— У тебя ровно три дня, жид, чтобы выдать что-нибудь стоящее.
Он быстрым шагом прошел мимо них и вышел, не потрудившись закрыть за собой дверь.
Ворманн отвалился от стены и тоже направился к двери.
— Я прикажу сержанту выдать вам пару спальных мешков. — Он окинул взглядом хилое тело профессора. — Других постелей у нас нет.
— Ничего, я смогу обойтись и этим, благодарю вас.
— Дрова. Нам понадобятся дрова для камина, — произнесла Магда.
— Здесь ночью не так уж холодно, — покачал головой Ворманн.
— Это нужно для отца. От холода у него могут окоченеть руки, и он не сможет переворачивать страницы.
Ворманн вздохнул.
— Хорошо, скажу сержанту, пусть придумает что-нибудь. Возможно, еще остались какие-нибудь деревяшки.
Прежде чем выйти, он обернулся.
— Позвольте сказать вам обоим вот еще что: майор раздавит вас с такой же легкостью, как только что раздавил окурок. У него свои, довольно веские причины поскорее решить проблему, у меня — свои: я не хочу, чтобы мои люди гибли. Избавьте нас от смертей хотя бы на одну ночь, избавьте от существа, убивающего солдат, покажите, на что вы способны, и я сделаю все возможное, чтобы отправить вас в Бухарест и обеспечить вам безопасность.
— Сделаете? — переспросила Магда, внимательно глядя на капитана. Неужели он действительно хочет дать им надежду? — Может, сделаете. А может, и нет.
Капитан помрачнел и повторил, словно эхо:
— Может, сделаю, а может, и нет.
Приказав доставить дрова в комнаты на первом этаже башни, Ворманн задумался. Вначале ему показалось, что старик и девушка просто несчастные люди. Дочь, прикованная к отцу, и отец, прикованный к инвалидной коляске. Но теперь, узнав ближе, ощущал в них какую-то скрытую силу. Это хорошо. Поскольку обоим нужна стальная броня, чтобы выжить здесь, в этом замке. Если уж сильные вооруженные мужчины не могли себя защитить, как спасутся беззащитная женщина и калека?
Внезапно Ворманн почувствовал на себе чей-то взгляд. Чувство было совершенно отчетливым, хотя источника капитан не знал, и оно не доставило ему удовольствия, особенно здесь, где творилось бог знает что и сильно било по нервам.
Ворманн покосился на ступени, ведущие направо. Никого. Выглянул во двор. Везде горел свет, пара часовых несла службу.
Ощущение, однако, не проходило.
Он направился к лестнице, надеясь стряхнуть наваждение, когда окажется в другом месте. Так оно и случилось. Стоило ему подняться к себе, и все прошло.
Не прошел только страх и сознание неотвратимости очередной смерти ночью.
Майор Кэмпффер, стоя в темном коридоре задней части замка, видел, как Ворманн, задержавшись на миг у входа в башню, начал подниматься по лестнице. Кэмпфферу вдруг очень захотелось последовать за ним — быстро пересечь двор, взбежать на третий этаж и постучать в дверь.
Он просто не мог оставаться один этой ночью. Ступеньки за его спиной вели к его комнатам, тем самым комнатам, куда пришли двое мертвых солдат и рухнули на него. При одной лишь мысли, что надо туда идти, майор холодел от ужаса.
Ворманн единственный, кто мог бы помочь ему в этой ситуации. Не к лицу офицеру искать общества простых солдат и уж тем более идти к евреям.
Нет, только к Ворманну. Он тоже офицер, и они вполне могут составить друг другу компанию. Кэмпффер вышел во двор и решительно направился к башне. Но, сделав несколько шагов, остановился. Да Ворманн не впустит его ни за что. Не говоря уже о том, чтобы посидеть и распить бутылочку шнапса. Ворманн презирает СС и всех, кто связан с партией. Почему? Кэмпффер не мог найти этому объяснение. Ведь Ворманн — чистокровный ариец. Ему нечего опасаться СС. Почему же тогда он их всех так ненавидит?
Кэмпффер повернул обратно. Сблизиться с Ворманном совершенно невозможно. Он слишком туп и узколоб, чтобы понять реалии нового порядка. Он обречен. И лучше держаться от него подальше.
И все же… Кэмпфферу нужно, чтобы этой ночью кто-то был рядом. Но кто?
Майор с опаской медленно поднимался по лестнице: не ждет ли его там очередной кошмар?
Огонь принес в комнату не только тепло. Стало светлей, и этот свет был намного приятней, чем исходивший от единственной, висевшей на потолке лампы.
Магда расстелила для отца спальный мешок рядом с камином, но старик даже не взглянул на него. Впервые за последние годы она видела его столь оживленным. Месяц за месяцем болезнь подтачивала его силы, и большую часть суток он спал.
Но сейчас перед ней был совершенно другой человек. С каким увлечением он просматривал книги! Магда знала, что это ненадолго. Вскоре больное тело потребует отдыха. Он держался на одном энтузиазме, запаса сил у него не было и быть не могло.
Однако ей не хотелось ему мешать. Из-за болезни отец постепенно утратил интерес ко всему и целыми днями бесцельно смотрел в окно. Врачи определили депрессию, естественную в его состоянии, которую снять было невозможно. Он принимал только аспирин, чтобы заглушить боль, и, если был, кодеин. Специально от боли в суставах.
Сколько лет отец был живым трупом! А теперь вот стал проявлять признаки жизни. Магда молча смотрела, как отец раскрыл книгу «О таинственных червях», снял очки и устало потер глаза. А может, все-таки уговорить его оторваться от этих жутких книг и передохнуть?
— Почему ты не все сказал им о своей теории?
— Мм? — Профессор не понял и заморгал. — Какой теории?
— Ты сказал, что не веришь в вампиров, но ведь это не так, верно? Если, конечно, ты не распрощался со своей любимой идеей.
— Нет, я по-прежнему считаю, что существовал настоящий вампир, но только один, — от него и пошел весь румынский фольклор на эту тему. Тому есть множество исторических подтверждений, однако нет прямых доказательств. А без доказательств я не мог опубликовать ни одной статьи. По этой же причине я предпочел ничего об этом не говорить и немцам.
— С какой стати? Они ведь не коллеги-ученые!
— Верно. Но они считают меня образованным и надеются извлечь из этого пользу. Если бы я поделился с ними моими идеями, они сочли бы меня просто полоумным старым евреем. А полоумный старый еврей вряд ли долго проживет в компании нацистов. Согласна?
Магда замотала головой. Разговор принимал нежелательный для нее оборот.
— Ну а все-таки. Считаешь ли ты, что в замке живет…
— Вампир? — Отец слегка передернул плечом. — Кто знает, что такое настоящий вампир? Об этом ходит столько легенд, что никто не отличит правду от лжи — если, конечно, допустить, что в легендах вообще есть хоть крупица правды. И все же неспроста в Трансильвании и Молдавии столько легенд о вампирах. Если покопаться, в любой сказке найдешь долю истины.
Профессор умолк и задумался, только глаза горели на неподвижном лице.
— Уверен, ты и сама знаешь, что здесь творится что-то необычное. Замок был напрямую связан с дьявольщиной, эти книги неопровержимое тому доказательство. И надпись на стене… либо это дело рук сумасшедшего, либо знак того, что мы имеем дело с какой-то нежитью. Нам предстоит это выяснить.
— А ты что думаешь? — настаивала Магда, желая услышать что-нибудь утешительное.
От одной мысли, что нежить действительно существует, по телу побежали мурашки. Никогда девушка не верила подобным россказням и зачастую размышляла, не играет ли отец в своего рода интеллектуальную игру, серьезно рассуждая на эту тему. Но теперь…
— Сейчас я ничего не думаю. Но чувствую, что мы на грани открытия. Ничего конкретного пока сказать не могу… не могу объяснить. Просто чувствую. И ты тоже чувствуешь, я знаю.
Магда молча кивнула. Она чувствовала. О да, она тоже это чувствовала.
Отец снова потер глаза.
— Я не могу больше читать, Магда.
— Тогда давай я помогу тебе лечь.
Стряхнув оцепенение, она шагнула к отцу.
— Пока не хочу. Я слишком взволнован, чтобы уснуть. Лучше сыграй мне что-нибудь.
— Но, папа…
— Ты ведь взяла с собой мандолину, я знаю.
— Папа, ты же знаешь, как действует на тебя моя игра.
— Пожалуйста!
Магда улыбнулась. Она ни в чем не могла ему отказать.
— Ну хорошо.
Перед отъездом она аккуратно упаковала мандолину и сложила в большой чемодан. В общем-то, по привычке. Куда бы она ни ездила, всегда брала с собой мандолину. Музыка и раньше занимала одно из главных мест в ее жизни, а с тех пор как отца уволили из университета, превратилась еще и в основной источник существования. После переезда в крошечную квартирку Магда стала преподавать музыку детям, игру на мандолине — у себя дома, а игру на пианино — у них. Свое пианино они вынуждены были продать при переезде.
Магда села на стул, который принесли в комнату вместе с дровами и спальными мешками, быстро настроила инструмент, подтянув пару струн, ослабевших во время путешествия, и начала играть в цыганской манере, которая позволяла следить одновременно и за ритмом, и за мелодией. Музыка тоже была цыганской, грустная песня о неразделенной любви и разбитом сердце. Закончив второй куплет и начав третий, последний, она глянула на отца.
Профессор сидел, откинувшись назад и закрыв глаза, воображая, будто держит скрипку, скрюченными пальцами левой руки прижимая струны, а правой водя по струнам смычком, насколько позволяли больные суставы. Отец когда-то был хорошим скрипачом, и они частенько играли вдвоем эту мелодию.
Старик плакал. Но слез не было. Глаза и щеки оставались сухими.
— Ох, папа, я не подумала… не надо было играть эту песню.
Магда ругала себя. Знает столько песен, а выбрала именно эту — она напомнила отцу, что он не может больше играть. Магда хотела подойти к отцу и вдруг замерла. В комнате стало темнее.
— Все в порядке, Магда. Приятно было вспомнить, как мы с тобой вместе играли… это лучше, чем если бы я вообще никогда не играл. До сих пор слышу звучание моей скрипки. — Глаза его скрывали стекла очков. — Пожалуйста, продолжай.
Но Магда не шелохнулась. В комнате стало холодней. Откуда этот сквозняк? Она оглянулась. Ей кажется или свет действительно меркнет?
Отец открыл глаза и увидел ее лицо.
— Магда?!
— Огонь гаснет!
Огонь в камине действительно затухал, причем как-то странно — ни шипения угольков, ни дыма, — казалось, пламя заползает назад в головешки. Угасла и лампа на потолке. Наступила темнота, но не обычная, как бывает, когда гаснет свет, а всепоглощающая. Почти осязаемая. Вместе с тьмой по комнате расползался холод. И запах, кислый и едкий дух зла, вызывающий мысли о тлении и разрытых могилах.
— Что происходит?
— Он идет, Магда! Встань рядом со мной!
Магда бросилась к отцу, лихорадочно соображая, где бы его спрятать, и в то же время надеясь на его защиту. Дрожа, Магда вся сжалась, вцепившись в изуродованные руки старика.
— Что же нам делать? — спросила она почему-то шепотом.
— Не знаю. — Отец тоже дрожал.
Тьма все сгущалась, лампочка совсем погасла, лишь головешки тускло светились в камине. Стен уже не было видно — их поглотила чернильная темнота. Только отсвет мерцающих угольков, умирающий островок тепла, давал им надежду.
Они были не одни. В темноте что-то двигалось. Кралось. Что-то нечистое, плотоядное.
Подул ветерок, сначала слабый, как легкий бриз, потом все сильней и сильней, по комнате пронесся ураган, хотя дверь и ставни были плотно закрыты.
Магда пыталась освободиться от сковавшего ее ужаса и отпустила руки отца. Видеть дверь девушка не могла, но помнила, что она находится прямо напротив камина. Несмотря на хлещущие ледяные порывы ветра, она взялась за ручки коляски и начала медленно толкать ее в том направлении, где должна была находиться дверь. Может быть, если удастся выйти во двор, они смогут спастись. Она сама не знала почему, но ей казалось, что оставаться в этой комнате все равно что ждать смерти.
Магде удалось протолкнуть коляску вперед футов на пять от того места, где они стояли, но вдруг коляска остановилась. Девушка запаниковала. Что-то не выпускало их отсюда! Но это не было невидимое препятствие, прочная и неприступная стена. Казалось, кто-то или что-то держит колеса с противоположной стороны, издеваясь над ее отчаянными попытками.
И тут в темноте появилось мертвенно-бледное лицо, оно смотрело ей прямо в глаза. Появилось и сразу исчезло.
Сердце Магды бешено заколотилось, ладони стали липкими от пота и скользили по деревянным ручкам. «Не может быть! Это галлюцинация! Все это нереально…» — твердил ей рассудок, но ощущения говорили обратное. Она взглянула на отца и увидела, что ее собственный страх словно отразился у него на лице.
— Не останавливайся! — закричал он.
— Я не могу сдвинуть коляску!
Он попытался наклониться, чтобы выяснить, что блокирует колеса, но мешали больные суставы. Тогда он повернулся к ней:
— Обратно к камину! Быстро!
Магда изо всех сил потащила коляску на себя и тут почувствовала, как что-то ледяное схватило ее за предплечье.
Она хотела закричать, но из горла вырвался лишь мышиный писк. Ледяная хватка болью отозвалась в плече и в следующий момент — в сердце. Она опустила глаза и увидела схватившую ее повыше локтя руку с длинными толстыми пальцами и ладонью, покрытой до длинных темных ногтей черными вьющимися волосками. Кисть была поглощена тьмой.
Даже сквозь свитер и блузку Магда почувствовала, как омерзительно это прикосновение. Она оглянулась, пытаясь разглядеть мелькнувшее в темноте лицо, однако ничего не увидела и, всхлипывая, старалась высвободиться. Отвращение не позволяло ей дотронуться до державшей ее руки.
Вдруг тьма начала рассеиваться. Бледный овал надвинулся на нее, остановившись в нескольких дюймах. Лицо. Лицо из кошмарного сна.
Высокий лоб, тусклые длинные черные волосы больше походили на дохлых змей, намертво вцепившихся в голову. Мертвенно-бледная кожа, впалые щеки и крючковатый нос. Узкие губы обнажали в улыбке желтые зубы, длинные, почти звериные. Но, увидев глаза, Магда замерла, перестав вырываться и визжать и почти забыв о держащей ее ледяной руке.
Эти глаза… Большие и круглые, холодные и прозрачные, зрачки — как две черные дыры, ведущие в хаос, лежащий за пределами разума, за пределами самой реальности, черные, как ночное небо, не знавшее ни света солнца, ни даже слабого света луны и звезд. Радужная оболочка была почти такой же темной, как и зрачки, и под взглядом Магды все разрасталась и расширялась, превращаясь как бы в двери, сквозь которые ее влекло в мир ужаса и безумия…
Безумие… Оно манило, влекло к себе. Там тихо, там безопасно, там никого нет. Как прекрасно было бы войти в эти двери и погрузиться в эти черные озера… Как прекрасно…
Нет!
Магда отчаянно сопротивлялась этому желанию, пыталась уйти от этих глаз, но… зачем сопротивляться? Жизнь — не что иное, как болезни и несчастья, вечная борьба, в которой человек обречен на вечный проигрыш… Зачем тогда все это? Ведь все твои деяния в конечном итоге не имеют значения… Зачем?
Она чувствовала непреодолимое желание приблизиться к этим глазам, желание, которому не было сил сопротивляться. В них она видела мучительную страсть, но не просто сексуальное вожделение, а жажду обладать всем ее существом, растворить в себе ее «я». Она была близка к тому, чтобы войти в черные двери. Так легко туда войти…
Она все еще пыталась сопротивляться, что-то внутри сдерживало ее, не позволяло сдаться, заставляло идти против течения… Но желание было таким сильным, а она так устала… да и какое это имеет значение…
Какой-то звук… музыка… и в то же время не музыка… звук у нее в мозгу, абсолютно немузыкальный, немелодичный, сводящая с ума какофония, разбивающая жалкие остатки ее воли… Мир вокруг постепенно исчезал, оставались только глаза… только глаза…
Она зашаталась, раскачиваясь на краю вечности…
…И тут услышала голос отца.
Магда уцепилась за него, как за спасательный канат, медленно выползая из пучины безумия. Отец не звал ее, и это был не румынский язык, но она узнала его голос в окружавшем ее хаосе.
Глаза исчезли. Магда была свободна. Рука отпустила ее.
Она стояла задыхаясь, мокрая как мышь, слабая и растерянная, ветер, гулявший по комнате, срывал с нее одежду, платок, мешал дышать. И тут она ужаснулась еще больше, потому что глаза смотрели на отца, а он ведь такой слабый!
Но отец спокойно выдержал этот взгляд. Он снова заговорил на каком-то непонятном ей языке. Она увидела в темноте, как леденящая душу улыбка исчезла с мертвенно-бледного лица и тонкие губы стали еще тоньше, страшные глаза сузились, словно чудовище обдумывало слова отца.
Магда молча смотрела на это лицо, не в силах пошевелиться. Она увидела, как тонкие губы чуть искривились в улыбке.
Затем последовал легкий кивок, почти незаметный. Решение было принято.
Ветер пропал, как и не было. Лицо растворилось во тьме.
Наступила тишина.
Магда с отцом неподвижно глядели друг на друга, по-прежнему находясь в центре комнаты, а тьма и холод тем временем медленно исчезали. В камине с треском вспыхнуло пламя, и Магда рухнула бы на пол от страха, если бы не успела ухватиться за ручку коляски.
— С тобой все в порядке? — спросил отец, глядя мимо нее. Он пытался пошевелить пальцами.
— Да-да, все в порядке. — Она постепенно приходила в себя после пережитых событий. — Что это было? Господи, что это было?!
Отец не слушал.
— Я их не чувствую. Совсем не чувствую.
Он начал стягивать перчатки.
Его жалоба придала Магде сил. Она выпрямилась и покатила коляску к огню, который уже полыхал вовсю. После пережитого Магда все еще чувствовала страшную слабость, но какое это сейчас имело значение? А как же она? Почему она всегда на втором месте? Почему всегда должна быть сильной? Хоть бы потерять сознание, чтобы кто-нибудь о ней позаботился, стал бы за ней ухаживать, помогать… Усилием воли она прогнала эти мысли. Дочь не должна так думать, когда отец нуждается в помощи.
— Вытяни руки, папа! Здесь нет горячей воды, поэтому придется воспользоваться теплом от камина.
При свете огня Магда видела, что руки отца стали мертвенно-белыми, как у этого… этой твари. Кисти напоминали обрубки с жесткой грубой кожей и кривыми ногтями. На подушечке каждого пальца виднелись следы гангрены. Неужели это руки отца? Магда помнила, какими изящными они были, живыми, с длинными ловкими пальцами. Руки ученого. Руки музыканта. Казалось, они жили своей жизнью. А теперь превратились в мумифицированную карикатуру.
Согревать руки надо было постепенно. Дома на этот случай у нее всегда был припасен горшок с горячей водой. Резкое падение температуры вызывало у отца спазм кровеносных сосудов в пальцах. Доктора называли это феноменом Рейно. А поскольку действие никотина было таким же, старику пришлось отказаться от любимых сигар. Если же ткани были слишком долго лишены кислорода, если приступы учащались, начиналась гангрена. До сих пор отцу везло: очаги поражения были незначительными, и с гангреной врачи справлялись. Но так не могло продолжаться вечно.
Она наблюдала, как отец, протянув руки к огню, вращает кистями медленно, насколько позволяют больные суставы. Сейчас отец ничего не чувствует — настолько сильно руки замерзли и одеревенели. Но как только восстановится кровообращение, он ощутит нестерпимую боль, как от ожогов.
— Посмотри, что они с тобой сделали! — гневно вскричала Магда, глядя, как пальцы отца постепенно из белых становятся синими.
Отец вопросительно глянул на нее.
— Бывало и хуже.
— Знаю! Но этого не должно было быть вовсе! Что они пытаются с нами сделать?
— Они?
— Нацисты! Они играют с нами! Экспериментируют над нами! Я не знаю, что здесь произошло на самом деле… Все выглядело весьма реалистично, хотя казалось нереальным. Не могло быть реальным! Они загипнотизировали нас, одурманили наркотиками, играли со светом…
— Все это было на самом деле, Магда, — мягко возразил отец с некоторым изумлением, поскольку не сомневался в том, что в глубине души Магда и сама в это верила, только не хотела признаться. — Все это так же реально, как запрещенные книги. Я знаю…
Он скрипнул зубами — кровообращение восстановилось, и пальцы стали пунцовыми. Изголодавшиеся по кислороду ткани теперь наказывали отца страшной болью, выбрасывая скопившиеся в них токсины. Магде казалось, что она тоже ощущает эту дикую боль, настолько часто ей приходилось видеть отца в таком состоянии.
Когда боль немного утихла, профессор снова заговорил, с придыханием, словно выбрасывая слова:
— Я говорил с ним на старославянском… сказал, что мы не враги… сказал, чтобы он нас оставил в покое… и он ушел.
Он поморщился от боли, затем пристально посмотрел на Магду. Голос его звучал тихо и хрипло:
— Это он, Магда! Я знаю! Это он!
Магда не ответила. Она тоже знала.
Глава 15
Замок
Среда, 30 апреля
06 ч 22 мин
Капитан Ворманн решил бодрствовать всю ночь напролет, но не выдержал. Он сел к окну, выходящему на двор, с «люгером» на коленях, хотя очень сомневался, что девятимиллиметровый парабеллум поможет при встрече с тем существом, которое обитало в замке. Однако бессонные ночи, компенсированные лишь кратким дневным сном, подточили силы, и он уснул.
Внезапно капитан проснулся, как от толчка, и не сразу сообразил, где находится. На мгновение ему показалось, что он в Ратенау и сейчас Хельга внизу готовит на кухне яичницу с колбасой, а мальчики уже давно встали и пошли доить коров. Но это был всего лишь сон.
Увидев, что небо светлеет, Ворманн вскочил со стула. Очередная ночь миновала, а он жив. Он пережил еще одну ночь. Однако радость была недолгой. Значит, умер кто-то другой. Где-то на территории замка лежит окровавленный труп, и теперь остается лишь его найти.
Засунув «люгер» в кобуру, он вышел из комнаты. Все тихо. Ворманн сбежал вниз по лестнице, потирая на бегу глаза и похлопывая себя по пухлым щекам, чтобы окончательно проснуться. Едва он спустился на первый этаж, как открылась дверь в комнату, где находились евреи, и в коридор вышла девушка.
Капитана она не замечала. С озабоченным лицом она несла куда-то металлический горшок. В глубокой задумчивости прошла мимо капитана во двор и свернула к подвалу. Ворманн сперва насторожился, но тут же сообразил, что в подвале стоят цистерны со свежей водой и девушка, уже бывавшая здесь не раз, это знает.
Ворманн вышел во двор и стал наблюдать за ней. Было что-то эфемерное в этом зрелище: девушка, освещенная солнцем, идет по вымощенному булыжником двору, окруженному мрачными серыми стенами, со множеством металлических крестов, а над ее свежими следами клубится легкий туман. Похоже на сон… Интересно, а ведь под всеми ее одеждами скрыта неплохая фигурка… Изящная и естественная походка с плавно покачивающимися бедрами ему тоже понравилась. И мордашка вполне симпатичная, особенно хороши громадные карие глаза… Если бы она сняла косынку и распустила волосы, то была бы просто красавицей.
В другое время и при других обстоятельствах ей пришлось бы туго в подобном окружении — пять взводов солдат, изголодавшихся по женскому телу. Но им сейчас не до нее: они боятся темноты и смерти.
Ворманн собрался было пойти за девушкой следом, чтобы убедиться, что ей действительно ничего не нужно, кроме свежей воды, но увидел, что к нему мчится сержант Остер.
— Капитан, капитан!
Ворманн вздохнул и приготовился выслушать новости.
— Ну, кого на сей раз мы потеряли?
— Никого! — Сержант помахал списком личного состава. — Я поименно проверил — все живы-здоровы!
Ворманн не спешил радоваться — он уже обжегся на этом недавно, но в душе у него все же затеплилась надежда.
— Вы уверены? Это точно?
— Так точно! Я проверил всех, кроме господина майора. И евреев.
Ворманн невольно взглянул на окно Кэмпффера. Неужели?..
— Я решил проверить офицеров в конце, — извиняющимся тоном пояснил Остер.
Ворманн кивнул. Он почти не слушал сержанта. Неужели? Неужели жертвой этой ночи стал Эрих Кэмпффер? Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Ворманн никогда не думал, что способен так возненавидеть другое человеческое существо, как он возненавидел Кэмпффера за последние два с половиной дня.
Со смутным чувством тревожного ожидания Ворманн неохотно двинулся к резиденции эсэсовца. Если Кэмпффер действительно мертв, мир станет лучше и чище. А он, Ворманн, как старший по чину после Кэмпффера, уже к полудню уведет отсюда своих людей. Эсэсовцы могут либо идти с ним, либо оставаться здесь и умирать, дожидаясь прибытия нового офицера СС. Но он ни секунды не сомневался, что они тоже охотно уедут.
Если же, паче чаяния, Кэмпффер остался жив, то и это обстоятельство имеет свою положительную сторону: впервые с момента их приезда сюда это будет ночь без смертей. Отлично! Сей факт сильно поднимет моральный дух людей. И возможно, появится крошечная надежда покончить с этим нависшим над ними проклятием.
Ворманн шел через двор, сержант топал следом за ним.
— Вы считаете, это евреи сделали? — спросил Остер.
— Что сделали? — нахмурился Ворманн.
— Ну, что этой ночью никто не умер…
Ворманн остановился и уставился в стену между головой Остера и окном Кэмпффера. Похоже, Остер не сомневался, что штурмбаннфюрер жив.
— Что вы говорите, сержант? Каким образом они могли это сделать?
Остер моргнул.
— Не знаю… Но люди в это верят… Во всяком случае, мои, то есть, я хотел сказать, наши солдаты в это верят. Ведь, в конце концов, до их появления здесь мы каждую ночь теряли кого-то. Может быть, они что-то нашли в тех книгах, которые мы откопали?
— Может быть. — Ворманн открыл дверь в задней секции замка и взбежал на второй этаж.
Интригующе, но маловероятно. Старый еврей с дочкой вряд ли могли так быстро что-нибудь обнаружить. Старый еврей… Похоже, я начинаю излагать, как Кэмпффер, подумал Ворманн. Вот ужас!
Подходя к комнате Кэмпффера, Ворманн дышал как паровоз. «Слишком много ем и мало двигаюсь», — вновь повторил про себя капитан. Он было потянулся к ручке, как дверь распахнулась и на пороге возник Кэмпффер собственной персоной.
— А, Клаус! — произнес он с притворной радостью. — Мне послышалось, что сюда кто-то идет.
Кэмпффер поправил черную офицерскую портупею на груди и кобуру на бедре. Убедившись, что все в ажуре, он вышел в коридор.
— Как приятно видеть тебя в добром здравии, — сказал Ворманн.
Кэмпффер, пораженный столь явной ложью, остро глянул на капитана, потом на Остера.
— Ну, сержант, кто на этот раз?
— Простите, не понял, господин майор?
— Погиб! Кто погиб этой ночью? Кто-нибудь из моих или из ваших? Я хочу, чтобы еврея с дочкой повели к трупу и чтобы они…
— Извините, господин майор, но этой ночью никто не погиб.
Брови Кэмпффера изумленно взлетели вверх, и он повернулся к Ворманну.
— Никто? Это правда?
— Раз сержант говорит, значит, правда.
— Выходит, нам удалось! — Кэмпффер стукнул кулаком по ладони, его распирало от гордости, при этом он стал выше на целый дюйм. — Нам удалось!
— Нам? Не будете ли, дорогой майор, столь любезны объяснить — что именно «нам» удалось?
— Как! Ночь прошла, и никто не погиб! Я же говорил — если мы продержимся, нам удастся одолеть эту тварь!
— Допустим, мы продержались. — Ворманн тщательно подбирал слова. — Но не скажете ли, каким образом? Точнее, что именно защитило нас? Я должен знать точно, и тогда, отдавая приказы, смогу обеспечить повторение этого чуда будущей ночью.
Весь восторг и самолюбование Кэмпффера испарились так же внезапно, как и возникли.
— Пошли навестим этого жида, — буркнул он и, оттолкнув Остера и Ворманна, быстро направился к лестнице.
— Я думал, вы сразу сообразите, — заметил Ворманн, неторопливо следуя за эсэсовцем.
Едва они спустились во двор, как Ворманн услышал женский крик, доносящийся из подвала. Слов разобрать он не мог, но было ясно, что девушка зовет на помощь. Крик стал пронзительней и громче. В нем звучали страх и гнев.
Ворманн кинулся ко входу в подвал. Там, внизу, он увидел дочь профессора — Ворманн вспомнил, что ее зовут Магда, — зажатую в угол между лестницей и стеной. Ее одежда была спущена с плеча, обнажая белую круглую грудь, которую тискал эсэсовец, в то время как девушка яростно колотила его ногами и кулаками, пытаясь вырваться.
На мгновение оторопев при виде этой сцены, Ворманн в следующий миг уже слетел вниз по ступенькам. Солдат, поглощенный своим занятием, даже не услышал его приближения. Стиснув зубы, Ворманн изо всех сил двинул эсэсовца ногой в бок. Это было приятно — дать пинка одному из этих подонков. Но этим Ворманн и ограничился, хотя и с большим трудом.
Эсэсовец взвыл от боли и развернулся, готовый дать сдачи. Но, даже увидев, что перед ним офицер, все еще колебался — связываться с ним или нет.
Ворманну на какой-то момент даже захотелось, чтобы солдат полез в драку, он уже готов был выхватить свой «люгер». Капитан никогда бы не подумал прежде, что сможет застрелить немецкого солдата, но что-то побуждало капитана сделать это, выместить на нем всю свою злость за то, что нацисты сделали с фатерландом, с армией и карьерой самого Ворманна.
Солдат опомнился и замер по стойке «смирно». Ворманн почувствовал, как уходит охватившее его напряжение.
Что с ним творится? Прежде ненависть была ему чужда. Он убивал людей в сражениях, на расстоянии и в рукопашной, но без ненависти. Это было непривычное, выбивающее из колеи чувство, как будто в доме поселился нежеланный гость, от которого никак нельзя избавиться.
Пока солдат приводил в порядок форму, Ворманн смотрел на девушку. Магда уже оправила на себе одежду и поднялась на ноги. Вдруг она шагнула к эсэсовцу и отвесила ему такую оплеуху, что у того мотнулась голова. От неожиданности солдат отступил, споткнулся о ступеньку и не упал лишь потому, что уперся рукой о стену.
Магда сказала что-то по-румынски, причем выражение ее лица и интонация не оставляли сомнений в смысле сказанного. Гордо подняв голову, она прошествовала мимо Ворманна, прихватив по дороге горшок с водой.
Ворманну потребовалась вся его прусская сдержанность, чтобы не зааплодировать. Вместо этого он повернулся к солдату, который разрывался между необходимостью стоять «смирно» в присутствии офицера и желанием разобраться с девушкой.
Девушкой… Почему он называет ее девушкой? Она лет на двенадцать моложе его самого и лет на десять, как минимум, старше сына, Курта, а его он считает взрослым мужчиной. Возможно, из-за того, что в ней есть какая-то нетронутая свежесть, невинность. Что-то, что просто необходимо сохранить как драгоценность. Защитить.
— Ваше имя, рядовой?
— Рядовой Лееб, спецподразделение, господин капитан.
— Для вас в порядке вещей — насиловать женщин, будучи в карауле?
Ответа не последовало.
— То, что я сейчас наблюдал, входит в ваши обязанности здесь, в подвале?
— Она всего лишь еврейка, господин капитан.
Он произнес это таким тоном, словно считал, что сам по себе этот факт позволял ему сделать с девушкой все, что угодно.
— Вы не ответили на вопрос, рядовой! — Ярость Ворманна подходила к точке кипения. — Является ли изнасилование вашей служебной обязанностью?
— Никак нет! — На сей раз ответ прозвучал лаконично, хоть и с вызовом.
Ворманн приблизился к солдату и сдернул автомат с его плеча.
— Вы будете наказаны, рядовой…
— Но я…
Ворманн отметил, что солдат обращается не к нему, а к кому-то, стоящему позади него. Не было необходимости оборачиваться, Ворманн и так знал, кто это, и, не прерываясь, закончил:
— …за то, что оставили свой пост. Сержант Остер назначит вам дисциплинарное наказание… — Ворманн сделал паузу, поглядев в глаза стоявшего наверху Кэмпффера. — Если, конечно, у господина майора нет для вас какого-нибудь особого наказания.
В принципе, Кэмпффер был вправе вмешаться, поскольку каждая группа солдат подчинялась своему командиру и Кэмпффер находился здесь по распоряжению командования. К тому же формально он был старшим по званию. Но в данной ситуации майор ничего поделать не мог. Отпустить рядового Лееба безнаказанным означало простить солдату, что он оставил без приказа пост. Ни один офицер не мог допустить подобного. Кэмпффер оказался в ловушке. Ворманн все прекрасно понимал и собирался извлечь из этого максимальную выгоду.
— Заберите его, сержант, — строго сказал майор. — Я разберусь с ним позже.
Ворманн передал «шмайссер» Остеру, который повел сникшего эсэсовца вверх по лестнице.
— На будущее, — злобно прошипел Кэмпффер, когда сержант с солдатом отошли за пределы слышимости, — я запрещаю вам читать мораль и отдавать приказы моим подчиненным! Они находятся в моем распоряжении, а не в вашем!
Ворманн медленно поднялся наверх. Подойдя вплотную к майору, он яростно бросил ему прямо в лицо:
— Тогда потрудитесь держать своих вонючих псов на цепи!
Майор побледнел при виде такой вспышки нескрываемой ненависти.
— Слушайте, господин офицер СС, — продолжал Ворманн, выплескивая всю свою злость и отвращение, — и слушайте внимательно. Я уж и не знаю, как сказать, чтобы до вас наконец дошло. К разумным словам у вас прямо-таки железный иммунитет. Поэтому на сей раз я попытаюсь обратиться к вашему инстинкту самосохранения — а нам с вами известно, насколько сильно он у вас развит. Вдумайтесь: этой ночью никто не погиб. А единственное отличие этой ночи от всех предыдущих в том, что в замке появились эти двое евреев из Бухареста. Здесь должна быть взаимосвязь. В любом случае, хотя бы потому, что появился шанс, что они смогут найти объяснение происходящим здесь убийствам и способ прекратить их, вы должны держать своих скотов подальше от них!
Чувствуя, что может не совладать с собой и дать Кэмпфферу пинка для ускорения мыслительного процесса, если немедленно не уйдет, Ворманн, не дожидаясь ответа, повернулся и пошел к сторожевой башне. Пройдя несколько шагов, он услышал, что Кэмпффер медленно бредет следом. Капитан подошел к комнате на первом этаже, постучал и, не дожидаясь ответа, вошел. Вежливость, конечно, хорошо, но он собирался поддерживать непререкаемость авторитета своей власти в глазах этих двух гражданских.
Профессор едва удостоил взглядом вошедших офицеров. Он сидел в своей коляске перед столом, заваленным книгами, и потягивал воду из оловянной кружки. Складывалось впечатление, что он не двигался с места и всю ночь просидел в той же позе, в какой его оставили вчера вечером. Ворманн подумал, а двигался ли за ночь старик вообще. Капитан взглянул на кипу книг и отвел глаза. Он вспомнил прочитанный им вчера отрывок в одной из них… о подготовке к жертвоприношению какому-то божеству, чье имя состояло из непроизносимого сочетания согласных. Его передернуло от воспоминания о том, что должно было быть принесено в жертву и как эту жертву подготавливали. Как можно спокойно читать такие вещи — и чтобы при этом не выворачивало наизнанку…
Он оглядел комнату. Девушки видно не было. Вероятно, она сидела в соседней комнате. Помещение казалось меньше, чем двумя этажами выше, где жил он сам. Возможно, из-за сваленных книг и багажа…
— Хотелось бы знать, будет ли повторяться сегодняшний инцидент постоянно, как только мы попытаемся раздобыть питьевой воды? — холодно поинтересовался старик. Лицо его походило на восковую маску. — Будут ли ваши солдаты нападать на мою дочь каждый раз, когда ей понадобится выйти из комнаты?
— Мы с этим уже разобрались, — быстро ответил Ворманн. — Солдат будет наказан. — Он выразительно посмотрел на Кэмпффера, вышагивающего в противоположном конце комнаты. — Могу вас уверить, подобное впредь не повторится.
— Надеюсь, — сказал Куза. — В этих книгах довольно трудно найти что-либо и в более благоприятных условиях. Но работать под угрозой физической расправы… разум восстает и отказывается.
— Лучше пусть не отказывается, жид! — рявкнул Кэмпффер. — Лучше пусть повинуется!
— Мне трудно сосредоточиться, если я вынужден все время опасаться за дочь. По-моему, это вполне понятно.
Ворманн чувствовал, что профессор явно чего-то хочет, причем от него, но никак не мог понять, чего именно.
— Боюсь, с этим ничего не поделаешь, — сочувственно сказал он старику. — Ваша дочь — единственная женщина на военной базе. Мне подобное положение вещей нравится не больше, чем вам. Женщине здесь не место. Хотя… — Ему вдруг пришла в голову отличная мысль, и он повернулся к Кэмпфферу. — Мы можем поселить ее в корчме. Она возьмет с собой пару книг, изучит, а потом обсудит с профессором.
— Исключено! — отрезал Кэмпффер. — Она останется здесь, под нашим присмотром.
Он подошел к сидевшему у стола Кузе.
— А теперь говори, что тебе удалось выудить в этих книгах, отчего прошлую ночь все остались в живых?
— Не понимаю вас…
— Нынче ночью никто не погиб, — пояснил Ворманн.
Ему хотелось увидеть реакцию старика, но на его высохшем, почти мумифицированном лице невозможно было что-либо прочесть. Хотя Ворманну показалось, что веки профессора слегка дрогнули, будто от удивления.
— Магда! — крикнул старик. — Иди сюда!
Дверь в заднюю комнату распахнулась, и девушка вышла. Она уже успела переодеться и как будто пришла в себя после приключения в подвале, но Ворманн заметил, что руки у нее все еще дрожат.
— Да, папа?
— Этой ночью никто не умер! — воскликнул профессор. — Должно быть, сработало одно из заклинаний!
— Значит, все живы? — В глазах девушки мелькнула растерянность, но было в них и что-то другое — мимолетное выражение ужаса при воспоминании о прошлой ночи. Но тут она встретилась взглядом с отцом, заметила его легкий кивок и, видимо, поняла, что он имел в виду. — Чудесно! Интересно, какое именно заклинание сработало?
— Заклинание? — Еще в прошлый понедельник Ворманн лишь посмеялся бы над подобной чепухой.
Все это смахивало на чародейство и черную магию. Но теперь капитан был готов поверить во что угодно, лишь бы и на следующее утро все остались живы. Во что угодно…
— Дай мне посмотреть это заклинание, — потребовал Кэмпффер с загоревшимися глазами.
— Пожалуйста. — Куза протянул ему увесистый том. — Это «О таинственных червях» Людвига Принна. На латинском. — Профессор глянул на эсэсовца. — Вы знаете латынь, майор?
В ответ Кэмпффер лишь скрипнул зубами.
— Стыдно, — сказал старик. — Ну что ж, тогда я вам переведу…
— А ведь ты мне врешь, жид, верно? — Голос Кэмпффера звучал подозрительно мягко.
Но Кузу было не так уж легко напугать, и Ворманн восхитился его мужеством.
— Ответ лежит здесь! — воскликнул профессор, указывая на книги. — Прошлой ночью вы могли убедиться в этом. Я пока не знаю, что за существо обитает в замке, но через некоторое время выясню это, конечно, если мне дадут спокойно работать и не будут мешать. А теперь всего хорошего, господа!
Он поправил очки и решительно придвинул к себе очередной том. Ворманн ухмыльнулся про себя, глядя, как Кэмпффер бесится от бессилия, и, прежде чем тот успел ляпнуть очередную глупость, быстро заговорил:
— Полагаю, сейчас самое лучшее оставить профессора в покое и предоставить ему возможность заняться тем, ради чего он, собственно, сюда и приехал. Не так ли, майор?
Кэмпффер в ярости заложил руки за спину и молча вышел. Ворманн внимательно посмотрел на профессора, затем на его дочь. Они явно что-то скрывают, эти двое. Что-то, касающееся самого замка либо этой смертоносной твари, бродящей ночами по коридорам. Точно Ворманн определить не мог. Да и на данный момент это не имело значения. До тех пор пока его люди живы, пусть тешатся на здоровье своим секретом. Он не очень-то интересовал Ворманна. Но если убийства возобновятся, он потребует полного отчета.
Профессор Куза отложил книгу, как только за капитаном закрылась дверь, и начал растирать пальцы один за другим.
По утрам ему было особенно плохо. Но больше всего болели руки. Каждая косточка, каждый сустав хрустели и ныли, протестуя при малейшем движении. И не только руки, но все суставы вообще. Подъем с кровати и посадка в инвалидное кресло каждый раз стоили ему нестерпимой боли в пояснице, коленях, локтях, плечах и запястьях. И только к полудню, после приема двух доз аспирина и при наличии кодеина, боль становилась более-менее терпимой. Иногда старику казалось, что в теле его не осталось плоти и крови и теперь оно словно механическая игрушка, забытая под дождем и безнадежно заржавевшая.
Вечно пересохший рот также доставлял массу неприятностей. Врачи сказали, что «для больных склеродермой характерно значительное сокращение секреции слюнных желез». Они говорили об этом спокойным деловым тоном, но жить с языком, больше похожим на кусок гипса, совсем невесело. И профессор вынужден был часто пить воду, иначе голос его скрипел, как песок под ногами.
Но каждый глоток тоже был сущей мукой. Вода с трудом проходила в глотку. А о пище и говорить не приходится. Приходилось пережевывать каждый кусок до боли в челюстях, чтобы он благополучно добрался до желудка, не застряв по дороге.
Не жизнь, а каторга. Кузе зачастую приходила мысль покончить со всем этим, но таких попыток он ни разу не предпринял. То ли потому, что не хватало мужества, то ли, наоборот, хватало мужества жить на предложенных условиях. Он и сам толком не мог понять.
— С тобой все в порядке, папа?
Профессор посмотрел на дочь. Она стояла возле камина, скрестив руки и вся дрожа. Но не от холода. Он понимал, что ночной визит для нее не прошел бесследно и она практически не спала. Впрочем, он тоже. А потом еще этот эсэсовец, который напал на нее в нескольких шагах от их комнаты.
Дикари! Чего бы он не отдал, чтобы увидеть их всех мертвыми — не только этих, в замке, но каждого вонючего нациста, покинувшего пределы своей страны! Да и в самой Германии тоже! Так хотелось найти способ уничтожить их всех до того, как они уничтожат его. Но что он мог? Старый ученый-калека, с виду глубокий старик, не способный даже защитить собственную дочь, что мог он сделать?
Ничего. Ему хотелось кричать, ломать, рушить стены подобно Самсону. А еще ему хотелось плакать. В последнее время он часто плакал, несмотря на то что не было слез. Мужчине не к лицу плакать. Но какой он теперь мужчина!
— Со мной все в порядке, Магда. Не хуже и не лучше — как обычно. А вот за тебя я волнуюсь. Тебе здесь не место. Любой женщине здесь не место.
Она вздохнула:
— Знаю. Но мы не можем отсюда уйти без их разрешения.
— Ты всегда была преданной дочкой, — проникновенным тоном сказал профессор.
Магда действительно была любящей и преданной дочерью. Сильный характер не мешал ей повиноваться воле отца. Он не знал, чем заслужил такую прекрасную дочь.
— Я имел в виду не нас, а только тебя. Я хочу, чтобы с наступлением темноты ты покинула замок.