Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Юрьенен Сергей

Сделай мне больно

Сергей Юрьенен

Сделай мне больно

Роман

In memoriam

австро-венгерского деда

(Средняя Европа - СССР, ГУЛАГ)

Душа, ты рванешься на Запад,

а сердце пойдет на Восток.

Юрий Кузнецов,

Русский узел

All is in order within this house.

Terence Sellers,

The Correct Sadist?

Александр еще раз приложил ладонь к груди и навсегда оставил дом, где сохранился маузер.

В чужой стране ему было неплохо - хотя и не без риска, как в данном случае. Учтивый гость, он несколько часов не поднимался с собственных ног; ел же, соответственно, рукой - зачерпывая плов и отжимая жир сквозь пальцы обратно в казан. Тогда как еще в Душанбе главврач Таджикистана Фридрих Адольфович (который за бутылкой доверил Александру замысел о возвращении на историческую родину, \"вернее, в то, что от нее осталось - в ФРГ\") предупреждал: \"Подбрюшье сверхдержавы чревато-с, молодой человек. Коррупцией вас не возьмут, я вижу по глазам. Но бойтесь гельминтозов - бич тех долин!\"

Вдоль улицы осыпались гранатовые деревца. Над крышами таяли кизячные дымки, и было по-предвечернему безлюдно. У чинары за околицей, нажевавшись зеленого порошка под русским названием \"сухой коньяк\", пребывали в малооправданной нирване старейшины рода, среди коих один выделялся ярчайшей рыжей бородой: резиновые галоши на босу ногу, драные халаты, грязные чалмы. Гость кишлака, он церемонно раскланялся со стариками, в последний раз подержав руку на сердце.

У перекрестка, стоя на пяти ногах, задумался о чем-то черный ослик. Пошерстив на ходу его горячее острое ухо, Александр посмотрел со дна долины на солнце.

Наколовшись на западе, оно пылало напоследок в немой истерике.

Он вышел на дорогу и погнал свою длинную тень в город Энергетик побочное образование всесоюзной ударной стройки. Здесь, в ущелье, строили плотину ГЭС - самую высокую в Азии. Стройка была, что называется, приоритетная: сам Брежнев посетил. В соседней долине тысячелетнее кладбище уже было затоплено, а в этой от цветущих кишлаков остались лишь карьеры с выбранной землей.

Такой же ямой станет и этот, последний, где, поджав ноги, Александр сидел с просвещенным местным человеком по имени Абдулло, отцом двенадцати детей, машинистом ЭКГ - тяжелого экскаватора - и владельцем двух, на взгляд гостя, не очень совместимых наследственных вещей: Корана и Маузера 96. Популярная такая модель во времена басмачества - с квадратом магазинной коробки и длинным стволом. Обсуждался вопрос - что делать в перспективе ямы? Застрелиться - это здесь, согласно Абдулло, не принято. Не подобает умирать душе иначе, как с дозволения Аллаха. Но велено душе сражаться на пути Аллаха с теми, кто преступает против вас. Стало быть, надо убивать товарища Москвина - начальника строительства. Убивать? А вот из этого - и был развернут маузер. Гнуснее технократа, чем товарищ Москвин, Александр не встречал; однако, как умел, отговорил отчаявшегося машиниста. В разбухшую записную книжку, о которую сквозь нагрудный карман сейчас стучало сердце, был занесен компромиссный итог беседы, почерпнутый из Корана: \"Но как день из ночи, Аллах выводит из мертвого живое...\"

Вдоль дороги тянулись мрачные карьеры, и в Аллаха, положа руку на сердце, Александру не верилось.

Момент затишья стоял в долине. Дневная смена на плотине кончилась, ночная не началась. Утратив свою тень, он поднимал улегшуюся пыль, которая повисала за ним шлейфом. По левую руку призрачно возник завод железобетонных конструкций. С другой стороны белел отвесный утес, у подножия которого множество камней снова обратили внимание Александра своим явно неслучайным расположением. Кое-где между ними были воткнуты таблички.

Он оставил дорогу и поднялся к подножию.

Это было кладбище. Дощечки были натыканы вместо крестов. Он сел на корточки. На камнях имена были выписаны масляной краской, а на дощечках просто послюнявленным химическим карандашом: Иванов, Петров, Сидоров...

Женских не было. Но не это поразило, а возраст покойников. Их юность. Под камнями, под суглинком азиатским разлагались русские парни - все до одного моложе Александра. Он стал записывать фамилии, но их было слишком много. \"Трудовой фронт\" здесь отнюдь не только газетное клише. Ограничившись этой заметкой, он поднялся, постоял, перекрестился и вернулся на дорогу.

Перед входом в Энергетик он разминулся с \"Волгой\" легкого на помине начальника строительства. Лобовое стекло новенькой машины было в трещинах рикошет камней, стреляющих из-под колес. Пристегнутый ремнем безопасности Москвин - яйцевидная голова и лицо римской статуи - смотрел прямо перед собой. Осторожничая в виду неровностей, шофер вывозил этого фанатика прогресса под сень струй - в огороженный и охраняемый милицией оазис, который местные низы, конечно, называли \"Дворянским гнездом\". Туда им переместили тень, пересадив деревья из уничтоженных кишлаков. Место под солнцем в этом адском пекле каждый мог найти, а вот тени здесь жизненно не хватало. Не говоря о том, что воздух товарищ Москвин загрязнил в сорок раз выше допустимой нормы: добыты на него и эти данные.

Над Энергетиком, на восточном окоеме долины, засветился выписанный лампочками профиль огромной лысой головы с лозунгом под ней: \"...ЛАВА ПАРТИИ!\"

Электричества на идеологическую работу здесь не жалели, но налицо был дефицит \"лампочек Ильича\".

Карьеры, свалки и бараки скрылись за блочные дома главной улицы конечно, тоже Ленина. Трудящиеся за окнами ужинали и выпивали. К месту проживания на центральной площади Александр подходил в свете аргоновой вывески. В этой Богом забытой дыре она полыхала синим огнем на трех языках: МЕХМОНХОНА-ГОСТИНИЦА-HOTEL.

Дежурная окликнула:

- Товарищ Андерс! Телеграмма вам.

Он вернулся к стойке, закурил и мизинцем разорвал бумажную перепонку. Прочитал текст и посмотрел на девушку. Это была азиатка, перекрасившая себя в рыжий цвет.

- Уезжаете?

Он кивнул.

- В Душанбе?

- Нет.

- Домой в Москву?

- Еще дальше.

- Уж не в Париж ли?

- В Венгрию.

- Не может быть!

Он показал телеграмму. Что отъезд поезда Дружбы назначен на 21-го апреля.

- Везет же некоторым! - В сердцах она защелкала на деревянных счетах. - Тем более что венгры - любимый мой народ.

- Вы их знаете?

- Не знала бы, не говорила.

- А откуда?

- Вот журналисты... Ну, знакомый был. В Душанбе мне повстречался. Нападающий из сборной по водному поло. Венгры, они на наших смахивают. Скуластые, чернявые и смуглые. Но будут покультурней. Европа! Прилетели, всухую разгромили, сердца поразбивали и домой. Адресок, между прочим, оставил. Приезжай, говорит, в Будапешт, он красивей Парижа. Конечно бы, поехала, только кто меня пустит? А вам вот и на цифры везет... Двадцать один с вас рэ.

Окно он не закрывал, и книга на столе снова покрылась слоем белой пыли. Это был \"Коран\" в переводе Крачковского. Из местной библиотеки, которая уже закрылась. Гостиничным полотенцем он обтер черный том и спустился. Крашеная мадьярофилка возвращать за него книгу не захотела, но сказала, где живет библиотекарь Зина. Он пересек площадь и в темноте за домами вышел на свет женского общежития - последнего здания перед горой.

Ему открыла азиатка - маленькая, как подросток. Зина была дома, но в данный момент занята. Его привели на кухню. На подоконнике в стеклянной баночке стоял колючий букет - из игл дикобраза. На столе развернутый номер \"Иностранной литературы\", пепельница с окурками и бутылочка лака для ногтей. \"Вы садитесь\". С \"Кораном\" в руках он сел на табурет. Но тут же и отпрянул - стена за ним тряслась. Девушка улыбнулась: \"У Зины парень... Вы думали, землетрясение?\" Шелковый узбекский халат на ней был перетянут в талии. Она села нога на ногу и задернула колено. Она была босиком. Миниатюрные ступни. Похожая на китаянку, она оказалась учительницей русской литературы. \"А вы, я знаю: журналист из Москвы. Надолго к нам?\" - \"Завтра улетаю\". - \"Так быстро? Жаль. Не узнаете, как живет здесь молодежь\". - \"А как она живет?\" - \"А так, как лично я не могу\", - обращала выразительные свои глаза Гульбарг (но можно Гуля) на стену, за которой ухала, оказывается, не только библиотекарь Зина, проваливаясь под напором проходчика Аслама, но и еще две пары на панцирных сетках. \"Уж лучше, сказала Гуля, - заниматься онанизмом\". Стилист, он был шокирован не только откровенностью. Конечно: сексологию мы изучали не по Фрейду; все же словесница должна бы знать, что в девичьем ее случае уединенная активность к ветхозаветному Онану и богоборческим его извержениям отношения не имеет. \"Мастурбацией, - поправил он, не акцентируя. - А на отдельную квартиру есть надежды?\" - \"Ха! К климаксу, возможно, и дадут... Но и отдельная проблему не решит\". - \"А что решит?\" - \"Не знаю, - сказала Гуля, вынимая из шкафчика бутылку узбекского портвейна. - Немного нежности, быть может?\"

Через час у себя в номере Александр отмывал ее кровь, надеясь, что не девичью. Зеркало, в которое он избегал смотреть, отражало его насупленное лицо. Конечно: какое дело нам до радостей и бедствий человеческих? нам, странствующим по казенной надобности? И все же было нехорошо. Паршиво. А Душанбинской фабрики \"Памир\" и вовсе гнусен. Отбросив окурок, зашипевший в раковине, он влез в ванну и опустился по горло. Даже нетронутое солнцем тело его как-то посмуглело, а уж руки - черны были по локоть.

Стройка грохотала по ночам, и по привычке заснул он в ванной, где было тише. Прямо на эмалированном дне.

В семь утра на главной площади, где между плитами росла трава, а бетонные чаши цветочных клумб были превращены в гигантские пепельницы, Александр поднялся в автобус и страстно попросил Аллаха, чтоб тормоза не отказали на перевале с названием, в котором слышалось ему нечто гулаговское: Чермозак.

Путешествие за границу началось.

В Душанбе вокруг здания аэропорта таджики в ожидании местных рейсов дремали лежа в тени ограды летного поля. Укрывшись за выгоревшими кустами, два-три пассажира, подстелив вытертые коврики, творили намаз. Один старик, накрывшись полами халата, лежал в галошах и подштанниках в замусоренном фонтане - прямо на солнце.

После полудня Александр оторвался от взлетной полосы столицы Таджикистана. Рейс обслуживал местный экипаж - пилоты, стюардессы и неулыбчивый человек, одиноко сидевший в хвосте. На нем была аккуратная голубая рубашка с короткими рукавами, а между ног расстегнутая кобура: чтобы без промедления всадить в затылок пулю возможному угонщику.

Вознесясь над вершинами самых высоких гор, Александр расщелкнул ремень и откинулся в кресле. Закрыл глаза и снова вверил себя чужому Богу. Не то, что был такой уж трус. Но ценность жизни вдруг возросла. До слез обидно разбить ее об сверхдержаву, не побывав ни разу за пределами.

Самолет взял курс на столицу СССР.

Там, в Москве, все это и началось - еще в январе.

В писательском клубе, куда, по праву новопринятого члена Союза писателей, захаживал Александр - с любопытством, еще не всецело побежденным отвращением. С тех пор, как он оставил свое литературное подполье и вылез в \"мир людей\", где стал отчасти даже преуспевать по принятым стандартам, возникло у него и начинало становиться уже привычным чувство изнурительной истомы - как накануне рвоты. Этому сопротивлялся он, как мог, считая за симптом инфантилизма и неготовности к доставшейся ему реальной жизни - как она есть.

Однажды Александр, скрывая обозначенное состояние под затененными стеклами очков и латами своей всецело западной одежды, находился в клубном кафе. За одиноким своим \"эспрессо\" он, как и все здесь, курил сигарету за сигаретой.

Какой-то персонаж подошел со своим кофе к его столику и, испросив разрешения, сел. Человек был более чем скромно одет. Лицо его, выбритое отечественным лезвием \"Спутник\", уже защетинилось и было несколько землистым от явной суеты и недосыпа.

- Комиссаров, - сказал он просто. - Новый ваш инструктор по молодой литературе. А вы ведь Андерс?

- Андерс, - ответил Александр.

- Фамилия своеобычная.

- Да и у вас.

- И не говорите! - согласился человек по фамилии Комиссаров. - Из-за слова \"комиссар\" приобрела специфическое значение. А на самом деле никакого отношения! Ни к наганам, ни к черно-кожаным курткам, и уж тем более к троцкистским - скажем так - носителям всей той конкретики. Н-ничего общего. Стародавняя российская фамилия... Тогда как ваша указывает где-то на норманнское происхождение?

Александр смутился:

- Вот именно: где-то...

Стопроцентно русским генезисом, столь важным в кругах этой их литературы, он похвастаться не мог. Но неожиданно это поставлено было ему даже в заслугу:

- А говоря иначе, на варяжское?

Из норманнского племени варягов, по преданию, происходили русские князья. Вот с этой точки зрения Александр настолько о себе не думал, что слегка поперхнулся своим \"эспрессо\".

А Комиссаров, отхлебнув из чашечки, сунул руку в карман своего пиджачка советского покроя и вынул оттуда вместо ожидаемой пачки, одну лишь сигарету, слегка погнутую. Глядя, как он потрясает спичечным коробком перед тем, как извлечь спичку, Александр осознал природу расположенности к этому человеку. Не этой, не столичной, тем более не клубной реальности был человек продуктом. Кругом все были одеты с тщанием, с тщеславием и в заботе об укреплении эго, а этот Комиссаров кое-как. Причем, не только к своей наружности, но и к сокровенному себе относился с альтруизмом - судя по утомленной озабоченности как бы военно-полевого лица - твердо очерченного, с вороненым отливом скул, впалых щек и надежного подбородка. Наружность провозглашала - что бы это в наши дни не означало - некий идеализм.

Пустив в сторону дым скверной сигареты, Комиссаров сказал:

- Я вот к чему. Хотите съездить в Венгрию?

С отсутствием и тени задней мысли утомленные глаза смотрели на Александра, который из всех вариантов ответа выбрал интонацию наименее заинтересованную:

- Отчего же? можно.

- Где-то по весне. Сезон подходит?

- Вполне.

- Дело в том, что нам спустили к исполнению. Под юбилей событий отправить к венграм поезд Дружбы. Столичной молодежи. От каждого района по группе, и вдобавок, чтобы не в грязь лицом - ну как бы элитарную. Творческую. Вот ее и формирую. Все жанры вроде бы уже представлены, а с литератором проблема.

- Их две тысячи в Москве.

- Со средним возрастом под семьдесят? Да их пора душить подушкой во имя возрождения родной словесности. А вы ведь самый молодой в столице. Я давно за вами наблюдаю. И не только как за автором. Молчите выразительно, и я бы сказал, содержательно. На собраниях в ЦДЛ. Невооруженным глазом видно: человек серьезный, с ним работать и работать... - Инструктор по молодой литературе посерьезнел. - Итак! Я вас включаю в список. Стоить будет восемьдесят рэ, вторую половину платит профсоюз. По силам? Тогда готовьте характеристику.

- Какую?

- А на выезд. Политически подготовлен, морально выдержан... Стандартную. Только чтобы с формулировкой: Рекомендуем к поездке в Венгерскую Народную Республику.

По совету динамика Александр посмотрел в иллюминатор. Горы кончились, но они еще были в Азии. Под крылом Аральское море сверкало ртутью, широко и влажно сияя берегом. \"Гибнет наше море\", - сказал за спинкой кресла таджик. Сосед его отозвался: \"У нас, в Эстонии, думаете, лучше?\"

Оба говорили по-русски, каждый со своим акцентом...

Империя!

Ежемесячник, где работал Александр Андерс, имел в патриотически настроенных кругах космополитическую (то есть, дурную) репутацию за то, что печатал не только русских авторов, но главным образом иноязычных - из \"республик\". В переводе. Радиус действия был у этого толстого журнала всесоюзный и назывался он \"В Семье Единой\" (сокращенно: \"ВСЕ\"). Попал туда Александр не потому, что был таким уж страстным поборником \"дружбы народов\" в лоне \"семьи единой\", а скорее, в силу своей фамилии. Из-за нее другие журналы, наблюдавшие чистоту редакционных рядов, в трудоустройстве ему отказали. А \"ВСЕ\" - напротив. Взял.

\"Анатомия - это судьба\", - прочел университеские годы Александр у Фрейда. О том, что судьбой способна обернуться и фамилия, мать предупреждала его еще в шестнадцать лет, когда он получал свой внутренний паспорт. \"Не понимаешь ничего! - сердилась мать. - Возьми я тогда, в тридцать седьмом, фамилию твоего отца, ты бы и не родился вовсе. Отправили бы вслед за ним, как дочь врага народа, и поминай, как звали. Иди и запишись Гусаров. Все дороги перед тобой открыты будут!..\" С острым чувством унижения он пообещал ей записаться на фамилию отчима, но в паспортном столе милиции раздумал и остался тем, чем был: сыном погибшего в канун его рождения отца. Последним представителем эмигрантов из ниоткуда, когда-то возлюбивших империю Российскую и взявших курс на Петербург.

Сто лет спустя от предприимчивого рода этих паломников в страну Востока не осталось никого, кроме Александра - литератора хотя и русского, но с первых шагов на поприще попавшего в \"космополиты\" и обреченного на журнал \"В Семье Единой\" (\"ВСЕ\").

К нему там, кстати, относились хорошо. Настучав в редакции характеристику на самого себя (\"политически выдержан, морально устойчив\"), он без проблем получил первые рекомендации для зарубежной поездки - ячеек профсоюзной и комсомольской. Однако Главный, о братской Венгрии услышав, внезапно впал в истерику с дрожанием рук, с непопаданием фильтра сигареты \"Новость\" в мундштук и с востребованием у секретарши Тани капель Зеленина после визита сотрудника.

- Не подписывает?

- Нет.

- Чем мотивирует?

- \"Они по заграницам разъезжают, а мне в Энергетик некого послать\".

- Да уж, разъезжают, - сказал начальник отдела Бовин (он же парторг журнала). - Сам так после своего Цейлона еще не обесцветился... Но ничего. Отхлынет. Старые большевики - вот те специалисты мордой об лавку. А он-то как раз подпишет. Это я знаю причину. Это Булат ему отказал. Туда ведь, в Энергетик, как в песне: только самолетом. А Булат не летает. Ты не знал? Не летает Булат.

И Главный подписал. Потому что Александр не был анемичным существом противоборствующего пола с внебрачными детьми и внеурочными регулами - как не имел по молодости и сердечной недостаточности. Потому что, все зная про \"Аэрофлот\", Александр тем не менее летал. Потому что перед Венгрией - пока суд да дело - обязался он посетить Энергетик и его всесоюзную ударную стройку и написать о героях интернационального труда.

Следующей рекомендательной инстанцией был райком ВЛКСМ. Выездная комиссия там собиралась по пятницам и под началом первого секретаря. Этот крутолобый босс иногда посещал в писательском клубе собрания литераторов, еще не вышедших из комсомольского возраста, - поэтов, в основном. Во весь голос требовал он от \"тихих лириков\" немедленной политотдачи, неизменно срываясь на непристойные вопли: \"Всех вас на БАМ загоню!\" У себя же в епархии, согласно Комиссарову, \"превышал по части орального секса\", круто склоняя подвластных комсомолок к своей перманентной зрекции - побочному эффекту синекуры. На комиссию Александр шел с известным замиранием. Однако райкомовская трудовая неделя с ее эрекциями и гратификациями завершалась, и там, в растленной атмосфере, в полуподвале, его дело за красным столом решилось мгновенно. Первый секретарь и не взглянул на него, передоверив одной из сотрудниц выездной вопрос, единственный (на который Александр тут же и ответил: \"Янош Кадар\"), после чего характеристика переместилась из одной папки в другую, а в понедельник он уже получил ее на руки - с печатью и личной подписью эротомана.

Оставалось взять райком КПСС с выездной его комиссией - стальной когортой \"старых большевиков\". На эту комиссию его обязан был сопровождать парторг первичной рекомендательной инстанции - журнала.

- Пробьем! - вселял оптимизм Бовин. - Ну, что сенильные мозги способны противопоставить? Допустим, фамилия насторожит. А мы им скажем: наша эта фамилия! Многонациональной России нашей, коей неотъемлемой частью является многострадальное карело-финское меньшинство, чухна и лопари, откуда, запомни, вышел твой дед, путиловский рабочий, стихийный большевик, который видел Ленина, а может быть, и Зимний брал... Не брал? Ну, может, Учредительное собрание там разгонял?

- Какое там! - печально-честно отвечал на это Александр. - В то время прапорщик \"до победного конца\" сражался с австро-венграми за Единую и Неделимую. За что Чрезвычайка питерская и сунула его потом в \"Кресты\"...

- Недоказуемо за давностию лет! Стихийного большевика проглотят! Архивов никто не станет поднимать, тем более что их, скорее, уже нет... А что еще? Излишне молод для условий заграницы? Пусть только заикнутся - уж тут мы им приложим по съемным челюстям. Что партия, мол, учит проявлять заботу по отношению к молодой, к тому же творческой интеллигенции, ожидая еще более высоких от нее свершений, а что же мы, товарищи? Когда еще французом сказано: \"Загранпоездки формируют молодежь\". Неужто ее до старости держать нам в камере обскура?.. Нет-нет, не так! Похерить. Обстоятельно и солидно: что как раз и нужно поддержать молодого и растущего бойца идеологического фронта в стремлении расширить духовный кругозор хотя бы до пределов социалистического содружества. Как сказано народом: путешествия формируют молодежь. И в данном случае поездка лишь на пользу в деле формирования будущего коммуниста, которому, по примеру дедов и отцов, еще предстоит проявить себя в условиях все обостряющейся борьбы идеологий и систем. Ничего, он им выдаст! К стенке припрет - их же догмами. Слова сами придут, а вместе и напор необходимый, потому что в данном случае цель бескорыстна и, как в 60-е, чиста, а ко всему вдобавок знал Бовин, что антисталинская глыба его тела, распирая кожаную куртку не только нажитым в застое животом, но и в плечах, еще не сдавших, биополем своим агрессивным усугубит неотразимую аргументацию. У, пауки... Но мы с тобой их не боимся. Задавим!

Сдав голубой пластмассовый подносик с остатками авиапищи, Александр шершаво потерся щекой о смятый подголовник и снова закрыл глаза. Во сне он пересек по воздуху отмеченную магнитофонным гидом границу Азии с Европой.

Над Сталинградом, объявленным торжественно и громогласно, он, весь в испарине, вернулся к бытию, но не успел. Шторку иллюминатора заклинило сбоку, и Волга, первая река Европы, и город ее герой - остались позади, а жаль.

Но тут же вспомнил: предстоит Европы река вторая и город Будапешт.

* * *

В канун отлета Александра в Азию их вызвали в райком КПСС.

В ожидании схватки подпирая стену райкома, Бовин не без сожаления взирал на беспартийного сотрудника. Нет, не сумеет само защититься. Не перебродил. Не до конца преодолел бит-хиппнические установки. Силовые отношения ему, понимаешь ли, не по душе. Руки за спину убирает, готовый и вторую щеку подставить. Нет, дорогой! Подхватывать это их дреколье. Выворачивать эти их булыжники, коими спокон веку побивают они излишне щепетильных интеллигентов. И в бой! И напролом! За другие цели, но теми же средствами, действенность которых, черт возьми, доказана всем опытом развития. Нет, с кулаками - вот с такими! - должно быть добру...

Из кабинета вышла пара мужчин \"от станка\" - низколобых, старательно одетых и озабоченных.

- Бенилюкс!.. - сказал один в сердцах. - Ну кто ж, блядь, знал, что это не один хер, а целых три?

- С книгой, с картой надо было проработать, - укорил другой.

- А хер с ним! Не подпишут, поменяю на Соловки. Там красотища, говорят. Так как? Пойдем, как говорится, с горя?

- Давай...

И незадачливая пара удалилась в перспективу бутылки.

Бовина и Александра пригласили с юмором:

- Пожалуйста, \"на ковер\"!

\"Т\"- образный стол для разнообразия был накрыт зеленым бильярдным сукном. Вдали и во главе - первый секретарь райкома Вырубов. Видный мужчина - о таких говорят. По флангам - клещи \"большевиков\", готовые сомкнуться. Бескровные, морщинистые лица, слуховые аппараты, трости и даже костыли. Пиджаки штатские, но с тяжелыми рядами боевых медалей и орденов...

- Присаживайтесь, товарищи.

Они сели.

Вырубов зачитал характеристику.

- Рекомендуется к поездке в Венгерскую Народную Республику, - закончил он. - Прошу вопросы к соискателю.

\"Большевики\" были не лыком шиты. От делать нечего на персональных пенсиях, они поднаторели в своей общественной специальности экзаменаторов по странам мира. Но и Александр - готовился к наихудшему.

Сначала был вопрос по истории Венгрии. Александр обрисовал - с девятого века и в общих чертах. Появление на дунайской равнине мадьяров беглого племени с Урала. Принятие христианства. Династия Арпадов - первых королей. Владычество Габсбургов. Восстания и войны за независимость (с Россией в том числе). Австро-Венгерский период. Буржуазно-демократическая революция. Затем сто с лишним дней \"красной республики\", закончившихся периодом авторитарного регентства адмирала Хорти. После чего фашистский режим Салаши, от которого страну освободила Советская Армия... \"А именно, уточнил ветеран, - маршалы Толбухин Федор Иванович и Малиновский Родин Яковлевич... Верно. А затем?\" - \"Социализм\", - ответил Александр. Старики переглянулись. Удовлетворенные - как показалось. Но уточнивший ветеран звякнул тяжестью орденов на перекошенном пиджаке и стукнул в пол обрезиненным костылем: \"Венгерские события... Что можете по этому вопросу?\" - \"То было серьезное испытание\", - сказал Александр. \"Так... Почему?\" - \"Ну... Создалась угроза советско-венгерской дружбе. Но дружба, добавил он в ответ на кашель со стороны Бовина, - дружба победила...\" - \"Не дружба! - пристукнул костыль. - Победил министр обороны маршал Жуков! Георгий Константинович спас нам Венгрию. Последний подвиг во славу Родины. Он с Будапештом взятие Берлина в 45-м повторил. Не знаете? Арпадов знаем, а своих Гераклов нет!..\" Ветеран сердито умолк, но вскоре вновь прорвался без повода, поскольку Александр давал характеристику политического устройства страны... \"Дружба! - рявкнул он. - Как мы без Сталина остались, мадьяры сразу обнаглели. Начали невинно. С претензий за фруктовые деревья. А потом потребовали вывести войска! Австрией, понимаешь ли, себя возомнили!\" На это первый секретарь райкома Вырубов заметил, что ну не будем настолько уж влезать... Костыль пристукнул: \"А надо, товарищ Вырубов! Прививать им государственное мышление. А то заладили все, как один: \"Дружба, дружба...\" А не мешало бы взглянуть и стратегически\".

При этом слове вдоль зеленого стола судьбы прошел сочувственный перезвон медалей, и Александр почувствовал всю зыбкость своего проекта... Костыль спросил в упор:

- Зачем нам Венгрия?

Запинаясь, Александр стал произносить такие слова, как \"соцсодружество\", как \"СЭВ\", вдруг вспомнил об автобусах \"Икарус\", овощных консервах \"Глобус\" и яблоках \"Ионатан\"...

- При чем тут яблоки - тем более \"Натан\"? Мы не могли, не можем и не сможем отказаться от кровного и завоеванного. Вы человек, мы видим, пороху не нюхавший, а жаль. Есть два понятия у нас. Одно - Престиж. Другое же Плацдарм. А вы нам: фрукты-овощи!..

Орденоносцы закивали.

- Я возражаю! - глыбой поднялся Бовин. - Товарищ первый секретарь! Мы не в Генштаб пришли - в партийный дом! Давайте говорить по существу.

- Давайте. - Первый секретарь покосился на характеристику. - Товарищ Андерсон, а вас мы не задерживаем.

Дверью заткнув шум голосов, Александр оказался в коридоре. Лицом к очереди.

У него спросили что-то, он не понял.

- Оформляетесь куда? Если, конечно, не секрет.

- Венгрия.

- И такие страсти?! Что ж с нами будет? Нам же в ФРГ...

Александр заложил руки за спину и вдавился в стену ладонями. Взрослых людей тут лихорадило, как перед приемным экзаменом в университет; фальшивая бодрость, потирание рук, обтирание ладоней о брюки, боязливая оглядка, завистливая вскидчивость: неужели этот сдал? Абитуриенты, да и только. С той разницей, что вместо школьных учебников потные руки теребят брошюры массовых изданий \"Политиздата\" и массируют трубочки проштудированной \"Правды\"; то одна, то другой вдруг отскакивает и, самоуединяясь в сумрачности коридора, принимается листать-листать-листать проработанные с карандашом странички: такому из группы непременно говорит: \"Перед смертью не надышишься!\" - как бы в шутку, но наглядно при этом беспокойство за себя, за недоученное политическое знание, которое вот этот беззастенчивый доглядчик в сей момент, быть может, восполняет, в результате чего - кто знает? - именно он наверняка и сдаст... Тревога охватывает группу, и вот уже кто-то подает слегка смущенный голос: все-таки надо глянуть, а то фамилия, понимаете, выскочила - ну, этого самого, который у них там в Сан-Марино Генеральный секретарь... еще две женщины, расплющившись о стену, ожесточенно спорят вот на этом фоне, как в смысле ударения будет правильней: развитый или развитой? Эти не в Сан-Марино, но Александр уже знал, что даже в соцстрану политэкзамен не формальность. Бовин возник, как из бани:

- Считай, Хунгария в кармане!

- Подпишут?

- Первый мне пообещал. Чего-то он решил, что ты еврей. Но я разубедил. Поднявшись на высоты, которые и Геббельсу не снились. А ветеран тот, кстати, был не против лично тебя. Просто Будапешт у него незаживающая рана. В Сорок Пятом брал его большою кровью, но живым вернулся. А через одиннадцать лет там у него сын-танкист сгорел. В огне восстания. Вот так, мой дорогой. С тебя бидончик пива. Жар демагогии залить...

В заведении по соседству с райкомом оказалось \"Двойное золотое\".

- О, как их ненавижу! - простонал Бовин после первого стакана, выпитого залпом. - В 56-м вот эти же меня из университета вышибли в большую жизнь. С волчьим билетом!

- Что, за Венгрию?

- Я не рассказывал? Спроси при случае, в деталях расскажу... Нет, за Дудинцева Володю. Эх, дорогой: жизнь коротка, конфликт же с обществом извечен. Знаешь? Не хлебом, конечно же, единым, но вступай-ка ты в КПСС. А? Серьезно говорю. Быть беспартийным некрасиво. Не поднимает ввысь с колен. Незрело. Инфантильно.

- А что есть зрелость?

- Компромисс! Включение в систему. Еще Гегель говорил. Надеюсь, Гегель для тебя авторитет?

\"Все сущее - разумно? - подумал Александр. - Ебал я Гегеля\".

- Авторитет Кьеркегор.

- Тут я не Копенгаген. Не знаю... - Бовин выдул еще стакан. - Не ебал! А знаю, что эпоха франтирёров еще до Гегеля прошла - с немецкими романтиками. Постфактум говорю тебе: лишь присоединившись, и только так, ты обретешь свободу. А там вперед и вверх - и ты недосягаем! И вся система работает на тебя. Один немалый человек, оч-чень, поверь, влиятельный, мне говорил недавно: кризис жанра у нас сейчас такой, что интеллектуальный молодой мужик наверх пойдет немедленно. Свечой! Ни бойся, не мутируешься, посмотри на меня: собой останешься... но как вокруг все упростится! И больше не придется стоять Кьеркегору перед тарантулами вроде этих... И цели подрывные, если есть у тебя на уме, осуществить единственно возможно изнутри. Вступай, вступай, Киркегард! Партийный мой наказ. С утра летишь?

- С утра.

- Тогда усугублять не будем - нет? Или возьмем грамм триста к \"Двойному золотому\"?

В аэропорту \"Домодедово\" самолет сел вместе с солнцем - на закате.

В Москве весна была еще в начале.

На стоянке такси возникло чувство, что выпал из машины времени. Прямо из эпохи феодализма на асфальт в раздавленных окурках. Ехать было через весь город. У дома высадился, когда уже светились фонари, витрины и анемично трепетала вывеска напротив: \"Диета\". В исписанной кабине лифта поднялся на седьмой этаж. Дома никого. Нашаривая в сумке ключ, он отдернул руку, наколовшись. Иглы дикобраза. Сувенирчик...

В квартире было гулко.

Холодильник озарился пустотой - если не считать записки на верхней решетке:

Фригидных женщин не бывает, а советских мачо здесь 280 миллионов разделить на два. Адьос!

P. S. Некто Комиссаров обрывает телефон по поводу какой-то Венгрии. Твой эскапизм выходит, значит, уже не только за рамки моего терпения, но и твоей \"Одной шестой\". Что дальше, Александр? А ведь когда-то говорил, что мудрый мир познает не выходя со двора, что Царство Божие в душе etc... Мне страшно за тебя.

Кармен.

Вот так. Но это, впрочем, уже другой роман...

Трижды воткнув указательный палец в пластмассовую оправу с мокрой губкой, служащий райкома КПСС полистал кипу.

- Вашей нет.

- Как нет?

- Отсутствует.

- Может быть, в другой папке?

- Другой нет. Все подписанные характеристики здесь.

Бантиком завязал грязноватые тесемки, задвинул папку в несгораемый шкаф и лязгнул дверцей.

- Но где же моя?

- Понятия не имею. Может, затерялась.

- Что значит затерялась?.. - Под взглядом служащего Александр восстановил дыхание и даже усмехнулся. - У вас - и затерялась?

- Бывает и у нас.

- Что же мне теперь делать?

- Не знаю. Восстанавливать придется.

- Но это месяцы?

- Не думаю. Отъезд у вас когда?

- Завтра отъезд.

- Завтра?

- Да!

- Тогда, конечно. Вряд ли...

- А первый секретарь... - сказал Александр. - К нему можно на прием?

- К Вырубову? Почему же нельзя? Только сегодня он вне сферы досягаемости. Завтра с утра звоните, запишу вас на прием. Телефон наш знаете?

Сжимая в кулаке бумажку с телефоном, Александр вышел в коридоры власти. Дверью он не хлопнул: против этой формы протеста коммунисты были защищены дверной обивкой - толстой и тугой. Спустился невесомо по лестнице.

Стены фойе из толстого стекла, и в этой пустоте неторопливо кружит, взяв руки за спину, как зэк, сотрудник МВД, приостанавливаясь для осмотра входящих-выходящих. Машинально симулируя походкой благонамеренность, Александр пересек фойе, потянул стекло двери на себя, вышел под бетонный козырек, и спустился на озаренный апрельским солнцем двор.

Три месяца его жизни - да, с февраля, когда оформление пошло всерьез, - были связаны с этим особо плоско заасфальтированным пространством, ограниченным стеной соседнего райкома ВЛКСМ - глухой, из почернелого кирпича и с железной лестницей. Как менее престижное, здание комсомола от старости осело так, что первый этаж превратился в полуподвальный, окна которого выходят теперь в сцементированные ямы с решетками и мусором на дне.

Венгрия грез! Что ж. Можно бы и отказаться...

Если б дело было только в воздушном замке. Но ведь сейчас все изменилось. Раньше он просто жил под этим небом - без претензий на выезд. И как к нему относится система - ни он не ведал, ни другие. Рванувшись за границу, сам же систему и спровоцировал - на отношение к себе. Характеристика! Только по форме путевка на выезд, а на деле свидетельство благонадежности. Вот, в чем партийный дом ему отказывает. \"Политически выдержан, морально устойчив\" - подписывали люди. И если после этого не выпускают за пределы, как жить отныне в них? С приобретенной собственными же усилиями репутацией \"невыездного\" - даже в соцстрану?

Стать к стенке и пролепетать команду пли.

Японец, тот уже бы харакири.

Только и остается.

Или...?

Из райкома КПСС сквозь стекло на него смотрел охранник, а он стоял внизу, исподлобья глядя на этот бункер и приподнимаясь на носки - как бы примеряя стойку библейского Давида...

Нет, нет! Наивно. И нелепо. Он повернулся и пошел. У грузовика под носом перебежал проезжую часть и по откосу в черных кружевах растаявшего снега поднялся на бульвар.

Здесь, на высотке, среди щуплых, но набухших веток и сияющих краями луж, он глубоко вздохнул. Но мысль не уходила. Он закурил и криво улыбнулся своим дрожащим пальцам. А почему бы нет? Терять же нечего: накрылась как заграница, так и репутация. Во всяком случае - ход, Кафкой не предвиденный. Абсурд? Да здравствует! Виват! Но на это мы ответим в том же духе...

Он зашагал мимо урн и садовых скамеек, сработанных при сталинизме на века. При Чингиз-хане с телефонным аппаратом...

К станции метро - аналогичной.

Вдыхая, как индус - от диафрагмы, из живота - он трижды обогнул каменный шатер лучшего в мире метрополитена. Затем вошел в кабинку телефона и снял повешенную девчонкой трубку, еще теплую... \"Двушку\" в прорезь щелк. Указательный в дырку, глаза на выданной бумажке с номером...

Набрал.

Слушая гудки, он смотрел через стекло на станционного милиционера.

На том конце трубку сняла девушка:

- Райком КПСС.

Не своим голосом - как бы из чрева сыто-либерального жуира - Александр заговорил:

- Доброе утро, райком КПСС. Старая площадь вас беспокоит. Вот именно Центральный Комитет. Соедините нас с товарищем Вырубовым... Ах, нет на месте? В референтуре Михаила Андреевича будут ждать его звонка. Да, и отметьте там: по поводу характеристики на товарища Андерса... Нет, милая! Тот был датский сказочник, а этот наш. Ан-дерс. Вам проспеллинговать?

На бегу к Беговой он тормознул такси.

Из кабины лифта он услышал, как разрывается в квартире телефон.

- Товарищ Андерс?

- Да!

- Райком КПСС вас беспокоит. Ваша характеристика нашлась. Мы понимаем, это было нужно уже вчера. Куда ее направить?

Он снял шапку и утер ею лоб.

- Горком ВЛКСМ, - продиктовал он адрес. - Отдел по работе с творческой молодежью. Лично в руки товарищу Комиссарову.

- Все ясно. Курьер наш выезжает. А вам, товарищ Андерс, счастливого пути! От имени райкома и лично товарища Вырубова.

- Спасибо, - ответил он с достоинством.

И положил трубку.

На следующее утро он вышел из такси в одном из переулков центра - в плаще с погончиками и дорожной сумкой.

За решеткой был дворец.

С лестницей белого мрамора и лепным благообразием былых времен.

Меньше всего он ожидал увидеть здесь солдатские кирзачи. Три пары сразу. Облепленные грязью сапоги валялись посреди кабинета творческой молодежи, куда он, постучав, вошел. За столами позевывали инструкторы с комсомольскими значками на лацканах.

Они отдали должное его плащу.

- Я к Комиссарову.

- По поводу Венгрии?

- Угу.

- За паспортами побежал. Присаживайтесь.

Инструкторы были, как после драки. Свежие царапины на лицах замазаны гримом.

Александр сел и посмотрел на сапоги:

- Где это в Москве такая грязь?

Инструкторы заулыбались.

- А это не в Москве. Это мы на природу выезжали.

- За подснежниками, - добавил другой.

Оба засмеялись.

За окном во дворе поблескивала черная \"Волга\". В ней сидя спал шофер. Надвинув кепку на глаза.

Распахнулась дверь, и влетел Комиссаров. Под мышкой раздутия папка из хлорвинила.

- В аннигилятор! - пнул он кирзачи.

- Не берет.

- Тогда на помойку. Нечего тут разводить. Эстетику, понимаешь, безобразия... Все в порядке, Андерс!

Он бросил папку, и на стол, заваленный бумагами, хлынули новенькие заграничные паспорта. Бордовые с золотом. Он затолкал их обратно и поднял голову:

- Темные очки у кого-нибудь есть?

В отличие от коллег он был без грима - изможденный до землистости, а под левым глазом фонарь.

- Откуда? Только розовые.

- Мы ж оптимисты по специальности!

Александр вынул свои:

- Зеркальные подойдут?

- Ну-к...

Комиссаров примерил, дав коллегам повод:

- Прямо Джеймс Бонд!

- Точно! Вылитый цэрэушник.

- Зато не уголовник. Спасибо, Андерс. - Комиссаров вынул из сейфа полбутылки коньяка. - Глотнуть не хочешь? Ну, смотри.

Допив бутылку, он стал жевать орешек, который тоже хранился в сейфе.

- Кардамон. Перегар отшибает...

- Расслабься, - посоветовал ему коллега. - Никто от тебя не сбежит. Свободу в соцстране не выбирают.

- Разве что по пьянке, - сказал другой.

Комиссаров запер пустую бутылку в сейф и присел на дорожку - по русскому обычаю. Все тот же московского пошива пиджак со свежеоторванной пуговицей, индийские джинсы и полуботинки на резиновом ходу. Зеркальные очки и твердый подбородок.

Коллега прыснул:

- Дан приказ ему на Запад...

Комиссарова это не рассмешило:

- Вам тоже дан - держать Москву. И помните мои слова: \"Справа опасности нет\".

Встал со стула и взял паспорта:

- Андерс, вперед!

Горкомовский шофер проснулся, когда ему надвинули на нос кепку.

- Куда?

- На Киевский.

Шофер включил зажигание, бензин оказался на нуле. Выругался - и носом пошла кровь. Зажимаясь обрывком газеты, шофер побежал с канистрой одалживаться.

Элегантная \"Волга\" изнутри была запятнана грязью и подозрительно затертыми следами - неужели кровь? На желтой обивке потолка темнели полумесяцы - отпечатки каблуков? Александр подобрал с резинового коврика обрывок гитарной струны - басовой?

- Что это?

Комиссаров вынул из кармана плаща обломок сигареты.

- Не в курсе?

- Нет.

- Сегодня под Москвой имел открыться неофициальный рок-фестиваль. Со всего Союза посъезжались рокеры. Советский, понимаешь ли, Вудсток хотели учинить.

- И что случилось?

- Идейный противник не прошел. - Комиссаров подавил зевок. Электрогитары оказались бессильны против \"калашей\".

Александр не поверил:

- Вам что, и автоматы выдавали?