— Лучше б она была моей, — сказал Эв усталым и без утешным тоном.
Одинокая плакальщица продолжает солировать, громко и пронзительно.
– Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху. Теперь можете подойти для последнего прощания. Первая – мадам Анна Магдалена Возняк, мать почившего.
— Нет. Не надо так говорить.
Служитель церкви подает плачущей женщине лопату с землей. Она поднимает свою вуаль и бросает землю на гроб, на знаменитую фотографию смеющегося Дариуса, приподнимающего повязку и показывающего сердце в глубине правой глазницы.
Он встал на ноги, и она поднялась вместе с ним. Он стал описывать вокруг нее кривые круги.
Стоящая тут же Лукреция вглядывается во все лица и запоминает их.
— Но это правда. У меня мало друзей, Лизл. В сущности, нету ни одного. Я никогда не умел их заводить в трезвом виде. В этом одна из причин моего пьянства. Но я думал, мы с вами друзья, Лизл. Ну, не настоящие, а все же хотя бы коллеги. Я думал, вы меня сколько-то уважаете, проявляете какое-то внимание. Мне никогда и не снилось, что вы можете так со мной поступить.
9
— И мне никогда не снилось, Эв. Мне тоже.
«– Доктор, я очень встревожен. Вы поставили совсем не тот диагноз, что ваш коллега.
— Что я вам сделал, если вы меня так ненавидите?
– Знаю. Так происходит не впервые. Но вскрытие докажет мою правоту».
— О, Эв, это неправда!
— Боже, какой я идиот! — сказал он. Голос его окреп. — Какой кретин! Я вам верил! Я… вас любил! Какой дурак! Дурак, Богом проклятый!
Из скетча Дариуса Возняка «Доверяйте медицине, и она ответит вам взаимностью».
— Нет, Эв. Это я дура. Но я ваш друг. Я помогу вам опять все наладить.
10
— А как насчет моей работы? Как насчет моей статьи для Пало-Альто?
Поднимается ветер. Гнутся деревья. Трепещут кусты. Дрожат черные шляпки и вуали, с трудом удерживаемые руками в перчатках.
— А что?
Лукреция Немрод, долго протомившаяся в длинной очереди, бросает свою лопатку земли на крышку гроба. Потом оглядывает погребальный кортеж и поклонников за оградой.
Дариуса больше нет. Даже те, кого я считаю своей духовной родней, уходят. Бросают меня одну.
— Она пропала. Стерта! Даже резервные файлы. Стерты! Это не случайность! Раз вы влезли ко мне в холодильник, значит, и коды мои отыскали. Лизл, как вы могли? Если вам так уж хотелось пробраться наверх, оттолкнули бы меня в сторону, а не подтачивали изнутри, как термит! — Он перестал кружить, снова закрыл лицо руками. Послышались сдавленные рыдания. — Как я мог так в вас ошибиться!
Ты бросил меня, Циклоп.
Как бросили меня мои родители.
Лизл молча стояла, выпрямившись, застыв на месте. Работа Эва — пропала? Кто мог…
Так же поступают все, с кем я сближаюсь: они меня бросают. Такое впечатление, что Бог-шутник там, наверху, дарит нам встречи с чудесными людьми, чтобы полюбоваться нашей удрученной гримасой, когда он их у нас отнимет.
Но она уже знала. Раф. Он нашел коды Эва возле терминала в его квартире. Раф, должно быть, все стер. Зачем? С какой целью? Мог ли он хоть на секунду вообразить, что это пойдет ей на пользу?
Лукреция Немрод отходит в сторону и садится на надгробие отвергнутого поэта. Ветер швыряет в нее листьями.
Ее бьет озноб.
— Эв, я не трогала ваших файлов.
Меня никто не придет проводить в последний путь. Ни семьи, ни друзей. Надеюсь, моим любовникам хватит ума не встретиться над моим трупом.
Эв не слушал. Он уходил от нее, шагая по мерзлой траве к шоссе. Слова его заглушал шум машин, до нее доносились только обрывки.
Она сплевывает на землю. Издали доносится голос кюре, все еще обращающегося к тем немногим, кто его слушает.
– …Дариус Возняк был прожектором в ночи, освещавшим своим жизнерадостным словом наш безрадостный мир.
— …Думал, что все держу под контролем… ошибся… дурак… действительно думал, что у меня что-то есть… ничего нет… думал, что могу положиться хотя бы на Лизл… зачем было добивать меня… для чего… не могу больше… не могу начинать все сначала…
Прожектор в ночи…
— Эв! Вернитесь!
Однажды он сыграл эту роль для меня самой, в моих собственных потемках. Потому я и попробую прояснить обстоятельства его смерти, раз не смогла встретить его и в ответ озарить его жизнь.
Сначала она думала, что он просто хочет уйти от нее, и не могла упрекнуть за это. Лизл самой не хотелось опять оказаться рядом с ним в машине. Похоже, Эв шел к «карману», чтобы поймать попутную.
Научная журналистка «Геттёр Модерн» делает издали несколько снимков и седлает свой мотоцикл с коляской «Гуцци» с объемом двигателя 1200 см
3.
Но Эв не остановился в безопасном отсеке. Он продолжал шагать вперед по правой полосе скоростного шоссе.
Она запускает на своем «Блэкберри» композицию «Страх темноты» английской хард-рок-группы «Айрон Мейден» и мчится в сторону парижской окружной дороги. Она без шлема, рыжие волосы развеваются на ветру.
«О нет! Господи! Что он делает!»
Она жмет на рукоятку, посылая стрелку спидометра к отметке 130 км в час.
В день накануне своей смерти я буду в больнице одна.
Лизл завизжала, выкрикивая его имя. По слепой и счастливой случайности правая полоса была пуста, и он пересек ее целым и невредимым, но теперь оказался в среднем ряду, куда слева выворачивал грузовик. Лизл услышала гудок, дикий визг тормозов, перекрытый ее собственным диким визгом, вырвавшимся, когда восемнадцатиколесное чудовище смяло хрупкую фигуру Эва. Лизл видела, как он сам кидается под гигантскую груду хромированного металла. И в последний миг перед тем, как на него обрушилась эта груда, он повернулся лицом к ней. На этот миг его измученные, несчастные глаза посмотрели в глаза Лизл, а потом он исчез под решетчатым радиатором грузовика, в алых брызгах.
Буду умирать в одиночестве.
Лизл стояла в «кармане» и визжала до тех пор, пока голос не оборвался. Приехала аварийная бригада, и кто-то ее увел.
И останусь одна, когда мое тело будут предавать земле.
А после меня, как бродяг, как когда-то актеров, швырнут в общую могилу, потому что не найдется желающих заплатить за гроб, а кюре посчитает, что я слишком нагрешила, чтобы хоронить меня в освященном месте.
Никто не будет обо мне сожалеть.
А потом меня забудут. От меня останутся только статьи в архиве «Геттёр Модерн» – те немногие, которые Тенардье разрешила подписать моим именем.
Глава 29
Вот и весь след моего пребывания на земле.
Манхэттен
11
Мистер Вейер, поднявшийся с первым лучом солнца, громыхал посудой на кухне. Билл даже не подозревал, как проголодался, пока в его комнату не просочились запахи. Яичница, бекон, ржаные тосты, отличный кофе — все самое лучшее за последнее время. Сервировано лично мистером Вейером.
«Псих залезает на стену своей психбольницы, с любопытством рассматривает прохожих и обращается к одному из них:
Вейер не стал есть вместе с ними, а собрал поднос с завтраком и пошел за сиделкой в спальню жены. Билл с нетерпением ждал его возвращения, поглядывал на часы, думал о Лизл, гадая, нашла ли она Эверетта Сандерса и что сказала бедняге. Билл знал, что она наверняка рассчитывала на его помощь, но здесь были дела поважнее.
– И много вас там?»
Из скетча Дариуса Возняка «С необычной точки зрения».
Когда через полчаса Вейер вернулся на кухню, Билл загнал его в угол у раковины.
12
— Эта женщина, которая может нам рассказать, что происходит, — когда мы с ней встретимся?
Лукреция Немрод возвращается домой, смотрит на спящего в ее постели мужчину, на его аккуратно сложенную на стуле одежду. Она открывает окно. Под простыней начинается шевеление, между двумя складками белой ткани возникает физиономия, приподнимается веко.
Вейер оглянулся на часы на стене.
– А, Лулу! Вернулась?
— Могу позвонить через пару минут. Не хочу рисковать, вдруг ее муж дома.
Лукреция выбрасывает в окно его пиджак. От этого немедленно поднимается второе веко.
– Ты что творишь, Лулу? Взбесилась? Мне это приснилось или ты вправду выкинула в окно мой пиджак? С четвертого этажа!
— Почему?
Молодая рыжая женщина ничего не отвечает, но отправляет туда же носки. Потом берет нечто в кожаном чехле и держит над бездной.
– Нет, только не его, Лулу! Это же мой ноутбук! Он разобьется!
— Потому, — сказал Вейер, подмигивая. — Миссис Трис и я — мы встречаемся тайно.
Лукреция Немрод разжимает пальцы, снизу доносится треск пластмассы и звон стекла.
Билл поплелся назад, туда, где Ренни смотрел программу «С добрым утром, Америка», гадая, почему он ни от кого не может добиться прямого ответа.
– Убирайся, – спокойно произносит она.
Через несколько минут мистер Вейер просунул в дверь голову.
– Что на тебя накатило? Ум за разум зашел, что ли? Почему ты так со мной поступаешь, Лулу?
— Миссис Трис будет через полчаса.
– По трем причинам. 1) Я на тебя нагляделась. 2) Мне надоело. 3) Ты меня больше не забавляешь. Есть и еще: 4) Ты меня раздражаешь. 5) По утрам у тебя воняет изо рта. 6) Во сне ты скрипишь зубами, терпеть этого не могу. 7) Не выношу, когда меня называют уменьшительными именами вроде «Лулу». По-моему, это способ унизить.
Билл спросил, можно ли воспользоваться телефоном. Вейер посоветовал смело браться за дело. Он почти боялся дотронуться до аппарата, но заставил себя снять трубку и приложил ее к уху. Услышал длинный гудок, и ему вдруг захотелось плакать.
Она бросает в окно его рубашку.
Может быть, все действительно кончено, кончено навсегда.
– Заинька моя…
Он дозвонился до Северной Каролины, узнал номер Лизл и набрал его. Ждал долго, но никто не ответил. Раз ее нет, возможно, она нашла Сандерса и повезла домой. Он попытался добыть телефон Эверетта Сандерса, но его номер не был зарегистрирован.
– 8) И тем более не люблю такие дурацкие прозвища, ими называют бессмысленных девиц и собачонок.
Наступает очередь трусов.
Оставалось надеяться, что там и без него все в порядке.
– Да что с тобой, моя Лулу, дорогая, я же тебя люблю!
– А я тебя нет. И никогда не любила. И я не «твоя», я тебе не принадлежу. Меня зовут Лукреция, Лукреция Немрод. Не Лулу и не зайка. Выметайся. Вон отсюда!
Ожидая прибытия миссис Трис, он слушал доносящийся из спальни миссис Вейер голос с заметным акцентом.
— Глен! Глен! Где мой завтрак? Я слышу запах еды! Кто-нибудь принесет мне поесть? Я есть хочу!
Она хватает брюки и намеревается выбросить и их, но он подскакивает к ней, отнимает брюки и торопливо их натягивает.
Билл покачал головой и услышал, как подошел мистер Вейер и принялся терпеливо объяснять своей Магде, что она недавно позавтракала, а до ленча еще несколько часов.
— Ты врешь! — заявила женщина. — Никто не кормил меня уже целую неделю. Я здесь с голоду умираю!
– Можно мне все-таки узнать, моя Лу… то есть зай… Лукреция?
Билл понял, что за проблемы у мистера Вейера и почему нужна круглосуточная сиделка — болезнь Альцгеймера. И мистер Вейер сразу же превратился из таинственной личности, ревностного хранителя мистических тайн, в человеческое существо, несущее тяжкую ношу.
Но почему она называет его Глен? На почтовом ящике внизу написано имя — Гастон. Он отогнал эти мысли. Может быть, просто прозвище.
Она оставляет ему ботинки, и он поспешно обувается на пороге.
Вскоре позвонил снизу швейцар и объявил, что приехала миссис Трис. Через несколько минут раздался стук в дверь, и Вейер открыл ее.
Она стала старше, волосы у нее стали короче, подстриженные по моде, лицо исхудало и покрылось морщинками, но это была она.
– Конечно. Я уже выяснила, что такое твоя любовь, теперь хочу проверить твое… чувство юмора. Вижу, ты сильнее привязан к своим шмоткам, чем ко мне, вот и ступай вниз, к ним. Быстрее, пока я не придала тебе ускорение.
— Кэрол! — выдохнул Билл, как только спазм отпустил горло. — Кэрол Стивенс!
Женщина ошеломленно смотрела на него, совершенно не узнавая.
– Клянусь, я люблю тебя, Лукреция, ты для меня всё!
— Никто… никто не называл меня так уже…
— Кэрол, это я! Билл Райан!
– «Всего» недостаточно. Я уже сказала: ты меня больше не забавляешь.
И тогда она узнала его. Он видел, как широко раскрылись ее глаза, когда прежняя память стала связываться со стоящим перед ней изменившимся человеком. Губы скривились, как будто она собиралась заплакать. Она протянула руки и бросилась к нему.
– Зато я могу тебя рассмешить!
— Билл! О Боже мой! Это действительно ты!
Она делает вид, что колеблется.
И он обнял ее, прижал к себе, оторвав от пола. Он слышал, как она всхлипывает у него на плече, и чувствовал, что ему на глаза тоже наворачиваются слезы.
– Что ж, предоставлю тебе последний шанс: валяй, рассмеши меня. Если получится, ты сможешь остаться.
Наконец он опустил ее, но она по-прежнему прижималась к нему.
– Тогда приготовься.
— О Господи, Билл. Я думала, что ты умер!
Она разочарованно опускает ресницы.
— В каком-то смысле, да, — подтвердил он. «Кэрол… как хорошо быть с ней рядом, все равно что вернуться к жизни». — Но теперь снова ожил.
– Неважное начало.
– Дальше будет лучше. Плывет, значит, римская галера, барабанщик объявляет гребцам: «Есть две новости, хорошая и плохая. Хорошая: этим вечером вы получите двойную порцию супа. – Гребцы вопят от радости. – А вот и плохая: капитан попробует заняться водными лыжами».
В последний раз он видел ее в шестьдесят восьмом, когда она садилась в самолет со своим свекром, Ионой Стивенсом. Это было сразу же после ужасных событий — насильственной смерти Джима, загадочных убийств в особняке Хенли, безумных утверждений о том, что ее тогда еще нерожденное дитя будет антихристом.
Молодая журналистка не впечатлена.
Ее дитя! Когда он в последний раз видел Кэрол, она была беременна.
По спине Билла медленно поползли ледяные мурашки. Вейер сказал, что женщина, которая придет нынче утром, может быть, даст ответ на вопросы Билла о том, что случилось с Дэнни, и о том, что происходит с Лизл. Ребенок Кэрол должен был родиться в шестьдесят восьмом, значит, сейчас ему приблизительно…
– У меня тоже две новости, хорошая и плохая. Хорошая – что ты тоже волен заняться водными лыжами. Плохая: только без меня. Сказано тебе, пошел вон.
– Но…
…столько же, сколько Рафу.
Она швыряет в него футболкой и хочет захлопнуть дверь.
Он сделал шаг назад, посмотрел на нее, потом на Вейера, потом снова перевел взгляд на Кэрол.
– Нет, ты не можешь…
— Ты… она… мать Рафа?
Она тянет за дверную ручку, но он подставляет ботинок. Она с размаху защемляет ему ногу, он корчится от боли и оставляет позицию. Она выталкивает его и запирает дверь.
— Кто такой Раф? — спросила Кэрол.
Он принимается колотить в дверь кулаками и звонить.
— По-моему, мы нашли вашего сына, миссис Трис, — объявил мистер Вейер.
– Лукреция! Не надо так!
Она выглядывает из двери.
— Джимми? — сказала она, впиваясь пальцами в руку Билла. — Вы нашли Джимми?
– Ты забыл это.
Джимми. Она назвала мальчика в честь своего покойного мужа, старого друга Билла, Джима Стивенса. Билл описал Рафа, и она медленно кивнула.
Она бросает его мотоциклетный шлем, он катится вниз по ступенькам.
Перед этим она уже врубила на полную мощь «Извержение» рок-группы «Ван Халлен». Теперь она садится за письменный стол, раскладывает журналы, включает компьютер.
— Похоже, что это он.
На мониторе портрет Циклопа.
Порывшись в сумочке, вытащила потрепанную фотографию и протянула Биллу. Колени его подогнулись, когда он взглянул на хрупкого, смуглого, симпатичного подростка, больше похожего на Сару, чем на Рафа.
— Это он, — хрипло шепнул Билл.
Что со мной? Мне срочно нужно прочистить мозги. Мужик в постели в половине третьего дня, небритый и воняющий горным козлом, несовместим с предстоящим сложным расследованием, на которое я поставила все, что только можно.
— Что он сделал? — тихо спросила Кэрол.
Мне нужна не эта неподъемная гиря, а реактивный двигатель.
Билл едва мог стоять, не то что говорить. Все еще крепко держа в руках фото, он попятился и нашел, куда сесть. Раф — сын Кэрол? Но Вейер сказал, что Раф какой-то бессмертный злой дух, настоящее имя которого — Расалом.
И вообще, этот тип никогда бы меня не понял, так что не будем терять время.
Сначала действовать, философствовать будем после.
— Пусть лучше мне кто-нибудь все объяснит, — попросил он.
13
Вейер закрыл дверь, оставив сиделку в спальне жены, и они вчетвером уселись в гостиной. Кэрол познакомили с Ренни. Билл заметил, что детектив озадачен не меньше его самого.
«Почему Бог создал сначала мужчину, а женщину потом? Потому что перед шедевром ему нужно было потренироваться на черновике».
Из скетча Дариуса Возняка «Война полов с вашим участием».
— Прошлой ночью я рассказал вам о Расаломе, — начал Вейер. — Он был убит — по крайней мере, тогда так казалось, — в сорок первом году, в местечке под названием Кип в Трансильванских Альпах.
— Кто его убил? — спросил Ренни. С точки зрения Билла, совершенно естественный вопрос, который и должен интересовать копа.
14
Чиркает спичка. Загорается огонек. Рука подносит спичку к кончику самокрутки. В пламени сгорают несколько волосинок усов. Рот неторопливо выпускает дым, скручивающийся в ленту Мебиуса.
— Я, — сказал Вейер. — И тогда сила, которой я долго служил, отпустила меня, и я решил, что все наконец кончено. За последние несколько десятилетий мне удалось по кусочкам собрать воедино картину последующих событий. Получается, что в момент смерти Расалома доктор Родерик Хенли успешно вырастил здесь, в Нью-Йорке, свой собственный клон. По неизвестным причинам, может быть, из-за каких-то уникальных особенностей этого клона, Расалом получил возможность вселиться в тело младенца, который впоследствии стал Джеймсом Стивенсом.
На Франке Тампести, пожарном зала «Олимпия», старая хромированная каска и толстая куртка из черной кожи с позолоченными галунами.
Глядя на огонек, он щурит глаза.
Имя это, словно нож, пронзило Билла.
Лукреция Немрод говорит себе, что его пример продолжает парадокс насчет производителей, чурающихся собственной продукции: пожарный, играющий с огнем.
— Стало быть, это правда? — сказал Билл, глядя на Кэрол. — Вся эта болтовня, что Джим — клон, правда?
– Я уже все рассказал вашим коллегам, можете прочесть, все напечатано.
Кэрол кивнула.
Как я погляжу, дружок, ты не понимаешь, с кем имеешь дело.
— Да. Правда.
Лукреция Немрод представляет себе связку из пары десятков толстых ключей. Который из них легко отопрет эту упрямую башку?
— Но Расалом не мог управлять телом клона, — продолжал Вейер. — Он мог использовать его как сосуд для хранения своей жизненной силы, и ничего больше. Он угодил в западню, оказавшись бессильным пленником тела Джима Стивенса — до тех пор, пока Джим не станет отцом ребенка. Когда это произошло, он, в самый момент зачатия, обрел новую жизнь.
Она начинает с купюры в 10 евро.
— Вся эта болтовня об антихристе, — пробормотал Билл, вспоминая жуткую смерть Джима и преследование Кэрол, которое начали «избранные».
Деньги – это ключик, отпирающий большинство дверей.
Кэрол беспомощно, почти извиняясь, пожала плечами.
– За кого вы меня принимаете? – оскорбляется он.
Она добавляет вторую купюру.
— В сущности, я никогда не верила ничему, что говорила о моем ребенке тетушка Грейс и вместе с ней все эти жуткие люди. Поэтому и сбежала с Ионой в Арканзас, где родился Джимми. Первые несколько месяцев он был совершенно нормальным младенцем, но скоро я стала подозревать, что с ним происходит нечто странное, нечто… зловещее. Я объясняла эти подозрения всем тем кошмаром, который пережила, когда носила его, всеми чудовищными вещами, которые про него говорили, предрекая, что он будет антихристом, и прочее в том же духе. Но через какое-то время поняла — Джимми, без всяких сомнений, не нормальный ребенок. Физически он рос и развивался нормально, но умственно и морально не походил ни на одного ребенка в мире.
– Можете не усердствовать, – говорит усач и отворачивается, показывая, что разговору с ней предпочитает курение.
Она умолкла, и Билл заметил, что ее бьет дрожь.
А если три?
— А именно? — уточнил он.
Деньги исчезают в его кулаке так быстро, что ей кажется, что это сон.
Неотрывно глядя в потолок, в угол, она коротко поведала о пятнадцати годах, прожитых рядом с ребенком, который в действительности никогда не был ребенком и никогда не нуждался в родителях.
– Дариус вернулся на сцену после четырех лет отсутствия. Собрались все шишки, включая министров – культуры, по делам ветеранов, даже транспорта. Полный успех! Циклоп раскланялся и не вышел на бис, скрылся за кулисами. На часах было то ли двадцать пять, то ли двадцать шесть минут двенадцатого, точно не скажу. Дариус был весь в мыле. Видно было, что два часа на сцене совсем его измотали. Он машинально, не глядя помахал мне. Видит засаду: куча поклонников перед гримеркой. Раздал автографы, поболтал, принял цветы и подарки. Все как всегда. Прежде чем уйти в гримерку, он попросил охранника ни под каким видом его не беспокоить. И заперся на ключ.
— В конце концов, в пятнадцать лет он ушел от меня. После его ухода я раздала оставшийся капитал благотворительным заведениям — мне не нужны были эти деньги — и вернулась в Нью-Йорк. Встретила одного человека, мы поженились. Вот так я… устроилась. Мистер Вейер связался со мной несколько лет назад. Мы встретились и поговорили о Джимми. Не знаю, верю ли я, что Джимми — тот самый Расалом, о котором он толкует, но и не скажу, что не верю. Это объясняет многие ужасы, происходившие с момента его зачатия. — Она посмотрела на Ренни, потом на Билла. — А вам что он сделал?
– А что потом? – нетерпеливо спрашивает Лукреция.
Билл рассказал Кэрол о Саре и о том, что она сотворила с Дэнни пять лет назад, рассказал ей о Рафе и о том, как он исковеркал Лизл, и о том, что они сделали с Эвом.
Пожарный так глубоко затягивается, что разом сгорает половина его самокрутки.
— Только мистер Вейер не думает, что они были его настоящей мишенью, — заключил он. — Он полагает, что Раф, или кто бы он ни был, вредит мне. Может ли это быть?
– Я остался в коридоре, у гримерки, проследить, чтобы никто не вздумал там закурить, это же нарушение правил противопожарной безопасности. – Говоря это, он выпускает огромное облако синего дыма. – И тут мы с телохранителем слышим из гримерки Дариуса хохот. Я решил, что он читает заготовки для следующего спектакля. Хохот усиливался, потом раз – и прервался. Я услышал стук, как будто он упал.
Кэрол кивнула.
Молодая рыжая журналистка все заносит в блокнот.
– Говорите, он смеялся? Что это был за смех?
— Он ненавидит тебя.
– Очень громкий, что называется, до икоты.
– Вы сказали, он долго смеялся?
Билл на миг потерял дар речи.
– Нет, секунд десять-пятнадцать, максимум двадцать.
— Меня? Что ж я мог ему сделать?
– Что было потом?
— Ты едва не убил его.
– Я же говорю: звук падения, больше ничего. Дальше – мертвая тишина. Я хотел войти, но телохранитель имел строгое приказание никого не впускать. Тогда я пошел за Тадеушем Возняком.
Билл, замерев, слушал, а она говорила, напомнив ему о своей неудачной попытке соблазнить его тогда, в особняке Хенли, и о том, чем закончилась эта попытка, когда она чуть не выкинула ребенка, не зная, что носит его.
– Братом Дариуса?
— Он тогда мог погибнуть, — объяснила она, — и винит в этом тебя, Билл.
– Братом и заодно продюсером. Он разрешил мне отпереть дверь моим ключом, и мы вошли. Дариус лежал на полу. Мы вызвали «Скорую». Врачи пробовали делать массаж сердца, но бесполезно, все было кончено.
— Меня? Но я не имею к этому…
Пожарный тушит окурок и нажимает кнопку, включая противопожарную тревогу.
– Можно мне в его гримерку?
— Вы имеете к этому самое прямое отношение, — заявил Вейер. — Миссис Трис рассказывала мне о том случае. Мне ясно, что Расалом руководил ею из чрева, толкнув на такую несвойственную ей попытку. И именно то, что вы не уступили, сдержали обет — не важно, что Бога, которому вы его дали, не существует, — предпочли следовать тем путем, который избрали для себя в жизни, к той цели, которую считали верной, довело дело до выкидыша. — Он печально покачал головой. — Какая жестокая ирония судьбы, что вы сами вовремя доставили ее в больницу, чтобы спасти ребенка. Ибо этот самый ребенок вернулся, чтобы разбить вашу жизнь.
– Запрещено. Только с ордером на обыск.
Разум Билла восстал против того, что он слышал.
— Он сотворил это с Дэнни из-за того, что я отказался от Кэрол? И привязался к Лизл по той же причине?
– Как удачно, как раз захватила с собой!
— Я убежден также, что это он наслал огонь на дом ваших родителей, — сказал Вейер. — Не случайно они погибли в тот самый день, что и ваш друг Джим Стивенс. Он послал вам предупреждение. Вы все время были его подлинной целью, отец Райан. Вы угрожали ему, а он ничего не прощает.
— Они ведь ни в чем не повинны!
Она сует ему еще одну бумажку в 10 евро.
— Но пригодились Расалому. Подумайте: вы уже дали обет бедности, безбрачия и послушания. Он не мог разорить вас или убить вашу жену и детей и избрал иную линию атаки.
— Почему же он просто не уничтожил меня?
Он смотрит на деньги, как курица, сомневающаяся, клюнуть ли червяка.
— Это было бы слишком быстро. Он не может довольствоваться этим. Даже из физической боли он извлекает лишь малую долю того, что дают ему муки душевные, страх, ненависть, неуверенность в себе. Он задался целью уничтожить вас изнутри. И с этой целью лишил вас системы жизнеобеспечения — семьи, друзей, свободы, религиозного ордена, Бога, даже подлинной вашей личности. Он хотел, чтобы вы усомнились в себе, усомнились в достоинстве своей жизни, в том, что ее следует продолжать и что она еще когда-нибудь принесет пользу. Он разрушил все, что придавало смысл вашему существованию, что сделало вас тем, кто вы есть, надеясь, что вы откажетесь от своих ценностей и утонете в сомнениях, в нищете, в жалости к самому себе. Он надеялся, что потом вы совершите последний акт отчаяния — самоубийство. Он почти преуспел в этом пять лет назад, но вы устояли. И вот он вернулся, чтобы завершить свое дело.
– Не похоже на документ с прокурорской подписью.
Билл безмолвно сидел в полном шоке.
– Извините, забыла подписать у кого надо. Какая рассеянность!
— Зачем ему тратить на меня время? Если он так силен, если собрался превратить мир в мерзкую выгребную яму, зачем тратить на меня столько сил?
Молодая журналистка лезет за новой купюрой.
— Во-первых, это доставляет ему огромное удовольствие. И на свой дьявольский лад доказывает, что он старается сдерживаться, сражаясь с вами. Мне кажется, он должен уважать вашу стойкость и силу. Он может вас даже побаиваться. Но истинная причина, по которой он тратит время, пытаясь сгубить вашу жизнь, состоит в том, что он покуда боится себя обнаружить. Тянет время, накапливает силы, забавляется и набирает мощь.
Пожарный забирает обе и впускает ее в гримерку.
— Когда он рос, то все боялся какого-то рыжего человека, — вспомнила Кэрол. — Но так и не встретил его. Кто это был?
На полу обведен мелом контур тела.
Вейер вздохнул.
Лукреция Немрод изучает положение трупа и делает фотографию своим «Никоном» со вспышкой.
— Я.
– Это тот розовый пиджак, который был на нем на сцене?
Все уставились на старика. Наконец у Ренни с языка слетело то, что было у Билла на уме.
– Да, здесь никто ни к чему не прикасался, – заверяет ее пожарник.
— Вы что, шутите?
Она проверяет карманы пиджака и находит список скетчей для последнего выступления.
— Не тот, кем я стал сейчас, — быстро поправился Вейер, — но тот, кем я некогда был. Я — тот рыжий, которого страшится Расалом. Он все еще думает, что я — молодой, полный сил человек, вооруженный всей мощью противоборствующей силы, — жду, когда он выйдет на свет, чтобы обрушить на него эту мощь.
Это, наверное, чтобы не забыть, что за чем следует.
— Значит, — сказал Билл, — вы были последним, кто восстал против него? А до вас?
Чтобы как следует рассмотреть пол, она опускается на колени и видит под гримерным столиком деревянную шкатулку размером с детский пенал, покрытую синим лаком, с инкрустацией.
— Никого.
Не очечник и не шкатулка для драгоценностей. Пыли не видно. Пролежала здесь недолго.
— Вы говорили, что все это тянется много веков?
На крышке начерчены позолотой три заглавные буквы: BQT.
Вейер кивнул.
И под ними мелким курсивом:
— Стало быть, вы… — Билл никак не мог осознать это и сейчас не желал даже пробовать. — Но кто же теперь представляет другую силу?
Не смейте читать.
Пожарный Франк Тампести заинтригован.
Вейер угас.
– Это что?
– Возможно, орудие преступления.
— Никто. Когда показалось, что Расалом мертв, что битва выиграна, другая сила покинула эту сферу. А я начал стареть, как все… с каждым годом. Так что теперь на земле нет никого, кто мог бы с ним побороться.
Он подозревает, что она над ним подтрунивает, но уверенности нет, поэтому он только озадаченно качает головой:
Билл вдруг испугался — за весь мир, но особенно за Лизл.
– Не пойму, как этим можно причинить себе вред, разве что в глотку запихнуть!
— Я должен вернуться, — сказал он и встал.
Лукреция Немрод фотографирует находку, вертит ее так и этак, потом открывает. Внутри синий, в тон крышке, бархат и продолговатое углубление.
— Ты что, серьезно? — спросила Кэрол.
– Футляр для ручки? – предполагает пожарный.
Билл ощутил, как охвативший его страх свивается в клубы убийственной ярости, вскипающие в нем, словно смерч.