Борода усмехнулся во всю ширь своего лица, пробормотал что-то и удалился.

— Именем законов Солона, — сказал демосий, положив правую руку на плечо Дафны. — Ты обвиняешься в том, что шпионила в пользу варваров и предала свой народ. За твои деяния тебе придется держать ответ перед ареопагом, верховным судом полиса. Ты арестована!

Фемистокл отвернулся и опустил взгляд, будто боялся посмотреть девушке в глаза.

— Арестована? — растерянно переспросила Дафна.

— Ты имеешь право взять адвоката, который будет представлять твои интересы на холме Ареса, — ответил демосий.

Дафна вымученно улыбнулась и громко крикнула:

— Мне не нужен адвокат, потому что я знаю, что ни в чем не виновна! Тот, кто невиновен, умеет защищаться сам!

И, обращаясь к полководцу, который равнодушно смотрел в окно, будто его это не касалось, она продолжила:

— А если в этом городе есть кое-какие мужчины, которые меня ненавидят за то, что я не ответила на их чувства и не удовлетворила их низменные желания, и которые только тем и занимаются, чтобы заманить меня в ловушку, то даже самому искусному оратору не удастся столкнуть меня в эту западню.

Видя, что Фемистокл все еще стоит к ней спиной, Дафна подошла к нему сзади и сказала:

— Архонты на ареопаге, уполномоченные защищать закон, не дадут ввести себя в заблуждение дешевыми обвинениями сикофанта[45] и не осудят невиновную. Однако они направят свое обвинение против лицемерного клеветника, который ставит под угрозу интересы своего государства, потому что собственные интересы для него важнее истины!

Фемистокл вздрогнул. Даже его заклятый враг Аристид не осмелился бы назвать его сикофантом, лицемерным клеветником. Откуда у этой женщины столько мужества, чтобы такое сказать?

Глава восьмая

Эякид, торговец из Магнезии, спешил. Милет, который был когда-то процветающим торговым и культурным центром, все еще лежал в руинах, после того как персы разрушили его десять лет назад. Его некогда широкие улицы и тенистые аркады были засыпаны обломками зданий и заросли сорняками, представляя собой немое свидетельство жестокого подавления восстания ионийских городов против ига варваров. Везде было полно персидских солдат.

Узкая каменистая тропа вела к булевтерию, находившемуся за рыночной площадью. От него почти ничего не осталось. Передний двор с остатками колонн и стен, наспех восстановленные помещения с грубыми стенами, старинный зал для народа под открытым небом.

Перед дверями слонялись греки и персы, провожая любого чужака любопытными взглядами. Повсюду царила атмосфера недоверия.

— Сообщи Териллу о прибытии Эякида из Магнезии, — потребовал чернобородый у одного из стражников. Через некоторое время тот вернулся и кивком головы пригласил Эякида следовать за ним. Ходили слухи, что Териллу, руководителю западной шпионской сети, подчинялись две тысячи агентов. В основном это были греки, завербованные путем шантажа. Так же, как и Эякид.

Разведывательный центр располагался в длинном темном помещении, высокие стены которого были сплошь увешаны свитками и табличками. Терилл, маленький, толстый, лысый, с кустистыми бровями, сидел за широченным столом в окружении целой оравы весьма примечательных особ.

— Надеюсь, тебе сопутствовал успех, магнезиец! — воскликнул Терилл, увидев вошедшего к нему торговца, и тот услужливо ответил:

— Конечно, Терилл. Я привез все, что от меня требовалось. — С этими словами он вынул табличку, положил ее на стол перед лысоголовым и стал ждать, пока ее рассмотрят.

— Ты ручаешься за размеры греческих таранов? — спросил Терилл, с подозрительностью глядя на Эякида.

— Ручаюсь жизнью моего сына Медона! — заверил его торговец. — Мы обмерили триеры греков в Фалере. Эти стройные корабли с таранами внушают страх.

— Где ты оставил своего сына Медона? — Кривая улыбка лысого смутила магнезийца.

— В порту! — поспешно ответил он и тут же решил поправиться: — То есть, он…

— Где? — наседал на него Терилл.

Чернобородый молчал, чувствуя, как его лоб покрывается испариной, и стал задыхаться. Двое помощников начальника разведки с угрожающим видом подошли к нему.

— Почему ты не признаешься, где остался твой сын Медон? — ехидно усмехнувшись, спросил Терилл.

Эякид, загнанный в угол, не нашел ничего лучшего, как сказать правду. По крайней мере, половину правды.

— Медон находится в Афинах, господин!

Терилл склонился над столом, опершись на локоть, и продолжал ухмыляться.

— На вас напали, как мне было доложено. Видишь, мои разведчики оказались быстрее ветра и принесли вести раньше, чем твой корабль пристал к ионийским берегам.

«Откуда он мог узнать о нападении? — в ужасе думал Эякид. Ведь я приказал всей команде молчать! Неужели кто-то из матросов шпионил за мной? Что еще знает этот лысый?» Магнезиец чувствовал, как кровь стучит в его висках. Как повести себя в этой ситуации? О Медон! Сынок мой, Медон!

Тратить время на раздумья было бесполезно, потому что Терилл стал выкладывать перед ним одно доказательство за другим. Он положил на стол еще одну табличку, потом еще одну и сказал:

— Странно, Эякид, но ты привез совсем другие размеры. А размеры на этих двух табличках одинаковы. О чем это свидетельствует?

Терилл говорил с наигранным дружелюбием, которое в любой момент могло перейти в приступ гнева. Эякид ожидал этого, чувствуя, что у него подкашиваются колени. Со шпионами, которые их предавали, варвары разбирались недолго. Обычно те заканчивали свою жизнь между двух толстенных жерновов. Эякид приготовился умереть и подумал о сыне, который остался в далеких Афинах. Раз его жизни конец, то и Медон тоже погибнет. О боги, неужели нет никакого выхода?

— Что, афиняне предложили тебе больше за твои услуги? Они указали другие размеры, чтобы ввести нас в заблуждение? Взяли твоего сына Медона в заложники? Отвечай! — проревел лысый, а его помощники заломили руки Эякида за спину.

Торговец не знал, что ответить. Что бы он сейчас ни сказал, это принесет ему больше вреда, чем пользы. Варвары давно догадались, что его перевербовали. Как ему защищаться?

— Я сделал это только ради моего сына Медона, — выдавил он из себя. — Они будут держать его в Афинах, пока я не вернусь…

— Ты не вернешься в Афины! — заорал Терилл. — Ты ведь знаешь, что мы делаем с предателями. У тебя небогатый выбор. Либо мы замуруем тебя в какой-нибудь нише и ты медленно сгниешь там, либо положим между жерновами. Время дорого, и поэтому, скорее всего, мы выберем последнее.



— Гетера Дафна — шпионка варваров!

Эта весть быстро разнеслась по Афинам, и сотни людей столпились перед ареопагом, западнее Акрополя, желая попасть на процесс, где пятьдесят бывших архонтов, почтенных служащих из высших слоев общества, должны были решить судьбу девушки.

Одетые в красное судьи под предводительством архонта-эпонима, председателя суда, размеренным шагом вошли в колонный зал и заняли места за балюстрадой из белого мрамора. Двое демосиев подвели гетеру к скамье подсудимых. Дафна вела себя собранно и спокойно. Коротко взглянув на судей, она с достоинством выслушала вменяемое ей обвинение.

Речь шла о преступлении против полиса, которое заключалось в том, что она передавала варварам государственные тайны. Было объявлено, что она участница заговора, в котором принимал участие и элевсинский священник Каллий. Его загадочная смерть якобы нарушила их планы, хотя и не совсем. Варвары прислали к ней нового осведомителя, магнезийца Эякида, который, однако, был схвачен, когда делал обмеры афинских триер. Попытка использовать шпиона в своих целях не удалась. Он подло оставил в беде своего сына.

— Дафна, что ты можешь сказать, чтобы отвести обвинение?

Когда гетера встала, по рядам присутствующих прошел ропот. На ней был длинный хитон, стянутый на талии поясом таким образом, что подол свисал до пола, напоминая каннелюры[46] дорической колонны. Верхняя часть хитона на правом плече была скреплена геммой. Ее длинные вьющиеся волосы спадали на обнаженные плечи. Она выглядела как статуя, которая не могла не произвести впечатления на афинян, несмотря на то, что в их городе было много красот и достопримечательностей. Симпатии были на ее стороне. Как могла такая красивая женщина шпионить для варваров? Зачем ей это понадобилось?

Спокойным, твердым голосом Дафна ответила:

— То, в чем меня здесь обвиняют, не имеет под собой никаких оснований и поэтому неверно. Подозрение действительно может пасть на меня, но мне не составит труда опровергнуть любое из этих обвинений. И тогда я хотела бы увидеть хотя бы одного из членов суда, кто проголосует против меня!

Мужественная речь Дафны понравилась присутствующим, и они, как это было заведено, наградили ее бурными аплодисментами. Обычно обвиняемые нанимали одного из высокооплачиваемых ораторов и демагогов, которые на радость публике устраивали ожесточенные баталии с судьями. Тот, кто защищался сам, был либо беден, либо оценивал свой ораторский талант гораздо выше способностей наемных ораторов. Нередко поднимался кто-нибудь из публики и произносил речь в защиту обвиняемого.

— В качестве свидетельницы приглашаю гетеру Мегару! — крикнул архонт.

Мегара вышла к членам суда с застывшим лицом.

Архонт поднял вверх медальон.

— Мегара, тебе знакомо это украшение?

Мегара подтвердила, что оно принадлежит Дафне.

— А каким образом оно оказалось у того шпиона-варвара, который назвался Эякидом?

— Эякид утверждал, что отец Дафны жив, и она сама дала ему этот медальон, который должен был послужить отцу Дафны знаком, что его дочь жива.

— Это произошло на играх в Олимпии?

— Да.

— Было ли у тебя впечатление, что они, Дафна и Эякид, знакомы?

— Нет.

— Почему?

— Дафна очень разволновалась. Она не верила, что ее отец жив. Рассказ Эякида дал ей последнюю надежду.

— А не кажется ли тебе, что Дафна разыгрывала перед тобой спектакль?

— Нет.

— Я приглашаю стратега Фемистокла в качестве свидетеля!

Фемистокл подошел к балюстраде, даже не взглянув на Дафну. Стоя в десяти шагах от гетеры, он начал отвечать на вопросы архонта-эпонима.

— Ты наблюдал за негодяем из Магнезии, когда тот обмерял наши корабли в Фалере?

— Да.

— А потом ты поймал его в море?

— Да.

— Эякид признался?

— Да. Он говорил, что ему не хватало денег на жизнь и варвары, воспользовавшись этим, завербовали его.

— А почему ты его отпустил?

— Я решил, что будет лучше, если он предоставит персам ложную информацию, нежели вообще не вернется в Милет. В качестве гарантии я взял в заложники его сына Медона. Я думал, что Эякид не настолько беспринципный, чтобы обречь своего сына на верную смерть.

— Упоминал ли Эякид о том, что Дафна тоже шпионка варваров, что она его сообщница?

— Нет.

— Спрашивал ли ты его о Дафне?

— Мне не было нужды его спрашивать. Ведь я нашел амулет с голубем.

— Тебе был знаком этот амулет? Откуда?

Фемистокл замялся. Присутствующие замерли. Все взгляды были устремлены на стратега, который не знал, что ответить. Тогда архонт решил ему помочь и дружелюбно сказал:

— Ты, очевидно, пользовался благосклонностью гетеры!

Если бы Фемистокл сказал «да», то никто из присутствующих не удивился бы, потому что все здесь считали это само собой разумеющимся. Но после короткого замешательства полководец заявил:

— Нет, я не пользовался благосклонностью гетеры!

Признание Фемистокла вызвало громкие крики в зале, и публика принялась оживленно обсуждать этот факт.

Не давая сбить себя с толку, архонт-эпоним продолжал:

— Но ты с удовольствием воспользовался бы ее благосклонностью, не так ли?

— Да, конечно. Пока я еще не знал, что она состоит на службе у варваров, — ответил Фемистокл.

На трибуне раздался громкий смех. И тут Дафна вскочила и крикнула:

— Все сказанное Фемистоклом правда, но ни одно из его слов не доказывает того, в чем меня обвиняют!

Тогда архонт вызвал пленного Медона. На вопросы, знает ли он Дафну и упоминал ли его отец когда-либо ее имя, пленник ответил отрицательно. По его мнению, о заговоре не могло быть и речи. Его отец действовал на свой страх и риск, и это было его первое задание. Со слезами на глазах Медон заверил, что с его отцом, по-видимому, что-то случилось, потому что он никогда в жизни не бросил бы своего сына на произвол судьбы.

Архонт презрительно отмахнулся от этого замечания. Он вызвал Аристида. Зрителей охватило напряженное ожидание. Каждый в Афинах знал о вражде и взаимной ненависти двух полководцев. Всем было интересно, как поведет себя Аристид на этом процессе.

— Аристид, ты поймал обвиняемую в предательстве гетеру после битвы под Марафоном? — начал архонт-эпоним.

Полководец, у которого было прозвище «Справедливый», стал вспоминать:

— Я вырвал девушку из лап солдат. Они обнаружили Дафну ночью на поле боя и решили, что она варварка и ее должна постигнуть участь рабыни. Я отдал ее на попечение гетеры Мелиссы.

— Где в это время находился Каллий?

— На поле боя. Он заботился о погребении погибших афинян.

— Встречались ли Каллий и Дафна?

— Насколько мне известно, они не встречались лицом к лицу.

— Говорят, что стрела, выпущенная Каллием и убившая Мелиссу, предназначалась Дафне. Чем могло быть мотивировано намерение Каллия убить Дафну?

— Возможно, он хотел убить свидетельницу. Жизнь шпионов опасна.

Обратившись к Фемистоклу, архонт спросил:

— Ты был свидетелем загадочной смерти Каллия?

— Дельфийский оракул предсказал мне, что если я в полнолуние отправлюсь в Марафон, то найду там убийцу Мелиссы. Я увидел его на холме мертвых. Огненная стрела Зевса оборвала его жизнь.

— Что привело Каллия в эту грозовую ночь в болота Марафона?

— Возможно, заговорщики договорились о тайной встрече, замышляя что-то против нашей страны.

— А не поджидал ли Каллий тебя, Фемистокл?

Фемистокл молчал, погрузившись в размышления. Публика гудела. Люди высказывали собственное мнение по поводу услышанного. Тут поднялась Дафна. У нее был настолько решительный вид, будто она хотела сообщить о чем-то очень важном. Все вмиг умолкли.

Гетера заговорила громко и уверенно, так что ее хорошо было слышно даже в самых последних рядах:

— Вы, архонты ареопага! Вы, достойнейшие мужи Афин! Выслушайте меня! Каллий, элевсинский священник, точно так же, как и я, не был шпионом варваров. Несчастливое стечение обстоятельств сделало меня свидетельницей страшного преступления. В ту ночь, после битвы под Марафоном, когда в почти бессознательном состоянии мне удалось выбраться на берег, я отправилась искать помощь и в лунном свете увидела две фигуры. Отбившийся от своих варвар вел Каллия к тому месту в болотах, где персы когда-то спрятали военную добычу. Но как только варвар выкопал из земли драгоценности, Каллий всадил ему в спину меч. Я хотела убежать, но не могла сдвинуться с места, и элевсинец увидел меня. Он понял, что я свидетельница, и меня наверняка ожидала бы та же участь, что и варвара, если бы на помощь не пришел всемогущий Зевс. Каллий споткнулся о лежавший на земле лук и упал. Я помчалась что было сил и оказалась в лагере эллинов.

Ошеломленные новыми подробностями архонты подняли головы, а эпоним заметил:

— Вот уж поистине удивительная история!

Дафна тем временем продолжала:

— То, что вы услышали сейчас от меня, я видела своими глазами. Насчет того, что было дальше, я могу только строить, догадки. Если Каллий хотел оставить клад себе, то ему необходимо было как можно быстрее избавиться от меня, единственного свидетеля того, что произошло этой ночью. Поэтому он прокрался к палатке гетер, где Мелисса приняла и обогрела меня. Вероятно, он выстрелил, когда увидел на стене наши тени, а может, выпустил стрелу на звук голоса, но попал не в меня, а в Мелиссу. Фемистокл встретил Каллия ночью в Марафоне в тот момент, когда священник, скорее всего, хотел перепрятать клад варваров. Что еще мог делать там жрец Деметры? Но боги покарали негодяя.

— Гетера лжет! — раздались крики из зала. — Она говорит так, как говорят толкователи снов на ступенях храма. — Эта история показалась афинянам такой необычной, что они, сжав кулаки, дали волю своей ярости.

Но, тем не менее, Дафна снова заставила публику слушать ее.

— Конечно, это лишь предположения, — спокойно сказала она. — Но они так же вероятны, как и выдвинутое против меня обвинение. У вас, архонтов, нет доказательств. Разве что…

— Разве что? — Архонт-эпоним вопросительно посмотрел на Дафну.

— Вы поверили бы мне, если бы я привела вас на то место, где персы спрятали золото?

Архонт стал оглядываться по сторонам, ища совета. Остальные судьи тоже сидели в нерешительности.

— Битва под Марафоном состоялась почти восемь лет назад, — помедлив, сказал эпоним. — Ты действительно веришь, что найдешь клад варваров?

— Да, я верю! — ответила Дафна. — Если бы я была шпионкой, то вы с полным правом могли бы утверждать, что варвары обратятся ко мне, дабы вернуть свой клад.

Судьи утвердительно закивали головами.

Дафна вознесла руки к небу и воскликнула:

— О боги Олимпа, помогите восторжествовать истине! Помогите мне найти золото варваров!



Далеко от Милета, там, где плоская прибрежная равнина переходит в холмистую местность цвета охры, персидское войско разбило гигантский лагерь. Весь гористый горизонт, насколько хватало взгляда, был усеян палатками варваров. Здесь скопились сотни тысяч солдат, лошадей и повозок, и над всем клубился едкий дым лагерных костров, в которых горел высушенный навоз.

Две запряженные лошадьми повозки мчались по холмам из Милета, поднимая облака красно-коричневой пыли. Они направлялись в низину, в которой был расположен лагерь. Телеги с высокими колесами и причудливые конструкции из балок образовывали ограждение лагеря, где находился великий персидский царь Ксеркс.[47] На передней повозке ехали начальник разведки Терилл и несколько придворных, которых можно было распознать по пурпурным мантиям с белыми ястребами на плечах. Вторая повозка представляла собой ужасающее зрелище. На ней лежали несколько человек, истощенные, избитые, с окровавленными головами и кровавыми полосами на спинах. То были смертники, которых везли к великому царю для утверждения приговора. Среди них оказался Эякид, чернобородый торговец из Магнезии.

Он впал в беспамятство еще накануне, когда ему вдалбливали мысль о пагубности его действий. Бесконечные удары, свист кнута и крики истязаемых людей почти помутили его разум. С полным безразличием, закованный в наручники, Эякид в полубессознательном состоянии ожидал неминуемой смерти. Каждый раз, когда повозка подпрыгивала на ухабах, он подбородком бился о грудь, а измазанные кровью волосы закрывали глаза, так что он даже не видел огромного военного лагеря варваров, к которому они приближались. Впрочем, для него это было и лучше.

Он не заметил ни огромных жерновов, стоявших наготове в дальнем углу лагеря, ни быков, которые должны были вращать эти жернова, чтобы размолоть каждого из заключенных по очереди. Повозки остановились, сопровождающие спрыгнули и стащили смертников на землю. Некоторые из них упали лицом в пыль, не в силах держаться на ногах. Эякид, шатаясь и теряя равновесие, сделал несколько шагов, а потом сел на землю и прислонился к одному из колес. Он равнодушно смотрел перед собой, не замечая ничего вокруг.

В дальнем углу лагеря земля была покрыта большими красно-синими коврами с затейливым орнаментом. Они украшали подход к похожей на дворец палатке, украшенной куполами и эркерами. В просторной прихожей стоял широкий красный подиум. Под балдахином, на котором были прикреплены яркие флаги, сидел жестокий, известный своей непредсказуемостью Ксеркс — царь варваров, властитель азиатов, внушающий ужас.

На голове царя был цилиндрический колпак, из-под которого свисали черные, мелко завитые волосы. Бритые насупленные брови и узкие настороженные глаза делали его взгляд колючим. Борода спадала на грудь лопатой. На плечах была пурпурная накидка с повторяющимся мотивом: сокол и ястреб. Из-под слегка подобранной полы, достигавшей щиколоток, виднелись шафранного цвета сапожки на высоких каблуках. Каждый палец обеих рук, включая большой, украшало кольцо с разноцветными камнями. Правой рукой Ксеркс держал золотой скипетр, а левой — сосуд в форме лотоса. И то и другое было частью военной добычи, захваченной им во время последнего завоевательного похода.

В окружении босоногих слуг Ксеркс выглядел как переодетый ребенок. Он унаследовал трон отца, обеспечившего его могущество, после того как Дарий, готовясь к очередному походу против греков, неожиданно умер. Теперь наследника престола мучили сомнения. Он вскочил с трона, снабженного рукоятками, чтобы рабам было легче носить его, и сделал несколько шагов, слегка пританцовывая. Рабы поднесли ему трон, и он снова сел.

— Не знаю, не знаю, — прогнусавил Ксеркс, — будет ли это угодно Ауре Мацде, если мы выступим против Эллады. Может быть, греки слабы и пугливы, как зайцы в наших горных долинах, но их боги сильны и могущественны и, возможно, находятся в союзе с нашим богом зла Ахриманом.

Тут к Ксерксу подошел Мардоний, его двоюродный брат, и сказал:

— О храбрейший из храбрых! Будет несправедливо, если греки, нанесшие персам самую страшную обиду за все время существования нашего государства, не будут наказаны. С тех пор как Кир устранил Астиагов и мы взяли правление на себя, у нас не было неудач. Только Датис и Артафрен были разбиты на равнине Марафона. Кир, Камбис и твой отец Дарий покоряли один народ за другим. Почему ты добровольно хочешь отказаться от своего могущества? Европа — прекрасная земля, и там произрастают великолепные фруктовые деревья!

— Фруктовые деревья? — Царь оживился. Все знали, что фрукты занимали его больше всего на свете.

Мардоний заверил царя, что там растут такие деревья, которых нет на азиатской земле, а их плоды сладкие как мед.

— Сладкие как мед? — переспросил Ксеркс и высокомерно заявил: — Я переправлю через Геллеспонт такое огромное войско, какого Европа еще не видывала. Моему отцу Дарию не довелось отомстить за позор поражения. Но я не успокоюсь, пока не захвачу Афины и не превращу их в прах и пепел. Тогда персидская земля будет соседствовать с небом Зевса!

Последовали бурные аплодисменты, а Ксеркс, усмехнувшись, снова спросил Мардония:

— Сладкие как мед, говоришь?

— Как мед! — заверил его кузен.

Царь постучал скипетром и посмотрел на брата исподлобья.

— Хитрец ты, однако. Обещаешь мне сладкие фрукты, а сам мечтаешь только о том, как бы побыстрее стать наместником новой провинции.

Мардоний рассмеялся. Он и не собирался опровергать эти слова. Все знали, что полководец спит и видит себя на посту, о котором мечтали многие из окружения Ксеркса, и поэтому льстил своему повелителю как только мог.

— О повелитель, царь царей! Ты самый великий не только среди живущих персов, но и среди тех, которые еще не родились. Мы покорили индийцев, эфиопов, ассирийцев и многие другие народы, и они ничего не смогли сделать против нас. Так почему же ты хочешь пощадить греков, которые опозорили наших славных предков? Я спрашиваю тебя: почему ты боишься их? Разве мы не победили ионийцев, дорийцев, эолийцев и остальных греков на побережье Азии?

Царь захихикал, взял золотой сосуд с кисло-сладким айвовым соком и стал пить, беспокойно поглядывая по сторонам. Артабан, его мудрый дядя, тощий старик с длинной седой бородой, сказал предостерегающим тоном:

— Ксеркс! Я уже предупреждал твоего отца Дария, чтобы он не шел против скифов, людей, которые даже не живут в городах. Дарий тогда не послушал меня и вернулся не солоно хлебавши, с огромными потерями. А теперь ты, царь царей, собираешься выступить против народа, мужчины которого еще храбрее, чем скифы. Ты хочешь пересечь Геллеспонт и с многотысячным войском вторгнуться в Европу. Но я спрашиваю тебя и всех собравшихся: что произойдет с нами, если шторм разрушит наши корабли или врагам удастся потопить их? А ты, Мардоний, сын Гобрия, бойся недооценить народ эллинов. Вспомни наше поражение под Марафоном!

Ксеркс наморщил лоб, так что посередине его вздулась темно-синяя жилка.

— Артабан! — возмущенно крикнул царь. — Ты — брат моего отца, и только это вынуждает меня не обращать внимания на твои недостойные речи и сохранить тебе жизнь. Но я, Ксеркс, сын Дария, жестоко накажу афинян — мужчин, женщин и детей!

Его взгляд скользнул по измученным пленникам, которые дремали перед палаткой.

— Кто они такие?

Один из придворных опустился перед царем на колени, поцеловал его ноги и сказал:

— Повелитель, они все заслужили смерти!

— Что натворил вон тот? — Ксеркс указал на безбородого молодого человека в рваной набедренной повязке, изо рта и носа которого текла кровь.

— Его поймали на воровстве прямо в лагере! — объяснил придворный.

— В жернова его! — рявкнул Ксеркс и указал на чернобородого.

— А этот?

— Торговец тканями из Магнезии. Был на службе в персидской разведке. На самом же деле оказался шпионом греков.

— В жернова его! — крикнул царь, но тут же передумал и приказал: — Подождите! Подведите шпиона ко мне!

Эякида подтащили к царю, и тот разбитыми в кровь губами поцеловал его ноги.