Она смотрела ему прямо в глаза и видела в них желание, сомнение, удивление. Она поцеловала его не задумываясь, подчинившись вдруг возникшей непреодолимой потребности, и сдержаться не было сил. Ее тело действовало как бы отдельно от разума, и она не стремилась остановить его. Быть может, это мгновение никогда больше не повторится. Все должно произойти сейчас. Ей хотелось попросить Гленна заняться с ней любовью, но она не решалась.
— Когда-нибудь, Магда, — сказал он, будто прочитав ее мысли, и снова положил ее голову себе на плечо. — Когда-нибудь. Но не сейчас. Не сегодня.
Он погладил девушку по волосам и сказал, что ей надо поспать. Как ни странно, страсть и пыл сразу покинули Магду, а вместе с ними ушли и все страхи нынешней ночи. Даже мысли об отце. Лишь отдельные их всплески пробивались сквозь нахлынувшую на нее волну спокойствия, но все реже и реже, и растворялись, как круги на воде. Вместо них медленно текли мысли о Гленне… Кто он такой на самом деле, и правильно, разумно ли она поступила, позволив себе остаться с ним вот так, наедине.
Гленн… Он явно знал о замке и Моласаре больше, но чего-то недоговаривал.
Магда поймала себя на том, что говорила с Гленном о замке так, будто он знал его так же хорошо, как она. Он не удивился, услышав о скрытой лестнице, шедшей от основания башни, и о проходе с этой лестницы в нижний подвал, хотя она упомянула о них вскользь. Значит, он знал об их существовании. Иного объяснения быть не могло.
Но все это не так уж важно. Если она несколько лет назад смогла обнаружить потайной вход в башню, то почему этого не мог сделать кто-то еще. Главное, что впервые за эту ночь она почувствовала себя в полной безопасности. И знала, что желанна.
Наконец девушка уснула.
Глава 22
Как только за дочерью задвинулась каменная плита, Куза повернулся к Моласару и обнаружил, что тот уставился на него из темноты своими бездонными черными глазами. Профессор всю ночь ждал этого момента, чтобы задать Моласару интересующие его вопросы, в частности прояснить те противоречия, на которые обратил внимание рыжеволосый незнакомец. Но Моласар появился с его дочерью на руках.
— Почему вы это сделали? — спросил профессор, глядя снизу вверх на Моласара.
Тот молча в упор глядел на него.
— Почему? Я думал, она для вас всего лишь очередной лакомый кусочек!
— Не испытывай моего терпения, калека! — Лицо Моласара побелело еще сильней. — Я не могу спокойно стоять и смотреть, как двое немцев насилуют женщину моей страны, так же как не мог пять столетий назад равнодушно наблюдать, как то же самое делают турки! Поэтому я и стал сподвижником Влада Цепеша! Но сегодня немцы зашли куда дальше турок — они пытались совершить акт насилия в моем собственном доме! — Он вдруг успокоился и довольно ухмыльнулся. — И я получил немало удовольствия, оборвав их никчемные жизни.
— Так же, как получали удовольствие от союза с Владом.
— Ему нравилось сажать людей на кол, и это давало мне превосходную возможность удовлетворять свои желания, оставаясь в то же время в тени. Влад доверял мне. И в конце я был одним из немногих бояр, на кого он мог полностью положиться.
— Я вас не понимаю.
— А никто от тебя этого и не ждет. Ты на это не способен, я выхожу за рамки твоей компетенции.
Куза попытался сосредоточиться и привести в порядок путающиеся мысли. Столько противоречий… все не так, как должно было быть. Но больше всего тревожило сознание того, что безопасностью, а может, и самой жизнью единственной дочери он обязан нежити.
— В любом случае я ваш должник.
Моласар не ответил.
Поколебавшись, Куза все-таки начал исподволь подводить Моласара к тому самому вопросу, который мучил его сильнее всего.
— А существуют ли еще такие, как вы?
— Ты имеешь в виду нежить? Морок? Раньше были. А сейчас — не знаю. После пробуждения я почуял, что никто не желает признавать моего существования, так что за истекшие пять веков люди сумели, видимо, уничтожить всех остальных.
— А остальные тоже боялись креста?
Моласар напрягся:
— У тебя ведь нет его с собой? Предупреждаю, что…
— Нет, он далеко. Но меня удивляет ваш страх. — Куза указал на стены. — Вы окружили себя крестами из латуни и никеля, тысячами крестов, и вдруг прошлой ночью запаниковали при виде крошечного серебряного.
Моласар подошел к ближайшему кресту и оперся на него рукой.
— Здесь заключена небольшая хитрость. Видишь, как высоко расположена крестовина. Настолько высоко, что это практически и не крест вовсе. Такая форма не вызывает у меня отвращения. Я встроил тысячи таких в стены замка, чтобы запутать моих преследователей, когда решил укрыться здесь. Они и предположить не могли, что существо, подобное мне, может скрываться в постройке, где стены усеяны «крестами». Но данная форма креста имеет для меня особое значение. Позже я тебе объясню, в чем дело, если, конечно, ты заслужишь мое доверие.
Куза упорно пытался обнаружить нечто странное в страхе Моласара перед крестом. Однако надежда на это, едва родившись, умерла. И вновь им овладели тяжелые сомнения. Надо хорошенько подумать. Удержать Моласара и выудить у него что-нибудь еще. Нельзя позволить ему уйти. Пока нельзя.
— А кто они такие? Кто вас преследовал?
— Тебе что-нибудь говорит слово «глэкен»?
— Нет.
Моласар подошел ближе.
— Совсем ничего?
— Уверяю вас, никогда прежде не слышал этого слова.
«Почему это для него так важно?» — подумал профессор.
— Тогда, возможно, они больше не существуют, — пробормотал Моласар, обращаясь скорее к самому себе, чем к старику.
— Пожалуйста, объясните, что такое «глэкен»?
— Глэкены — это секта фанатиков, начавшая свою деятельность от имени церкви еще в Средние века. Ее члены насаждали христианство и в самом начале подчинялись только Папе Римскому, но довольно скоро стали сами себе хозяевами. Они стремились проникнуть во все эшелоны власти, подчинить своему влиянию все королевские династии, чтобы в конечном счете завладеть всем миром — единая вера, единая власть.
— Но это невозможно! Я один из крупнейших специалистов в области европейской истории, в частности Восточной Европы, и никогда не слышал о такой секте.
Моласар придвинулся еще ближе и ощерился.
— Ты смеешь уличать меня во лжи в моем собственном доме?! Безумец! Что ты смыслишь в истории! Ты когда-нибудь слышал обо мне или мне подобных, пока я сам не предстал перед тобой? А много ли ты знаешь об истории замка? Ничего! Глэкены — тайное братство. Ни одна королевская семья даже не догадывалась о них, а потом, церковь, если и знала об их существовании, ни за что не признала бы этого!
Куза отвернулся, чтобы не чувствовать смрадного дыхания Моласара, к которому явственно примешивался запах свежей крови.
— А вы как узнали об их существовании?
— Были времена, когда для тех, кого вы называете нежитью, мало что оставалось неизвестным в этом мире. Мы узнали о замыслах глэкенов и решили действовать. — Моласар гордо выпрямился. — На протяжении веков мы противостояли глэкенам. Срывали их планы — они задались целью уничтожить нас всех до единого. Убивали власть имущих, попавших под их влияние.
Он возбужденно заходил по комнате.
— Вначале глэкены даже не были уверены, что мы существуем. Но как только убедились в этом, начали с нами тотальную войну. Один за другим мои братья гибли. И когда я понял, что кольцо вокруг меня сжимается, построил замок и решил сохранить себя в нем, чтобы пережить глэкенов с их планами мирового господства. И похоже, это мне удалось.
— Очень мудро, — согласился профессор. — Вы окружили себя псевдокрестами и впали в спячку. Но все же ответьте мне: почему вы боитесь креста?
— Я не желаю об этом говорить.
— Но вы должны мне сказать! Мессия — Иисус Христос — был ли…
— Нет! — Моласар отшатнулся и, задыхаясь, прислонился к стене.
— Что с вами?
Моласар уставился на Кузу.
— Не будь ты моим соотечественником, я вырвал бы тебе язык!
«Даже само имя Христа приводит его в ужас!» — подумал Куза.
— Но я никогда…
— Не произноси больше этих имен, если тебе дорога моя помощь!
— Но это всего лишь слова.
— НИКОГДА! — Моласар уже овладел собой. — Я тебя предупредил. Никогда, или твой труп ляжет в подвале рядом с телами немцев.
У профессора голова пошла кругом. Необходимо что-то предпринять.
— А что вы можете сказать об этих словах: «Йитгадаль веитгадаш шемей раба беальма дивера хиреутеи, вейямлих…»
— Это еще что за абракадабра? — спросил Моласар. — Какое-нибудь заклинание? Или молитва? Пытаешься от меня избавиться? — Он подошел ближе. — Уж не переметнулся ли ты к немцам?
— Нет, — только и смог произнести профессор дрогнувшим голосом.
В голове у него зашумело, и он судорожно вцепился в ручки коляски. Казалось, комната перевернулась вверх дном и земля уходит из-под ног. Это был сущий кошмар! Чудовище боялось креста, приходило в бешенство при одном лишь упоминании Христа, а древние иудейские молитвы за упокой души, произнесенные на иврите, для него пустой набор слов. Непостижимо! И все же это так.
Моласар тем временем продолжал говорить, не обращая никакого внимания на вихрь чувств, захвативших профессора. Куза попытался вникнуть в смысл его слов. Это очень важно для спасения Магды и его самого.
— Мои силы растут не по дням, а по часам. Они вливаются в меня. Очень скоро — самое большее через две ночи — я смогу очистить замок от чужеземцев.
Куза мучительно размышлял: силы… через две ночи… очистить замок. Но в голове у него вертелось совсем другое: «Йитгадаль веитгадаш шемей», — и это мешало слушать Моласара.
Вдруг у входа в башню раздался громкий топот, кто-то бежал вверх по лестнице, а со двора доносились испуганные гневные крики. Лампочка на потолке мигнула, и свет стал слабее — это означало, что замок полностью освещен.
Моласар осклабился в волчьем оскале:
— Похоже, они нашли мертвецов.
— И сейчас появятся здесь и обвинят меня в этом, — добавил Куза, выведенный из ступора охватившей его тревогой.
— Ты ведь умный, — сказал Моласар, шагнув к стене и толкнув привычным жестом каменную плиту, которая легко повернулась. — Вот и воспользуйся этим умом.
Куза беспомощно смотрел, как Моласар растворяется в темноте открывшегося прохода, жалея, что не может последовать за ним. Как только проход закрылся, профессор развернул кресло к столу и склонился над «Аль Азифом», сделав вид, будто поглощен чтением, ожидая и дрожа от страха.
В комнату ворвался Кэмпффер.
— Ты, жид! — заорал он, с угрожающим видом тыча пальцем в лицо профессора и размашистым шагом направляясь к столу. — Ничего у тебя не вышло, жид! Я так и знал!
Куза с недоумением смотрел на майора. Сказать было нечего. И не было сил. Он чувствовал себя несчастным, больным и разбитым не только физически, но и душевно. Болела каждая косточка, каждый сустав, каждая мышца. Он все еще не мог прийти в себя после разговора с Моласаром. Мозг отказывался работать. Во рту пересохло, но он не решался прикоснуться к воде, потому что при одном только виде Кэмпффера сразу заныл мочевой пузырь.
Нет, такие стрессы не для него. Он педагог, ученый, человек умственного труда. Он не знает, как вести себя с этим наглым щеголем, от которого теперь зависит его жизнь. С какой радостью Куза нанес бы ответный удар, но не смел об этом даже мечтать. Так стоит ли за такую жизнь бороться?
Сколько еще он сможет выдержать?
Но у него есть Магда. И нельзя лишать ее даже самой маленькой надежды.
Две ночи… Моласар сказал, что у него будет достаточно сил через две ночи. Сорок восемь часов. «Смогу ли я продержаться так долго?» — спрашивал себя Куза. Но он должен продержаться до субботнего вечера. Вечер субботы… Шаббат закончится… хотя что теперь значит для него Шаббат? Да и все остальное тоже?
— Ты меня слышишь, жид? — Голос майора сорвался на визг.
— Да он понятия не имеет, о чем вы толкуете, — раздался еще один голос.
В комнату вошел капитан. Было в этом человеке что-то порядочное, какое-то благородство. И Куза это чувствовал. Качества, никак не присущие офицеру германской армии.
— Ничего, скоро узнает! — Очутившись у стола, майор склонился к старику так низко, что его физиономия «истинного арийца» оказалась всего в нескольких дюймах от лица профессора.
— Что случилось, майор? — спросил Куза, изображая недоумение и стараясь ничем не выдать своего страха. — Что я такого сделал?
— Ничего ты не сделал, жид! В этом-то все и дело! Две ночи торчишь тут со своими паршивыми книгами и морочишь нам голову, будто благодаря тебе прекратились убийства. Но сегодня…
— Но я никогда… — начал было Куза, однако майор не дал ему продолжить и грохнул кулаком по столу.
— Молчать! Сегодня еще двоих моих людей нашли в подвале с разорванным горлом.
Перед мысленным взором профессора предстали два трупа. Он уже прежде видел убитых с вырванными глотками и радовался в душе: эти двое пытались изнасиловать его дочь и заслужили подобную участь. Даже страшнее. Хорошо, что Моласар выпил их кровь.
Но теперь и сам он в опасности. Майор в бешенстве. Нужно что-то срочно придумать, иначе вряд ли он доживет до субботнего вечера.
— Теперь ясно: в том, что две ночи прошли спокойно, твоей заслуги нет. Я не вижу никакой связи между твоим пребыванием здесь и двумя сутками без смертей — для тебя это просто счастливое стечение обстоятельств! Но ты пытался убедить нас в обратном. Что же, это лишний раз подтверждает истину, которой нас учили в Германии: никогда не доверяй жиду!
— Я не приписывал эту заслугу себе.
— Ты пытаешься задержать меня здесь, жид! — прищурившись, прошипел Кэмпффер. — Делаешь все возможное, чтобы помешать мне выполнить мою миссию в Плоешти, да?
Куза растерялся от такого оборота дела. Этот человек безумен… Безумен не меньше, чем сам Абдул аль-Хазред, написавший «Аль Азиф», книгу, которая лежит сейчас перед ним.
И тут профессору в голову пришла блестящая мысль.
— Но послушайте, майор! Я наконец нашел кое-что в одной из книг!
Услышав это, Ворманн шагнул вперед.
— Нашли? И что же вы нашли?
— Ничего он не нашел! — прорычал Кэмпффер. — Еще одна жидовская уловка, чтобы продлить себе жизнь!
«Вы совершенно правы, майор!» — подумал Куза.
— Господи, дайте же ему сказать! — гаркнул Ворманн и повернулся к профессору: — Так что вы нашли? Покажите мне.
Куза указал на «Аль Азиф», написанную арабской вязью. Книга датировалась восьмым веком, и в ней не было ни слова ни о замке, ни о Румынии вообще. Но профессор надеялся, что немцы никогда об этом не узнают.
Взглянув на рукопись, Ворманн с сомнением вскинул бровь:
— Я не понимаю эти каракули.
— Да врет он все! — не унимался Кэмпффер.
— Эта книга не лжет, майор, — тихо произнес Куза. Он на секунду замолчал, молясь про себя, чтобы немцы не отличили турецкий язык от арабского, затем вдохновенно продолжил: — Она написана турком, который вторгся сюда вместе с Мухаммедом Вторым. Автор пишет, что существовала маленькая крепость — описываемые им кресты не оставляют сомнений, что речь идет именно об этом замке, — которой владел боярин из древнего валашского рода. Призрак хозяина позволяет ночевать в замке только местным жителям, а ежели чужеземцы или завоеватели осмелятся войти в ворота его бывшего жилища, он убивает по одному из них каждую ночь. Вы понимаете? То, что происходит с вами сейчас, происходило и с турецкими солдатами пять столетий назад!
Куза замолчал и внимательно посмотрел на офицеров. Он сам изумился, насколько складную сказку сумел сочинить, используя свои собственные познания об истории края и сведения, полученные от Моласара. Конечно, не все в его рассказе было ладно, но немцы вряд ли это заметили.
— Чушь собачья! — фыркнул Кэмпффер.
— Не уверен! — вмешался Ворманн. — Сами подумайте: в те времена турки постоянно наведывались в эти места. И подсчитайте трупы: с учетом сегодняшних, начиная с двадцать второго апреля, то есть с момента моего прибытия, как раз получается по покойнику в день.
— И все равно… — Кэмпффер не закончил фразы, его уверенность таяла на глазах, и он с сомнением смотрел на профессора. — Значит, мы не первые?..
— Нет. Во всяком случае, если учесть то, что здесь написано. — Куза кивнул на книгу.
Сработала! Самая чудовищная ложь, какую только можно себе представить, к тому же сочиненная на ходу, сработала! Немцы не знали, чему верить! Ему хотелось смеяться.
— И как же они решили проблему? — спросил Ворманн.
— Ушли.
Наступила долгая пауза.
Наконец Ворманн повернулся к Кэмпфферу:
— Я вам это твержу вот уже…
— Мы не можем уйти! — завизжал Кэмпффер, он был на грани истерики. — По крайней мере, до воскресенья. — Тут он повернулся к профессору: — И если к этому времени ты не найдешь решения, жид, я прослежу за тем, чтобы ты вместе со своей дочерью сопровождал меня в Плоешти.
— Зачем?
— Там узнаешь. — Кэмпффер секунду поколебался, потом продолжил: — Впрочем, нет, скажу прямо сейчас. Пусть это будет для тебя дополнительным стимулом. Ты, надеюсь, слышал об Освенциме, Бухенвальде?
У Кузы перехватило дыхание.
— Лагеря смерти!
— Мы предпочитаем называть их центрами переселения. А в Румынии их до сих пор нет. И моя задача как раз и состоит в том, чтобы исправить эту оплошность. Такие, как ты, плюс цыгане и масоны, а также прочий человеческий мусор пройдут обработку в центре, который я построю в Плоешти. Но если ты окажешься мне полезен, я, пожалуй, отсрочу твой визит в этот лагерь, и, может быть, ты даже умрешь своей смертью. А попробуешь задержать меня здесь, тогда вместе с дочерью удостоишься чести быть нашим первым клиентом.
Куза беспомощно обмяк в коляске. Он шевелил губами, но не мог издать ни единого звука. Услышанное потрясло его до глубины души. Не может такого быть! Однако зловещий блеск в глазах Кэмпффера говорил о том, что это чистая правда.
— Зверь! — только и мог произнести профессор.
Кэмпффер расплылся в улыбке:
— Как ни странно, но в устах еврея это слово не является для меня оскорбительным, а только доказывает, что я успешно справляюсь со своими обязанностями. — Майор направился к выходу и уже у самых дверей обернулся. — Так что проштудируй как следует свои книги, жид. Потрудись для меня хорошенько. Найди ответ. От этого зависит жизнь не только твоя, но и твоей дочери тоже.
Он повернулся на каблуках и вышел.
Куза умоляюще посмотрел на Ворманна:
— Капитан…
— Я не в силах что-либо сделать, господин профессор, — едва слышно ответил он с нотками сожаления в голосе. — Единственное, что я могу вам посоветовать, — это продолжить работу с книгами. Вам удалось найти упоминание о замке, значит, есть шанс откопать еще что-нибудь. И пусть ваша дочь найдет убежище более надежное, чем корчма… Может быть, где-нибудь в горах…
Профессор не мог признаться капитану, что он соврал, что замок не упоминается в книгах и что вообще нет никакой надежды найти упоминание о нем. А насчет Магды…
— Моя дочь очень упряма. Она останется в корчме.
— Так я и думал. Но мне нечего добавить к сказанному. Я бессилен что-либо сделать и уже не контролирую обстановку в крепости. — Ворманн поморщился, как от зубной боли. — Если вообще когда-нибудь ее контролировал. Доброй ночи.
— Подождите! — Куза с трудом извлек из кармана крестик. — Возьмите его. Он больше не нужен.
Крепко зажав в кулаке крестик, Ворманн пристально посмотрел в глаза старику. Потом повернулся и вышел.
У Кузы начался приступ депрессии. Положение казалось безвыходным. Если Моласар перестанет убивать немцев, Кэмпффер благополучно отбудет в Плоешти и начнет массовое истребление румынских евреев. Если же убийства не прекратятся, Кэмпффер не оставит от замка камня на камне и увезет их с Магдой в Плоешти, где они станут первыми жертвами. Он представил, что будет с Магдой, когда она попадет эсэсовцам в руки, и вспомнил старое изречение: бывает судьба страшнее смерти.
И все-таки должен быть выход. Дело не только в нем или в Магде. На карту поставлены сотни жизней, возможно, миллионы. Должен быть способ остановить Кэмпффера! Нужно ему помешать. Кажется, ему необходимо быть в Плоешти не позднее понедельника… Потеряет ли он свой пост, если задержится? Если да, то все обреченные получат отсрочку…
А что, если Кэмпффер никогда не покинет замка? Что, если с ним произойдет несчастье? Как? Как остановить его?
Профессор заплакал от собственного бессилия. Он всего лишь старый калека, к тому же еврей, а вокруг только немцы. Ему нужна помощь. Нужен ответ. И немедленно. Профессор опустил голову.
Господи, помоги рабу Твоему найти ответ во имя спасения других Твоих рабов. Научи, как помочь им. Укажи путь к их спасению.
Беззвучная молитва прервалась, профессор впал в глубокое отчаяние. Что толку молиться? Сколько тысяч погибших от рук нацистов вот так же обращались к Богу, моля о помощи. Где они теперь? В мире ином. И где окажется он, если будет ждать ответа от Бога? Там же, где они. А Магду ждет еще худшая участь.
Он неподвижно сидел, охваченный отчаянием.
Но все же еще оставался Моласар.
Выйдя от профессора, Ворманн какое-то время молча постоял у дверей. Когда Куза рассказывал о том, что ему удалось найти в этой непонятной книге, у капитана возникло ощущение, что это и правда и ложь одновременно. Странно. Что за игру затеял профессор?
Ворманн вышел на ярко освещенный двор и сразу заметил озабоченное выражение на лицах солдат. Ну что ж, это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Две ночи без происшествий — и то слишком много, так что вряд ли можно было рассчитывать на третью. Сейчас все вернулось на круги своя, если не считать еще двух мертвецов. Теперь их уже десять. Десять ночей — десять мертвецов. Каждую ночь по одному. Страшно подумать! Если бы убийца, этот «валашский боярин», потерпел хотя бы до завтрашней ночи. Тогда Кэмпффер убрался бы отсюда и капитан смог бы покинуть замок вместе со своими солдатами. А теперь придется пробыть здесь до конца недели. Еще три ночи — пятница, суббота, воскресенье. Значит, еще три потенциальных трупа. А может, и больше.
Ворманн свернул вправо и направился ко входу в подземелье. Дневальные уже должны были отнести туда двух мертвецов. Ворманн решил проверить, положили ли их так, как подобает. Даже эсэсовцы имеют право на достойное обращение с их останками.
В верхнем подвале он бегло осмотрел комнату, где обнаружил покойников. У них были не только разорваны глотки, но и свернуты шеи. Это уже что-то новенькое. В комнате он никого не увидел, лишь на полу валялись обломки двери. Что же здесь произошло? На полу, рядом с солдатами, лежало оружие, из него, видимо, никто не стрелял. Может быть, они пытались спрятаться здесь от своего преследователя и заперлись? Почему никто не слышал криков? Или они не кричали?
Капитан прошел дальше по центральному коридору к пролому в стене и услышал внизу приглушенные голоса. Спускаясь по лестнице, он столкнулся с дневальными, пытавшимися согреть дыханием закоченевшие руки, и приказал им возвратиться обратно.
— Посмотрим, как вы справились с заданием.
В подвале тусклый свет фонариков и керосиновых ламп, которые солдаты держали в руках, выхватил из мрака десять тел на полу.
— Мы привели их в порядок, господин капитан, — сказал солдат в серой форме. — Натянули простыни, они стали сползать.
Ворманн внимательно огляделся. Все как будто в порядке. Надо отправлять погибших на родину. Но как?
Он щелкнул пальцами: ну конечно же — с Кэмпффером! Майор собирался убыть в воскресенье вечером, независимо ни от чего. Он и переправит тела в Плоешти, а оттуда их отвезут самолетом в Германию. Великолепно. И очень удобно.
Тут он заметил, что из-под простыни торчит нога одного из покойников. И подошел ближе, чтобы прикрыть ее. Сапог весь был в грязи. Как будто мертвеца волокли сюда за руки. Второй сапог тоже был в глине.
Ворманн пришел в неописуемую ярость, но быстро поостыл. Какая, собственно, разница? Труп есть труп… Стоит ли поднимать шум из-за пары грязных сапог? На прошлой неделе это, возможно, и имело смысл. Но сейчас — никакого. Мелочь. И все же эти сапоги почему-то вызывали тревогу. Он и сам не знал почему.
— Пошли, ребята.
Капитан отвернулся от трупов. Солдаты с радостью подчинились. Здесь было невыносимо холодно.
Дойдя до лестницы, Ворманн оглянулся. Мертвецы были едва различимы в тусклом свете. Сапоги… Он снова подумал об испачканных, заляпанных глиной сапогах. Потом повернулся и решительно зашагал следом за солдатами.
Кэмпффер стоял у окна и смотрел во двор. Ворманн зашел в подвал, затем вышел оттуда, а майор все стоял и смотрел. Казалось, он должен был чувствовать себя в относительной безопасности, по крайней мере до конца ночи. Но не потому, что на каждом шагу стояли часовые. Просто тварь уже выполнила на сегодня свою задачу, убила двоих, и вряд ли нападет снова.
И все-таки майора сковал леденящий душу ужас.
Страшная мысль пришла ему в голову. До сих пор жертвами были рядовые. Офицеры не погибали. Но может быть, просто потому, что рядовых было больше — примерно двадцать солдат на одного офицера. Где-то в глубине души зрела мысль, что для них с Ворманном убийца приберег что-то более изощренное, чем вырванные глотки.
Майор не знал, откуда такое предчувствие, но совершенно в этом не сомневался. Хоть бы поделиться с кем-нибудь своими страхами, все равно с кем, стало бы немного легче, и он смог бы уснуть.
Но поделиться было не с кем!
И он решил не спать до рассвета, пока солнечные лучи не рассеют ночную тьму.
Глава 23
Замок
Пятница, 2 мая
07 ч 32 мин
Магда ждала у ворот замка, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Несмотря на ясное солнечное утро, ей было холодно. Леденящее душу ощущение зла выплеснулось за стены замка и, казалось, начало заполнять перевал. Ночью оно преследовало Магду почти до самой воды, а сейчас, утром, нахлынуло, едва она ступила на мост.
Высокие деревянные ворота были распахнуты настежь и открывали короткий арочный проход, напоминавший туннель. Магда переводила взгляд от входа в башню, откуда должен был появиться отец, на открытый вход в подвал, расположенный прямо напротив главных ворот. Там группа солдат разбирала стену. Если вчера они работали не спеша, почти лениво, то сегодня двигались очень быстро, как-то судорожно. Как сумасшедшие, насмерть перепуганные сумасшедшие.
Почему они не уйдут отсюда, думала девушка. Она никак не могла понять, что заставляет их оставаться здесь день за днем, каждую ночь теряя людей. Это казалось совершенно бессмысленным.
Магда сильно тревожилась за отца. Что они сделали с ним, обнаружив тела несостоявшихся насильников? На подходе к мосту ей вдруг пришла в голову ужасная мысль — а вдруг они его расстреляли? Но страх рассеялся, когда часовой у ворот на ее просьбу увидеть отца согласно кивнул и быстро пошел к башне. И вот теперь, когда она немного успокоилась, в голову полезли разные мысли.
Утром Магда проснулась от тупой боли в колене и голодного писка птенцов за окном. Она лежала в постели, одетая и укрытая покрывалом. Прошлой ночью она была совершенно беззащитна, и Гленн мог легко воспользоваться ее состоянием. Но он не сделал этого, хотя понимал, что девушка сама хочет близости.
Магда вся внутренне сжалась, вспомнив вчерашнее, изумленная собственным бесстыдством. К счастью, Гленн оттолкнул ее… нет, не оттолкнул — просто заколебался. Размышляя об этом, она и радовалась, и огорчалась. Хорошо, что он ничего себе не позволил, но слишком уж легко преодолел соблазн. И ей обидно. Но почему? Она никогда не считала себя сексапильной. Однако сейчас где-то в дальних уголках мозга копошилась гнусная мыслишка, что как женщине ей, видимо, чего-то недостает.
А может быть, она тут ни при чем. Может, Гленн голубой и его больше привлекают мужчины! Впрочем, Магда хорошо понимала, что это не так. При одном лишь воспоминании об их единственном поцелуе ее бросало в жар.
И все равно он отверг ее. А если бы не отверг? Как смогла бы она сегодня смотреть ему в глаза? Униженная сознанием собственной распущенности, Магда избегала его, лишая таким образом себя удовольствия общения с ним. А она так этого жаждала!
Прошлой ночью на нее явно что-то нашло. Такое никогда больше не повторится. Просто она очень устала и физически, и морально. Нападение эсэсовцев, встреча с Моласаром, грубость отца — было от чего помутиться рассудку. Это не она, Магда Куза, лежала прошлой ночью с Гленном в постели, а кто-то другой, совершенно ей незнакомый. Нет, ничего подобного она впредь не допустит.
Как хотелось ей постучаться к нему, когда утром, прихрамывая от боли в колене, она проходила мимо его комнаты, поблагодарить за помощь, извиниться за свое поведение. Но в комнате было тихо, Гленн, видимо, еще спал, и Магда не стала его будить.
Девушка пошла прямо в замок. Она хотела убедиться, что с отцом все в порядке, но еще больше — высказать свою обиду. Пусть знает, что он не имел права так ее оскорбить и что теперь она, возможно, воспользуется его советом и покинет перевал. Последнее, конечно, было пустой угрозой, но ей хотелось причинить ему ответную боль, заставить понять свою ошибку и хотя бы извиниться. Девушка тщательно все продумала, что именно скажет, каким тоном, и была готова к разговору.
Наконец она увидела, как немец катит коляску отца. Стоило ей увидеть его, как обида и боль исчезли бесследно. Вид у него был ужасный. Казалось, он состарился лет на двадцать и выглядел еще более слабым, если вообще это было возможно.
На его долю выпали нечеловеческие страдания. Противостоять своим соотечественникам, своей болезни, а теперь еще и немецкой армии. Не может же она пополнить ряды его противников. Солдат оказался вежливее того, что привозил отца накануне. Он довез отца до Магды, передал ей коляску и лишь тогда ушел. Девушка молча повезла отца через мост. Но не прошли они и двенадцати футов, как отец поднял руку.
— Остановись, Магда.
— Что случилось?
Девушке не хотелось задерживаться, здесь еще ощущалось исходящее от замка зло. Но отец, казалось, этого не замечал.
— Я глаз не сомкнул нынче ночью.
— Они не давали тебе спать? — Девушка опустилась перед отцом на корточки. Ей хотелось его защитить, как защищает мать своего ребенка. В сердце не осталось места для обиды. — Они причинили тебе боль?
Отец посмотрел на нее полным страдания взглядом.
— Нет, они не тронули меня, но причинили другую боль.
— Каким образом?
Куза перешел на цыганский диалект, которым оба хорошо владели.
— Слушай меня внимательно, Магда. Эсэсовцы здесь лишь проездом. Они направляются в Плоешти, чтобы создать там лагерь смерти для нашего народа. Так сказал майор.
Магде стало дурно.
— Ох, только не это! Не может быть! Правительство никогда не позволит немцам прийти и…
— Они уже пришли! И строят укрепления вокруг нефтеперерабатывающих заводов в Плоешти, обучают румынских солдат. Так почему бы им не обучить тех же солдат уничтожать евреев? Насколько я понял, майор большой специалист в этом деле. И очень любит свою работу. Из него выйдет прекрасный учитель. Это я могу сказать совершенно определенно.
Не может быть! Она и в Моласара не верила. Конечно, в Бухаресте ходили слухи о лагерях смерти, о творящихся там ужасах, о бесчисленных смертях, которым вначале никто не верил. Но все новые и новые факты заставили поверить даже самых скептически настроенных евреев. Не верили только богачи, им ведь ничто не грозило. Поверить в подобное не отвечало их интересам. К тому же было невыгодно.
— Трудно найти для лагеря смерти место лучшее, чем Плоешти, — продолжал отец безжизненным голосом. — Там легко нас собрать. А если противник решит нанести по нефтехранилищам бомбовый удар, то вспыхнувший пожар сделает за нацистов всю работу. Впрочем, именно это соображение может предотвратить бомбежку, правда, я сильно в этом сомневаюсь.
Он помолчал, подумал с минуту.
— Кэмпффера нужно остановить.
Магда поднялась, поморщившись от боли в колене.
— Уж не собираешься ли ты взять эту миссию на себя? Они тебя тут же убьют, ты и пальцем не успеешь пошевелить!
— Я должен найти способ. Речь теперь идет не только о твоей жизни — о жизни тысяч людей. И их жизни зависят от Кэмпффера.
— Не будет его, пришлют другого!
— Да. Но на это понадобится время, а любая отсрочка пойдет нам на пользу. Может быть, за это время Россия нападет на Германию или наоборот. Рано или поздно два таких бешеных пса, как Гитлер и Сталин, вцепятся друг другу в глотки. Это неизбежно. И в новой войне, может быть, забудут о создании лагеря в Плоешти.
— Но каким образом можно майору помешать? — Она должна заставить отца мыслить логически, понять все безумие этой затеи.
— С помощью Моласара.
Магда ушам своим не поверила.
— Нет, папа, только не это!
Отец жестом остановил ее.
— Погоди, ты не дослушала. Моласар предложил мне стать союзником в борьбе с немцами. Не понимаю, какая ему от меня польза, но сегодня ночью надеюсь узнать и в свою очередь попрошу Моласара заняться Кэмпффером.
— Но нельзя заключать сделку с чудовищем! Где гарантия, что потом он не убьет и тебя?
— Мне не дорога моя жизнь. На карту поставлено гораздо большее. Кроме того, у Моласара есть какой-то свой кодекс чести. Пожалуй, ты судишь о нем слишком сурово. Как женщина, а не как ученый. Моласар — продукт своей эпохи, а то были кровавые времена. К тому же ему присуще чувство национальной гордости, и само присутствие немцев здесь, в замке, претит ему. Этим я и собираюсь воспользоваться. Он считает нас своими соплеменниками-валахами и расположен к нам. Разве не спас он тебя от немцев, на которых ты налетела прошлой ночью? А ведь он легко мог сделать тебя третьей жертвой. В общем, надо попытаться. У нас просто нет выбора.
Магда молча стояла перед ним, стараясь найти еще какой-нибудь вариант, но ничего не могла придумать. То, что предлагает отец, отвратительно, но вселяет хоть какую-то надежду. Может быть, она и впрямь несправедлива к Моласару? Возможно, он стал таким потому, что сильно отличается от них? И воплотил в себе не просто зло, а какие-то более значительные силы? Вот Кэмпффер, тот истинное воплощение зла! Разве не так? Магда мучительно искала ответ и не находила.
— Все это мне не нравится, папа, — только и могла сказать девушка.
— И не надо. Никто не обещал нам легкого решения — вообще никакого решения, уж если быть точным. — Куза не смог подавить зевок. — А теперь я хочу вернуться к себе. Выспаться перед ночным разговором. Набраться сил, чтобы заключить сделку с Моласаром.
— С дьяволом, — прошептала Магда. Никогда еще ей не было так страшно.
— Нет, дорогая. Дьявол носит черный мундир, имеет серебряный череп вместо кокарды на фуражке и называет себя штурмбаннфюрером.
Магда нехотя отвезла отца обратно к воротам и дождалась, пока он исчезнет в дверях башни. Затем поспешила в корчму, все еще в полной растерянности. События развивались слишком быстро. До сих пор вся ее жизнь проходила среди книг, научных поисков, мелодий и нотных знаков. Она была чужда всяких интриг. Голова гудела при мысли о том, чем может кончиться вся эта затея.
Но отец знает, что делает. Магда была в этом уверена. Она инстинктивно противилась идее союза с Моласаром до тех пор, пока не увидела в глазах отца огонек надежды, слабый отблеск того света, который в былые времена превращал любое общение с ним в истинное удовольствие. У отца появился шанс сделать что-то полезное, а не просто сидеть в кресле и позволять за собой ухаживать. Ему просто необходимо было сознавать, что он может принести пользу своему народу… кому угодно. И Магда не могла лишить его этого.
Лишь подойдя к корчме, Магда ощутила, что гнетущее чувство, охватившее ее возле замка, наконец отступило. Она обошла вокруг дома, надеясь найти Гленна. Может быть, он греется на солнышке у задней стены? Но на улице его не было. Не было и в столовой. Магда поднялась наверх и остановилась возле его двери, прислушиваясь. Но из комнаты по-прежнему не доносилось ни звука. Странно, он не производил впечатления «совы» — возможно, читал.
Девушка хотела было постучать, но передумала. Лучше б наткнуться на него случайно где-нибудь, в корчме или в окрестностях, а то еще подумает, что она за ним гоняется.
Вернувшись к себе, Магда услышала жалобный писк птенцов и, подойдя к окну, посмотрела на гнездо. Из него торчали четыре крошечные головки, но матери видно не было. Ничего, скоро прилетит — птенцы были явно голодны.
Девушка взяла мандолину, но, едва тронув струны, отложила ее. Ей было не по себе, а голодный писк птенцов усугублял это состояние. Вдруг, будто решившись на что-то, Магда выскочила в коридор.
Она снова подошла к комнате Гленна, дважды постучала. Ни звука. Поколебавшись, она повернула ручку. Дверь открылась.
— Гленн?!
Но и здесь его не оказалось. Комната была точь-в-точь как у нее. Именно в ней она и жила, когда в последний раз приезжала сюда с отцом. И все же что-то изменилось. Девушка внимательно огляделась. Зеркало. Исчезло зеркало, висевшее над бюро. На его месте виднелось пятно. Должно быть, оно разбилось, а другого так и не повесили.
Магда стала медленно двигаться по комнате. Здесь он стоял, здесь спал, постель так и осталась незастланной. В сильном возбуждении девушка обдумывала, что скажет Гленну, если вдруг он зайдет. Как объяснит свое появление? Никак. Пожалуй, лучше уйти, пока не поздно.
Она уже повернулась к выходу, но тут заметила, как что-то блеснуло из приоткрытой дверцы шкафа. Она не могла удержаться, чтобы не посмотреть, хотя знала, что очень рискует. Впрочем, что в этом плохого? И Магда распахнула дверцу.
В углу лежало то самое зеркало, которое должно было висеть над бюро. Интересно, зачем понадобилось Гленну его снимать? А может, он и не снимал? А просто оно упало, и Юлиу решил не вешать его снова. Помимо прочих вещей, которых было совсем немного, Магда заметила в противоположном углу шкафа длинный футляр высотой почти с нее.
Разбираемая любопытством, Магда опустилась на колени и потрогала — кожаный чехол, жесткий, влажный и сморщенный, был либо очень старым, либо за ним не следили. Что бы это такое могло быть? Магда оглянулась. В комнате по-прежнему никого, дверь открыта, в коридоре все тихо. Сейчас она быстро откроет застежки, посмотрит, что там в футляре, и убежит. Ей просто необходимо знать, что там. Чувствуя себя непослушным любопытным ребенком, исследующим запретные зоны дома, она принялась за застежки. Их было три, и они скрипели, как от песка. Так же заскрипели петли, когда она откинула крышку футляра.
В первый момент Магда не поняла, что перед ней за предмет. Синий, со стальным отливом, металлический, но из какого металла? Он имел форму удлиненного клинка — длинный кусок металла, заостренный на конце, с остро заточенными краями. Похоже на меч. Вот оно что! Меч! Палаш. Не хватало только рукояти, вместо нее из квадрата на тупом конце торчал толстый шестидюймовый шип, который явно вставлялся в гнездо эфеса. Оставалось только соединить клинок с рукоятью, и получится страшное и очень мощное оружие.
Глаза девушки впились в значки на лезвии — оно было все покрыто странными символами. Не просто нарисованными, а выгравированными на металлической поверхности. Девушка пробежала мизинцем по углублениям. Это были рунические символы, совершенно не похожие на виденные ею прежде руны. Она была немного знакома с германскими и скандинавскими рунами, в том числе и относящимися к третьему веку. Но эти были старше. Намного старше. Под ее взглядом руны словно оживали. Этот палаш был древним, настолько древним, что она даже не представляла себе, кто мог его выковать.
Вдруг дверь с грохотом захлопнулась.
— Ну как, нашли что искали?
От неожиданности Магда дернулась, и футляр закрылся. Девушка выпрямилась и повернулась к Гленну. Сердце бешено колотилось — от испуга и чувства вины.
— Гленн, я…
Он был явно взбешен.
— А я-то думал, вам можно доверять! Что вы надеялись здесь найти?
— Ничего… Я вас искала.
Девушка была поражена его яростью. Конечно, он был вправе выразить недовольство, но это…
— И вы думали, я в шкафу?!
— Нет! Я… — Объяснять бесполезно. Даже глупо. Ей здесь совершенно нечего делать. Она кругом виновата. Он застал ее врасплох, на месте преступления. Но ведь не собиралась же она, в самом деле, обворовать его! И возмутившись его грубости, Магда нашла в себе силы посмотреть ему прямо в глаза. — Я хотела узнать о вас побольше. И пришла поговорить с вами. Я… я… мне нравится быть с вами, а ведь я о вас практически ничего не знаю… — Магда тряхнула головой. — Такое никогда больше не повторится.
Она пошла к двери, намереваясь оставить его в столь желанном для него одиночестве, но, когда попыталась проскользнуть между бюро и Гленном, он порывисто обнял ее за плечи, ласково, но настойчиво, и не собирался отпускать. Он повернул Магду лицом к себе, и взгляды их встретились.
— Магда… — начал было он, привлек девушку к себе и прильнул к ее губам, сжав в объятиях.
Первым побуждением Магды было сопротивляться, бить его кулаками, но в следующий момент это желание угасло, прежде чем девушка осознала его, и она растаяла в охватившем ее огне страсти. Магда обвила шею Гленна руками и еще сильней прижалась к нему, изнемогая в сладкой истоме, в то время как его язык прорвался сквозь ее губы и там двигался, щекоча и лаская ее рот. Никто никогда не целовал ее так — это было сказочное блаженство. Руки Гленна медленно скользили по ее телу, гладили спину и ягодицы, нежно касались напряженной груди. Их тепло проникало в каждую ее клеточку. Вот они коснулись ее шеи, развязали платок, бросили на пол, заскользили вниз и на миг замерли, осторожно расстегивая пуговицы на кофте. Магда не мешала ему. Одежда душила ее, в комнате вдруг стало так жарко… Ей просто необходимо было избавиться от этих пут.
Но в какой-то момент, как раз когда он расстегивал ей блузку, она вдруг услышала голос своего второго «я»: «Да как ты можешь? Что с тобой происходит? Это же безумие!» И уже готова была убежать. Но это был голос прежней Магды, той, которая осталась один на один с жестоким миром после смерти матери. И этот голос тут же заглушил голос другой Магды, совершенно незнакомой, медленно поднимавшейся из обломков принципов прежней Магды. Новой Магды, разбуженной жизненной силой, бурлившей сейчас в мужчине, который ее обнимал. Все прошлое, все прежние традиции и понятия утратили всякий смысл. Ведь неизвестно, что сулит ей завтрашний день. Увидит ли она его? Существовало только настоящее. И Гленн.
Кофта соскользнула с плеч, за ней последовала блузка. Магду обожгло огнем, когда распущенные волосы веером раскинулись по обнаженной спине. Гленн тихонько опустил тугой лифчик, высвободив упругие груди, и, не отрываясь от губ девушки, принялся ласкать их, легонько обводя пальцами соски, которые тут же напряглись, и Магда застонала от наслаждения. Наконец он оторвался от губ и переместился ниже, покрывая поцелуями шею до ложбинки между грудей, затем провел языком вокруг каждого соска, там, где еще оставался теплый след его пальцев. Вскрикнув, Магда схватила его за волосы и выгнулась, прижимаясь грудью к его лицу, чувствуя, как волны экстаза охватывают лоно.
Гленн взял ее на руки, перенес на кровать и, не переставая покрывать поцелуями, снял с нее остатки одежды. Затем быстро разделся сам и снова склонился над девушкой. Руки Магды гладили каждый дюйм его тела, словно желая убедиться, что он живой, реальный, что он здесь, рядом с ней. Он стал осторожно входить в нее. Короткая вспышка боли, и он вошел целиком, и это было восхитительно.
Боже мой! — думала Магда, купаясь в волнах наслаждения. Так вот что это такое! Сколько же лет она потеряла напрасно? Неужели это то самое, о чем с таким отвращением говорят замужние женщины? Не может быть! Это так прекрасно! И ничего она не потеряла, потому что ни с кем, кроме Гленна, ничего подобного быть не могло.
Он медленно двигался в ее лоне, и она повторяла каждое его движение. Восхитительное ощущение все возрастало, а потом ей показалось, будто плоть ее растворилась в блаженстве. Гленн весь напрягся. И вот свершилось! Спина ее выгнулась, ноги сами собой взлетели вверх, и мир взорвался и исчез, охваченный пламенем.
Постепенно мир принял прежние очертания, пока Магда лежала в истоме, переводя дыхание.
Они провели весь день на узенькой кровати, перешептываясь, смеясь, весело болтая и изучая друг друга. Гленн так много знал и умел и многому обучил ее, как бы знакомя девушку с ее собственным телом. Он был нежным, терпеливым и ласковым, раз за разом заставляя Магду подниматься на вершину блаженства. Он был ее первым мужчиной. Она не сказала ему об этом. Зачем? Она была у него далеко не первой, и это тоже не требовало объяснений, да и не имело никакого значения. К тому же она почувствовала, что Гленн испытывал с ней огромное облегчение, как будто у него очень давно не было женщин.
Его тело восхищало Магду. Мужская анатомия была для нее terra incognita. Интересно, размышляла она, у всех мужчин такие упругие мышцы и прямо под кожей? Все тело его было покрыто огненно-рыжими волосами, грудь и живот — многочисленными шрамами, застарелыми, превратившимися в узкие белые полоски, ярко выделявшиеся на его оливковой коже. Гленн сказал, что это следы несчастных случаев, а потом прервал поток ее вопросов, снова занявшись с ней любовью.
Когда солнце скрылось за западным склоном, они наконец оделись и вышли прогуляться, рука в руке, ежеминутно останавливаясь, чтобы обняться и поцеловаться. Вернувшись в корчму, они увидели, что Лидия как раз накрывает стол к ужину. Магда обнаружила, что ужасно проголодалась. Они тут же сели за стол и принялись уплетать за обе щеки. При этом Магда тщетно пыталась не смотреть на Гленна, а сосредоточиться на еде, чувствуя, как по мере утоления физического голода в ней растет голод любовный. Перед ней открылся совершенно новый мир, и ей не терпелось исследовать его дальше.
Едва очистив тарелки, они быстро удалились к себе, торопясь, как школьники, которые спешат поиграть, пока на улице не стемнело. Они взлетели на второй этаж. Магда бежала впереди, радостно смеясь. На сей раз она вела Гленна в свою комнату. В свою постель. Как только за ними закрылась дверь, они начали срывать друг с друга одежду, беспорядочно разбрасывая ее по комнате, и соединились в жарком объятии.
Позже, много часов спустя, лежа в объятиях Гленна, полностью удовлетворенная, в мире сама с собой и с окружающей действительностью, Магда поняла, что окончательно влюбилась. Магда Куза, старая дева, синий чулок и книжный червь, влюбилась. Никогда, нигде, ни в какие времена не было другого такого, как Гленн. И он хотел ее. Она любила его. Девушка не произнесла вслух этих слов, как, впрочем, и он. Пусть первый скажет. Возможно, это произойдет не скоро. Не важно, девушка чувствовала, что он любит ее, и этого было достаточно.
Магда крепче прижалась к возлюбленному. Одного сегодняшнего дня ей хватило бы на всю оставшуюся жизнь. Было бы настоящим любовным обжорством мечтать о завтрашнем дне. И все же она мечтала. С нетерпением. Наверняка никто никогда не получал столько удовольствия от своего тела и столько эмоций, как она. Никто. Сегодня она засыпала совершенно другим человеком — это была не та Магда, которая проснулась здесь нынче утром. Как давно это было… Прошла целая вечность, и та, прежняя Магда казалась теперь совершенно чужой. Прямо лунатик какой-то, ей-богу. Новая Магда была вполне бодрствующей и влюбленной. Теперь все пойдет хорошо.
Магда закрыла глаза. Засыпая, она услышала писк птенцов за окном. Уже не такой громкий, как утром, и безнадежный. Но прежде чем Магда успела подумать, что могло произойти с их матерью, ее одолел сон.
Рыжеволосый мужчина смотрел в темноте на лицо Магды. Спокойное и невинное. Лицо спящего ребенка. Он крепко обнял ее, будто испугавшись, что она вдруг исчезнет.
С самого начала он знал, что надо держаться на расстоянии. Но его влекло к ней. Он позволил ей разворошить пепел чувств, и девушка сумела найти тлеющие угли. И сегодня, когда он застал ее роющейся в шкафу, жар охватившего его гнева заставил вспыхнуть эти угли ярким пламенем.
Это почти что судьба. Рок. За свою жизнь он слишком много видел и пережил, чтобы верить в то, что все на свете предопределено. Но в то же время существовала некая… неизбежность. Разница еле уловимая, но очень существенная.
И все-таки он был не вправе позволить ей влюбиться в себя, поскольку даже не уверен, что выберется из этих мест целым и невредимым. Может быть, именно поэтому его и влечет к ней. Если ему суждено погибнуть, то, по крайней мере, перед смертью будет о чем вспомнить. Он не должен был давать волю чувствам. Это лишь ослабит его, уменьшит шансы выжить в предстоящей битве. А если и выживет, то захочет ли Магда иметь с ним дело, когда узнает правду?
Рыжеволосый заботливо натянул одеяло на ее голые плечи. Он не хотел ее потерять. И если существует какой-то путь удержать ее, когда все кончится, он сделает все возможное, чтобы найти этот путь.
Глава 24
Замок