— Говорят, о мертвых либо хорошо, либо ничего. — Она засмеялась. — Хотя почему, собственно? Они же говорят о вас плохо.

— Правда? — Колетт подумала о Рене. — И что они говорят?

— Это шутка. Я пошутила. Похоже, вам не понравилось.

Она забрала у Колетт крохотный пакетик молока, который та теребила в руках, подцепила фольгу ногтем и вылила молоко в кофе Колетт.

— Черный. Я пью черный кофе.

— Простите.

— Вот еще кое-что, чего вы не знаете.

— Да уж.

— Работа, о которой вы говорили… — Колетт оборвала себя на полуслове. Она прищурилась и испытующе посмотрела на Эл, словно очень издалека.

— Не хмурьтесь, — сказала Эл. — А то останетесь такой навсегда. Просто спросите у меня то, что вам нужно спросить.

— Сами, что ли, не знаете?

— Вы просили не читать ваши мысли.

— И правда. Просила. Это по-честному. Но разве вы можете так просто это выключить? Выключить, а потом включить, когда захотите?

— Все несколько иначе. Я не знаю, как вам объяснить. Это не похоже на кран.

— Это похоже на выключатель?

— Нет, не похоже.

— Это как — допустим — как если бы кто-то шептал вам в уши?

— Да. Больше похоже на это. Но не совсем шептал. В смысле, не в уши.

— Не в уши. — Колетт помешала кофе. Эл взяла пакетик коричневого сахара, отщипнула уголок и высыпала сахар в чашку Колетт.

— Вам нужна энергия, — пояснила она. Колетт, нахмурившись, продолжала мешать кофе.

— Мне скоро пора обратно, — сказала Эл. — Там выстроилась длиннющая очередь.

— Итак, если это не выключатель…

— Насчет работы — вы можете подумать до утра.

— И не кран…

— Можете позвонить мне завтра.

— И не кто-то, кто шепчет вам в уши…

— Мой телефон найдете в брошюре. У вас есть моя брошюра?

— Ваш духовный проводник вам все говорит?

— Но не тяните слишком долго.

— Вы сказали, его зовут Моррис. Маленький заводной цирковой клоун.

— Да.

— Похоже, то еще шило в заднице.

— Бывает.

— Он живет с вами? В вашем доме? В смысле, если можно это называть «живет».

— Да запросто, — устало сказала Эл. — Можете называть это «живет» или как вам угодно. — Она с трудом встала. — Вечер обещает быть долгим.

— Где вы живете?

— Уэксхэм.

— Это далеко?

— На въезде в Бакингемшир.

— Как вы добираетесь домой, на машине?

— Сперва на поезде, затем на такси.

— Кстати, думаю, вы были правы. Насчет моей семьи.

Эл посмотрела на нее.

— Я чувствую, вы колеблетесь. Насчет моего предложения. Это так не похоже на вас. Обычно вы решаетесь очень быстро.

— Я не совсем понимаю, чего вы от меня хотите. Я привыкла иметь на руках описание служебных обязанностей.

— Мы можем его составить. Если вас волнует именно это. Напишете его сами, почему бы и нет? Вы скоро увидите, что нужно делать. — Элисон что-то искала в сумке. — Возможно, я не смогу платить вам столько, сколько ваш последний работодатель. С другой стороны, когда вы проверите мои бухгалтерские книги, то сами скажете, что я могу себе позволить. К тому же это вопрос качества жизни, верно? На мой взгляд, график будет менее напряженным, чем на вашей последней работе. У вас будет больше времени на отдых. — Потом добавила слегка сконфуженно: — Однако вам не удастся разбогатеть с моей помощью. Я не умею угадывать лотерейные номера и все такое прочее.

— Можете задержаться еще на минутку? — спросила Колетт. — Мне нужно узнать кое-что.

— Меня ждут.

— Пусть ждут.

— Хорошо, но не слишком долго. А то миссис Этчеллс их перехватит. — Эл наконец нашла в сумке холодок. Она предложила упаковку Колетт. — Помогает держать ушки на макушке, — сказала она. — Видите ли, мне нужен кто-то, кто сможет разобраться с расписанием и проследит, чтобы я не назначала два мероприятия на одно время. Кто будет общаться с администрацией заведений, где я выступаю. Бронировать отели. Вести счета. Хорошо бы еще отвечать на звонки. Когда я с клиентом, я не могу постоянно отрываться.

— Разве у вас нет автоответчика?

— Есть, но клиентам больше нравится слышать человеческий голос. В любом случае, я не слишком дружу с электрическими штуками.

— И как же вы стираете белье? В ванне?

— Нет, вообще-то… — Элисон потупила взор. Похоже, она начала раздражаться. — Видимо, мне многое придется вам объяснить, — сказала она.

Как выяснилось, истина заключалась в том, что какое бы сообщение Элисон ни оставила на своем автоответчике, оно неизбежно портилось. Другие сообщения, совсем, совсем другие, накладывались на него. Откуда они брались?

— На это не так-то просто ответить, — сказала Элисон. Она посмотрела на часы. — Я собиралась поесть, а вместо этого проговорила с вами.

— Принести вам сэндвич?

— Я никогда не ем за работой. Это непрофессионально. Ну да ладно. Мне не повредит немного поголодать, правда? Вряд ли я исхудаю. — Она похлопала себя по животу и печально улыбнулась. — Да, насчет поездок: я вечно в разъездах, раньше водила машину, но теперь нет. Мне кажется, вдвоем с подругой я бы справилась, ну, мы бы сидели за баранкой по очереди.

— Вам нужен штурман?

— Вообще-то не совсем. — Элисон объяснила, что ей нужно, — теребя пакетики сахара, разрывая их и откладывая в сторонку, — ей нужно теплое живое тело на соседнем сиденье, пока она едет от города к городу, от ярмарки к ярмарке, от одной «Спиритической феерии» к другой. А иначе является призрак, усаживается рядом и принимается изводить ее нытьем, пока она пытается справиться с незнакомым односторонним движением. — Вы бывали в Брэкнелле? — спросила Элисон. — В Брэкнеллском аду. Все эти круговые развязки.

— А что помешает призракам ехать на заднем сиденье? Или у вас двухдверный автомобиль?

Элисон смотрела на нее. Пауза затянулась. Колетт думала, что она собирается ответить.

— Послушайте, Колетт, — мягко сказала она. Перед ней лежало четыре пакетика, и она осторожно двигала их пальцем, меняла узор, тасовала снова и снова. — Послушайте, ничего страшного, что вы несколько скептически настроены. Я понимаю. Я и сама была бы скептична. Вам нужно осознать одну вещь: неважно, что вы думаете, неважно, что думаю я, — то, что происходит, происходит независимо от того, что мы думаем. И я не испытываю публику, не показываю людям фокусы, чтобы доказать свои способности, потому что мне не нужно ничего доказывать. Понимаете?

Колетт кивнула. Элисон жестом подозвала официантку и указала на кофейник.

— Это для вас, — пояснила она. — Я вижу, вам горько. И это понятно. Жизнь не была с вами ласкова. Вы работали изо всех сил и ничего не получили взамен. Вы потеряли свой дом. И кучу денег, верно?

Глаза Колетт следили, как коричневый сахар вьется по столу; будто инициалы пытаются сами себя написать.

— Похоже, вы много знаете обо мне.

— Я разложила на вас карты. После того, как вы ушли.

— Как?

— Карты Таро.

— Я знаю. Какой расклад?

— Обычный цыганский.

— Почему именно он?

— Я спешила.

— И что вы увидели?

— Я увидела себя.

Эл встала и пошла обратно в главный зал, по пути сунув официантке десятифунтовую банкноту и указав на столик, который только что покинула. Слишком много, подумала Колетт, два кофейника, десять фунтов, о чем она думает? Она ощутила вспышку негодования, как если бы это были ее собственные деньги. Она выпила весь кофе, чтобы не быть расточительной, наклоняя кофейник так низко, что гуща поползла. Затем отправилась в дамскую комнату и, моя руки, наблюдала за собой в зеркало. Может, никакого чтения мыслей и не понадобилось, подумала она. Никаких паранормальных штучек или сообщений от духовных проводников. Она просто выглядит как женщина, которая потеряла деньги: потеряла лотерейный билет в жизни, потеряла отца и потеряла дом.



Тем летом они много смеялись. Они вели себя как влюбленные, планируя друг для друга развлечения и выбирая всякие вкусности, удивляя приятными подарками. Элисон вручила Колетт сертификат на спа-день в Виндзоре; сама я не пойду, весело сказала она, не хочу, чтобы какая-нибудь анорексичка с запахом изо рта читала мне лекции о моем целлюлите, а ты сходи развейся. Колетт заскочила в «Кэлис» и купила теплую накидку из мягкого мохера цвета давленой малины; какая прелесть, поблагодарила Эл вечером, как раз то, что надо, укроет меня целиком.

Водила теперь в основном Колетт, причем обнаружила, что это не доставляет ей никаких неудобств.

— Смени машину, — сказала она Элисон, и в тот же день они вместе пошли в автосалон.

Они выбрали машину, цвет и обивка которой им понравились. Колетт представила, как показывает Гэвину два пальца,[24] и когда торговец попытался заговорить на автомобильном жаргоне, подруги только захихикали.

— По правде говоря, в наши дни все они одинаковы, — громко сказала Колетт. — Я многого не знаю, но это знаю твердо.

Эл было все равно, она просто хотела поскорее с этим разобраться, но когда продавец попытался завлечь ее в финансовую ловушку, умело заткнула его. Она условилась о доставке, выписала чек — Колетт восхитилась ее стилем. Когда они вернулись домой, она перерыла гардероб Эл и выбросила самые невозможные люрексовые тряпки. Колетт попыталась тайком вынести и «шелка» в черном мешке для мусора, но Эл рванула наперерез, выхватила любимый наряд и перекинула через плечо.

— Неплохая попытка, — сказала она. — Но я останусь ему верна, извини.

Колетт быстро и со всей серьезностью постигала тонкости сверхъестественного бизнеса. Абсурдная щедрость Эл к официантке в кофейне демонстрировала одну из сторон ее характера, но в своем роде она была весьма деловой. Она не давала себя надуть, она знала, как с толком использовать каждую минуту, хотя в ее бухгалтерии, которая велась на бумаге, творился настоящий хаос. Колетт, столь недавно бывшая легковерной, теперь стала циничной и язвительной. Она гадала, когда же наконец Эл посвятит ее в секреты какого-нибудь жульничества. Она ждала и ждала. К середине августа она задумалась, в чем же тут обман. У Эл нет таинственной аппаратуры, подслушивающей чужие мысли. В ее представлениях не используется никакая техника. Она всего лишь стоит на сцене и отпускает несмешные шуточки. Вы скажете, что Эл — шарлатанка, потому что она должна ею быть, потому что никто не умеет делать то, что, по ее заявлениям, умеет она. Но в этом и вся соль: она ничего не заявляет, она показывает. И оправдывает все ожидания публики. Так что если здесь и есть обман, то крайне прозрачный, такой чистой воды, что его никому не разглядеть.

Эл даже не платила НДС, когда Колетт поступила на работу в качестве ее бизнес-мозга. Что до подоходного налога, то она совершенно не пользовалась льготами. Колетт лично сходила в инспекцию. Служащая, к которой она попала, призналась в полном неведении относительно ремесла медиума, и Колетт вознамерилась извлечь из этого выгоду.

— Как насчет ее костюмов, — сказала она, — ее сценических костюмов? Костюмов для встреч с клиентами? Она должна хорошо выглядеть, это профессиональная обязанность.

— Боюсь, мы не можем брать это в расчет, — сказала девушка.

— Но вы должны! Вы наверняка знаете, поскольку сами обладаете пышными формами, что приличная одежда больших размеров стоит недешево. Она не может носить тряпки из торговых центров. Ей нужно одеваться в специализированных магазинах. И даже лифчики… ну, не мне вам объяснять.

— Боюсь, это все предметы двойного назначения, — сказала девушка. — Нижнее белье, верхняя одежда, что угодно, понимаете, все это используется не только для работы.

— Что? Хотите сказать, она может выскочить в нем к почтовому ящику? Подметать пол? В одном из своих сценических костюмов?

— Если захочет. Я пытаюсь представить — вы, случайно, не захватили фотографий?

— Занесу в следующий раз.

— Это пригодится. Так мы сможем понять, с какого рода одеждой имеем дело. Понимаете, если бы это был, ну, парик адвоката, допустим, или защитная одежда, обувь со стальными носами, например…

— То есть вы утверждаете, что для них существуют специальные правила? Для медиумов?

— Ну нет, специальных правил нет для… людей такой профессии, как ваш партнер. Я просто пытаюсь провести аналогию. — Она выглядела обеспокоенной. — Полагаю, вы можете квалифицировать это как шоу-бизнес. Знаете, я рассмотрю этот вопрос. Самым внимательным образом.

Колетт хотела — хотела очень сильно, очень искренне — получить силу Эл, всего на шестьдесят секунд. Чтобы шепот, шипение, вспышка, чтобы что-то обрушилось на нее, какое-то знание, интуиция, секретные сведения, чтобы она смогла перегнуться через стол и рассказать сотруднице налоговой инспекции что-нибудь о ее личной жизни, что-нибудь неприличное или что-нибудь такое, от чего у той на загривке волосы бы дыбом встали. А пока каждая осталась при своем мнении. Колетт взяла на себя обязанность вести подробную запись расходов Эл на сценические костюмы. Разумеется, она не мешкая вбила все счета в компьютер. Но ее не покидала мысль, что записывать только цифры недостаточно.

Так и появилась гениальная идея написать книгу. Трудно ли это будет? Эл записывала кассеты для клиентов — разве не логично записать Эл, чтобы о ней узнал весь свет? Тогда Колетт останется только расшифровать, отредактировать, здесь подтянуть, там подкрутить, придумать пару заголовков… в мыслях она уже забежала вперед, обдумывая стоимость печати, макет книги, фотографа… Мельком вспомнила о парне из книжного магазина, который продал ей Таро. Если бы я тогда работала на Эл, подумала она, то смогла бы вычесть эту колоду из налогов. Те дни казались сейчас невероятно далекими: как она ушла из комнатки парня в пять утра, под дождем. Ее жизнь с Гэвином становилась прошлым; она помнила его вещи, например калькулятор и часы ныряльщика, но забывала то зло, которое он ей причинил. Она помнила свою кухню, ножи, весы, но напрочь забыла, что на ней готовила. Она помнила свою кровать и постельное белье — но не секс. Я не могу и дальше терять, подумала она, куски своей жизни, целые годы. А то кем я стану в старости? Я должна написать книгу и для себя. Мне нужно своего рода доказательство, фиксация событий.



Магнитофон работал в целом неплохо, хотя иногда казалось, что у Элисон мешок на голове. Вопросы Колетт всегда звучали четко и разборчиво, но когда они проиграли кассеты с начала, то обнаружили, как Эл и предсказывала, вторжение чужеродных звуков. Кто-то говорит, быстро и настойчиво, вроде бы по-польски. Щебетание, точно птички в лесу. Соловьи, неожиданно сказала Элисон. Однажды разгневанный женский голос прорезался через бормотание Элисон: «Что ж, теперь ты влип. Ты начал, значит, сможешь и закончить. Не надейся вернуть деньги, солнышко. Сделка есть сделка».



КОЛЕТТ: Когда вы были ребенком, вам случалось получать сильные удары по голове?

ЭЛИСОН: Пару раз… А что, тебе нет?

Четыре

Щелк.

КОЛЕТТ: Сегодня вторник, и я только что… Сейчас половина одиннадцатого вечера, и… Эл, ты бы не могла сесть поближе к микрофону? Начнем с того, на чем остановились прошлой ночью… Итак, Элисон, мы вроде как обсудили вопрос о мелочах, да? Тем не менее вы, вероятно, хотите записать свой ответ на пленку.

ЭЛИСОН: Я уже объяснила вам, что причина того, что мы получаем такую банальную информацию из мира духов, состоит в том…

КОЛЕТТ: Послушай, необязательно говорить как метроном. Монотонно. Нельзя ли чуть более естественно?

ЭЛИСОН: Если бы умершие — теперь хорошо?

КОЛЕТТ: Продолжай.

ЭЛИСОН: …если бы умершие говорили с вами об ангелах и о, ну, знаете, духовных материях, вы бы решили, что это как-то расплывчато. У вас не было бы никакого способа их проверить. Но если они говорят с вами о кухонной мебели, вы можете сказать, правы они или нет.

КОЛЕТТ: То есть вас больше всего волнует, как убедить людей?

ЭЛИСОН: Нет.

КОЛЕТТ: А что тогда?

ЭЛИСОН: Лично я не чувствую, что должна кого-то убеждать. Они сами решают, приходить на мои выступления или нет. Их выбор. Я никого не заставляю верить в то, во что им верить не хочется.

Ой, Колетт, что это? Ты слышишь?

КОЛЕТТ: Забудь, продолжай.

ЭЛИСОН: Это рычание. Кто-то спустил собак?

КОЛЕТТ: Что?

ЭЛИСОН: Я не могу продолжать в таком шуме.

Щелк.



Щелк.

КОЛЕТТ: Ладно, попробуем еще раз. Сейчас одиннадцать часов, и мы выпили по чашке чая…

ЭЛИСОН: …и съели по печенью с шоколадной крошкой…

КОЛЕТТ: …и мы продолжаем. Мы говорили о вопросе доказательств в целом, и я хочу спросить, Элисон, ваши способности когда-нибудь исследовали научными методами?

ЭЛИСОН: Я всегда держалась подальше от этого. Понимаете, если вы сидите в лаборатории, обмотанный проводами, это, по сути, значит, что вас считают мошенником. С какой стати духам являться в мир живых ради людей, которые не верят в их существование? Понимаете, большинство людей после смерти на самом деле не особо заинтересованы в разговорах с нами. Слишком много требуется усилий. Даже если они хотят, им не хватает концентрации соединить два мира. Вы говорите, они оставляют обычные сообщения, но это потому, что они обычные люди. Вам не пересаживают личность после смерти. Вы не получаете с бухты-барахты степень по философии. Мертвые не заинтересованы в том, чтобы помочь мне с доказательствами.

КОЛЕТТ: На помосте вы всегда говорите, что обрели свой дар в очень юном возрасте.

ЭЛИСОН: Да.

КОЛЕТТ (шепотом): Эл, не надо так — мне нужен полный ответ на кассете. Да, ты так говоришь или да, это правда?

ЭЛИСОН: Я обычно не лгу на помосте. Ну, разве только чтобы уберечь людей.

КОЛЕТТ: Уберечь от чего?

Пауза.

Эл?

ЭЛИСОН: Проехали.

КОЛЕТТ: Ладно, итак, вы обрели этот дар…

ЭЛИСОН: Если его можно так назвать.

КОЛЕТТ: Вы обрели эту способность в очень юном возрасте. Не могли бы вы рассказать о своем детстве?

ЭЛИСОН: Могу. Когда вы были ребенком, у вас был сад перед домом?

КОЛЕТТ: Да.

ЭЛИСОН: И что в нем было?

КОЛЕТТ: Гортензии, кажется.

ЭЛИСОН: А в нашем — ванна.



Жизнь маленькой Элисон, девочки с окраин Олдершота, в чем-то походила на жизнь зверька в джунглях. Они с матерью поселились в старом доме рядовой застройки со множеством хлопающих дверей. Фасад выходил на оживленную дорогу, а позади был пустырь. Внизу — две комнаты и пристройка с плоской крышей, выполнявшая роль кухни. Наверху — две спальни и уборная, в которой стояла ванна, так что на самом деле нужды ставить ванну в саду не было. А напротив уборной — крутая короткая лесенка, которая вела на чердак.

Внизу, в гостиной, мужчины устраивали вечеринки. Они приходили и уходили с пакетами, в которых гремели и звякали бутылки. Иногда ма говорила: присмотри за нами сегодня, Глория, они принесли спиртное. Ма сидела в задней комнате, курила и ворчала. Иногда рассеянно открывала банки с морковью или лимской фасолью в пристройке или стояла, вперив взгляд в сковороду, на которой что-то горело. Крыша протекала, и в углу неровными потеками росла черная плесень.

В их доме творился полный бардак. Постоянно что-то отваливалось. Дверная ручка частенько оставалась в руках, а когда однажды вечером кто-то впечатал кулак в окно, его попросту залатали куском картона да так и оставили. Мужчины не желали работать молотком или отверткой. «Палец о палец не ударят, Глория!» — жаловалась ее мать.

Она лежала по ночам в своей кроватке и слушала, как хлопают двери, а иногда и разбиваются окна. Люди сновали туда-сюда. Иногда раздавался смех, иногда звуки драки, иногда повышенные голоса и ритмичный стук. Иногда она оставалась в постели до зари, иногда ее без конца будили по разным поводам. Иногда ей снилось, что она может летать, она парила над черепичными крышами и смотрела вниз на людей, занятых своими делами, скользила над пустошью, где стояли фургоны с распахнутыми задними дверцами и свет фонарей извивался в дымном мраке.

Иногда мужчин была целая толпа, а иногда они всем стадом снимались с места и исчезали на несколько дней. Иногда оставался на ночь и поднимался наверх с ма всего один или двое. На следующий день уже целая компания хихикала за стеной над чисто мужскими шуточками. В поросшем кустарником поле за домом стоял раздолбанный автоприцеп на подпорках, иногда в нем горел свет.

— Кто там живет? — спросила она у ма.

— Меньше знаешь — крепче спишь, — ответила та, но уже тогда Элисон знала, что это неправда.

За прицепом разместилась кучка покосившихся сараев из гофрированного железа и ряд гаражей, от которых у мужчин были ключи. Два белых пони одно время паслись в поле, затем пропали.

— Куда подевались пони? — спросила она у ма.

— На живодерню, не иначе, — ответила та.

Она спросила, кто такая Глория. Ты все время говоришь с ней. Не твое дело, ответила ма.

— Где она? — спросила девочка. — Я ее не вижу. Ты говоришь, да, Глория, нет, Глория, хочешь чаю, Глория? Но где же она?

— Забудь о Глории, а то окажешься на том свете, — отрезала ма. — Я тебя живо туда отправлю, если не заткнешься.

Как только выдавалась возможность, ма сбегала из дома: ходила, курила, курила, ходила. «Мне нужно глотнуть свежего воздуха, — говорила она, — пойдем, Глория», запахивалась в плащ и летела вниз по дороге в магазин; а поскольку она не хотела возиться с мытьем или одеванием Элисон, не хотела, чтобы дочь путалась у нее под ногами и выпрашивала сладости, ма отводила ее наверх и запирала на чердаке. «Там с ней не случится ничего плохого, — вслух объясняла она Глории. — Нет спичек, значит, не подожжет дом. Она слишком маленькая, чтобы выбраться через люк на крышу. Там нет острых предметов, к которым ее так и тянет, никаких ножей или булавок. Ей в самом деле ничего не угрожает».

Она положила наверху старое покрывало, чтобы Элисон было на чем сидеть, играя с кубиками и зверушками. «Настоящий маленький дворец», — заявила она. На чердаке не было отопления, еще один аргумент в пользу его безопасности, а также розеток, в которые Элисон могла бы засунуть пальчики. Вместо этого Элисон надевала лишнюю кофту. Летом на чердаке было жарко. Полуденные лучи яростно струились вниз, прямо с неба на пыльное покрывало. Они заливали светом угол, где обычно появлялась и застенчивым ирландским голосом звала Элисон маленькая леди в розовом.

Элисон было около пяти, когда маленькая леди пришла в первый раз. Так она узнала, какими полезными и милыми могут быть мертвые. Она не сомневалась, что маленькая леди мертва, во всех смыслах. Ее одежды были мягкими и на ощупь напоминали войлок, ее розовая кофта застегивалась под самым двойным подбородком. «Меня зовут миссис Макгиббет, дорогая, — сказала она. — Ничего, если я посижу тут с тобой? Мне показалось, тебе понравится, если я посижу с тобой немного».

Глаза у миссис Макгиббет были голубые, круглые и удивленные. Воркующим голоском она рассказывала о сыне, который умер раньше ее из-за несчастного случая. Они так и не смогли найти друг друга, сказала она, я так и не смогла встретиться с Бренданом. Но иногда она показывала Элисон его игрушки, маленькие машинки и тракторы, аккуратно уложенные в коробочки. Раз или два она испарилась, забыв игрушки. Ма спотыкалась о них. Она как будто вообще их не видела.

Миссис Макгиббет всегда говорила: «Я бы не хотела, моя дорогая, вставать между девочкой и ее матерью. Если это мать сейчас поднимается по ступенькам, тяжело ступает по лестнице, нет, я совершенно не собираюсь мешать». Когда дверь открывалась, она исчезала; иногда в углу, где сидела миссис Макгиббет, оставалась старая кукла. Маленькая леди, хихикая, шагала назад, в невидимое место за стеной.



Ма забыла отдать Эл в школу. «Какой кошмар, — сказала она, когда пришли выяснять, в чем дело, — хотите сказать, она уже в этом возрасте?»

Даже после этого Эл всегда была не на своем месте. У нее не было купальника, поэтому вместо плавания она отправлялась домой. Учительница пригрозила, что в следующий раз заставит ее плавать в трусиках. Придя домой, Эл пожаловалась, и один из мужчин обещал сходить в школу и разобраться. На следующий день Эл сказала учительнице, что Донни скоро придет; он говорит, что засунет бутылку в ваше чертово это самое, и — мне кажется, это довольно неприятно, мисс, — будет пихать ее внутрь, пока у вас кишки изо рта не вылезут.

После этого, когда дело доходило до плавания, ее просто отсылали домой. У нее не было спортивных тапочек для прыжков и скачков, и яиц и миски для приготовления теста тоже не было, и таблицы умножения, и стихов, и модели мечети из крышек от молочных бутылок. Иногда, когда она возвращалась из школы, один из мужчин останавливал ее в прихожей и давал пятьдесят пенсов. Тогда она бежала на чердак и прятала деньги в потайную коробку. Мать отобрала бы, если б увидела, так что надо было спешить.

Как-то раз приехали мужчины в большом фургоне. Она услышала лай и подбежала к окну. К гаражам вели трех пегих псов с плоскими мордами.

— Ух ты, как их зовут? — воскликнула она.

— Нечего их звать, — отрезала мать. — Такие псы и загрызть могут. Правда, Глория?

Она все равно дала им имена: Блайто, Гарри и Серена. Однажды Блайто подошел к дому и кинулся на заднюю дверь.

— Ой, он стучится, — сказала Эл.

Она открыла дверь, хотя знала, что нельзя это делать, и попыталась угостить его половинкой своей вафли.

Откуда-то с воплями выскочил мужчина и оттащил от нее пса. Он вышвырнул его во двор и поднял Элисон с пола. «Эмми, разберись!» — заорал он, потом намотал на руки старый свитер ма, вышел и принялся мутузить пса по морде, волоча обратно к сараям и выкручивая животному шею. Он вернулся, крича: «Я пристрелю мразь, задушу этого чертова пса!» Лицо Кита, так звали мужчину, покрылось крупными каплями пота, когда он увидел рваную рану на лбу девочки. Он сказал, Эмми, своди ее в травмпункт, девчонку надо зашить. Ма ответила, что не собирается целый день сидеть в очереди.

Кит вымыл ей голову на кухне. Тряпки или губки не было, так что он положил ладонь ей на затылок, нагнул девочку над пластмассовой раковиной и принялся плескать водой. Вода попала в глаза, и раковина расплылась. Кровь текла в раковину, но это правильно; это правильно, потому что раковина и сама красная.

— Стой здесь, дорогая, — сказал он, — не двигайся, хорошо?

И, отпустив ее затылок, наклонился и пошарил в шкафчике у своих ног. Покорная, она стояла согнувшись; кровь текла еще из носа, и она удивлялась почему. Она услышала звон — это Кит выбросил пустые бутылки из-под раковины. Эм, сказал он, у тебя что, нет никакого дезинфицирующего средства? Дай нам тряпку, бога ради, порви простыню, я не знаю, и мать сказала, а платок носовой тебе на что, или у тебя нет платка? В конце концов мать подошла к Эл с грязным кухонным полотенцем, и Кит вырвал его у нее из рук.

— Ну вот и все, вот и все, вот и все, — твердил он, промокая кровь, выдыхая слова сквозь зубы.

Голова кружилась от боли. Она спросила:

— Киф, ты мой папа?

Он выжал тряпку.

— Что ты ей сказала, Эмми?

— Ничего я ей не говорила, — ответила мать, — пора бы уже и знать, что она чертова маленькая врунья. Она говорит, что слышит голоса в стенке. Говорит, что на чердаке живут люди. Глория считает, что у нее не все дома.

Кит пошевелился, отстранился от Эл, и ей сразу стало холодно и затошнило. Она выпрямилась, с нее капала вода и разбавленная розовая кровь. Кит пересек комнату и прижал мать к стене.

— Я же говорил тебе, Эмми, сто раз говорил: слышать не хочу это имя. — И Кит сказал в сто первый, одновременно заставляя ма подпрыгивать, ухватив ее за волосы и слегка приподнимая и отпуская. — Глория убралась обратно в свою вшивую Ирландию, — сказал он (прыг-скок), — это все (прыг-скок), что ты, блин (прыг-скок), знаешь об этом, до тебя (прыг-скок) дошло (прыг-скок) наконец, я, блин (прыг-скок, прыг-скок, прыг-скок, прыгскок), понятно (прыг-скок) объяснил? Забудь (прыгскок), что вообще ее видела.

— Глория, она классная — сказала ма, — с ней всегда весело.

— Хочешь, чтобы я тебе врезал? Хочешь, чтобы я тебе врезал и вышиб тебе зубы?

Элисон было интересно посмотреть, как это будет. Ее часто колотили, но так — никогда. Она вытирала воду с глаз, воду и кровь, пока зрение не прояснилось. Но Кит, похоже, устал от всего этого. Он отпустил мать, ноги у нее подкосились, ее тело сложилось и сползло по стене, как у леди с чердака, которая умела складываться и исчезать.

— Ты похожа на миссис Макгиббет, — сказала Эл.

Мать дернулась, словно кто-то потянул за невидимые веревочки, и заверещала, сидя на полу.

— Ну, кто теперь произносит имена? — спросила она. — Отлупи ее, Кит, если не хочешь слышать имен. Она все время сыплет именами. — Затем мать выплюнула новое оскорбление, такого Эл еще не слышала: — Ты, овца безмозглая, у тебя кровь на подбородке. Откуда это? Ты, овца безмозглая.

— Киф, она это обо мне? — спросила Эл.

Кит вытер пот со лба. Попробуй-ка не вспотеть, подняв женщину дюжину раз за короткие волосы на макушке.

— Да. Нет, — ответил он. — Она о какой-то овце. Она не может говорить, милая, сама не знает, с кем говорит, у нее напрочь мозги отшибло, если они вообще когда-нибудь были.

— Кто такая Глория? — спросила она.

Кит шумно выдохнул. Ударил кулаком по ладони. На секунду Эл показалось, что он собирается ударить ее, и она отступила к раковине. Холодный край врезался ей в спину, с волос капала кровь вперемешку с водой и стекала по футболке. Позже она скажет Колетт, я никогда не была так напугана — худший миг в моей жизни, по крайней мере один из худших, я тогда думала, что Киф отправит меня на тот свет.

Но Кит отступил.

— Вот, — сказал он и сунул ей полотенце. — Держи, — сказал он. — Промокай кровь.

— Можно, я не пойду в школу? — спросила она, и Кит ответил, да, лучше останься дома.

Он дал ей фунтовую бумажку и велел громко орать, если снова увидит пса на свободе.

— И ты придешь и спасешь меня?

— Не я, так кто-нибудь другой.

— Но я не хочу, чтобы ты его задушил, — сказала она со слезами на глазах. — Это же Блайто.

В следующий раз она увидела Кита через несколько месяцев. Дело было ночью, и Эл должна была оставаться в постели, ведь никто ее не звал. Но когда она услышала имя Кита, то полезла под матрас за ножницами, которые хранила там на всякий случай. Она сжимала их одной рукой, а другой приподнимала подол огромной ночнушки, одолженной ей матерью в знак особого расположения. Когда она сползла по лестнице, Кит стоял в дверях, по крайней мере, там стояли какие-то ноги в брюках Кита. На голове у него было одеяло. Двое мужчин поддерживали его. Когда они сняли одеяло, она увидела, что лицо его похоже на жирный фарш и сочится кровью. («Ох, какой жирный фарш, Глория!» — сказала бы ее мать.) Она крикнула ему: «Киф, тебя надо зашить!», и один из мужчин бросился на нее, вырвал из рук ножницы и отшвырнул их. Она услышала, как ножницы ударились о стену. Возвышаясь над нею, мужчина запихал ее в заднюю комнату и хлопнул дверью. На следующий день голос за стеной сказал:

— Слышала, из Кифа вчера кашу сделали. Хи-хи. Как будто у него без того мало хлопот.

С тех пор она вроде бы не видела Кита, хотя, может, видела, но не узнала; похоже, от его лица мало что осталось. Эл вспомнила, что в тот вечер, когда ее укусила собака, как только остановилась кровь, она вышла в сад. Она шагала по бороздам, оставленным мощными задними лапами пса, пока Кит тащил его прочь от дома, а Блайто извивался, пытаясь оглянуться назад. Следы исчезли только после сильного ливня.

В то время Элисон копила на пони. Как-то раз она поднялась на чердак, чтобы пересчитать свои сбережения.

— Ах, милая, — сказала миссис Макгиббет, — та леди, твоя мать, она была здесь, дорогая, она рылась в коробке, что принадлежит тебе одной. Монетки она ссыпала в свою сумочку, а единственную жалкую бумажку засунула в лифчик. И я никак не могла помешать ей — мой ревматизм разыгрался от холода и сырости, и когда я наконец встала и вылезла из своего угла, она уже сделала свое черное дело.

Элисон села на пол.

— Миссис Макгиббет, — сказала она, — можно вас кое о чем спросить?

— Конечно. Зачем спрашивать разрешения, если ты можешь просто спросить, говорю я себе?

— Вы знаете Глорию?

— Знаю ли я Глорию? — Ярко-голубые глаза миссис Макгиббет скрылись за веками. — Нечего о ней спрашивать.

— Мне кажется, я видела ее. Мне кажется, я вижу ее в последнее время.

— Глория — дешевая шлюха, и больше никто. Зря я дала ей это имя, из-за него она возомнила о себе невесть что. Села на корабль, безрассудная упрямица, взяла и села на корабль. Отправилась в Ливерпуль, этот рассадник греха, а оттуда на грузовике с мясом — в ужасную столицу, где так много соблазнов. Умерла и превратилась в призрака в британском военном городке, в грязном доме с ванной в саду, где ее собственная мать своими глазами наблюдает все мерзкие трюки, какие только могут прийти на ум шлюхе.

С того дня Эл, когда получала от мужчин пятьдесят пенсов, сразу бежала в магазин и покупала шоколадку, которую съедала по пути домой.



Когда Элисон было восемь, или, может быть, девять, или десять, однажды днем она играла на улице, погода стояла сырая и пасмурная, конец лета. Эл была одна, разумеется: играла в лошадок, иногда ржала и переходила на галоп. Жесткая трава на заднем дворе местами протерлась, как ворс на покрывале, превращавшем чердак в маленький дворец.

Что-то привлекло ее внимание, она перестала гарцевать и присмотрелась. Она увидела, как мужчины снуют из гаража в гараж с коробками в руках.

— Привет! — крикнула она и помахала им. Она не сомневалась, что знает их.

Но минутой позже решила, что это незнакомые мужчины. Сложно сказать. Они отворачивали лица. Ей стало не по себе.

Молча, глядя под ноги, они бродили по кочковатой земле. Молча, глядя под ноги, передавали коробки. Она не могла понять, далеко они или близко; словно свет загустел и стал вязким. Она шагнула вперед, хотя знала, что нельзя это делать. Грязные ногти впились в ладони. Тошнота подкатила к горлу. Она сглотнула и ощутила жжение в горле. Очень медленно она отвернулась. Тяжело шагнула к дому. Еще шаг. Воздух густой, как грязь, налипшая ей на лодыжки. Она догадывалась, что в коробках, но, как только вошла в дом, знание начисто выскользнуло из ее головы, как наркотик выскальзывает из шприца глубоко в вену.

Мать сидела в пристройке и болтала с Глорией.

— Прости, дорогая, — вежливо сказала она, — я только погляжу, не хочет ли этот ребенок, чтобы его оттрепали за уши. — Она повернулась и неприязненно уставилась на дочь. — Посмотри на себя, — сказала она. — Иди умойся, ты вся потная, меня от тебя тошнит, блин. Я в твои годы такой не была, я была хорошенькой маленькой штучкой, иначе не смогла бы заработать на жизнь. Что с тобой, ты вся зеленая, дочка, взгляни на себя в зеркало, что, опять шоколада обожралась? Если собираешься блевать, иди на улицу.

Элисон сделала, как ей велели, и посмотрела на себя в зеркало. Она увидела там незнакомого человека. Это был мужчина в клетчатом пиджаке и съехавшем набок галстуке, хмурый мужчина с низким лбом и желтоватой кожей. Тут она поняла, что дверь открыта и мужчины гурьбой вваливаются внутрь.

— Твою мать, Эмми, мне надо помыть руки! — заорал один из них.

Она убежала. Она всегда так или иначе боялась мужчин. На чердачной лестнице ее скрутило, изо рта потекла коричневая жижа. Она надеялась, мать решит, что во всем виновата Джуди, их кошка. Из последних сил Элисон поднялась наверх и распахнула дверь. Миссис Макгиббет, уже вполне четкая, сидела в своем углу, широко раскинув пухлые ножки в толстых чулках, как будто ее ударили и она упала. Ее глаза больше не были удивленными, они были пустыми, точно на них задернули жалюзи.

Она не поздоровалась с Элисон, никаких «Как поживает моя милая девочка?». Только растерянно пробормотала:

— Здесь зло, которого тебе лучше не видеть. Здесь зло, которого тебе лучше не видеть… — Миссис Макгиббет быстро поблекла, под половицами раздался скрежет, и она исчезла.

С этого дня миссис Макгиббет больше не появлялась. Эл скучала по ней, но понимала, что старая леди слишком напугана, чтобы вернуться. Эл была ребенком и уйти не могла. Некому теперь пожаловаться на Глорию, ма и мужчин в гостиной и получить утешение. Она выходила играть на задний двор как можно реже; при одной мысли об этом ее рот наполнялся густой слюной. Мать бранила Элисон за то, что она не дышит свежим воздухом. Если ее заставляли играть на улице — а такое случалось время от времени, причем дверь запирали на ключ, — она брала за правило никогда не поднимать глаз на сараи и гаражи или полоску леса за ними. Она никак не могла забыть тот день, странное подвешенное состояние, как будто затаенное дыхание: понурые лица мужчин, предгрозовой воздух, высохшая трава, табачный дым изо рта матери, желтоватое лицо в зеркале вместо ее собственного, мужчина, которому надо было вымыть руки. Что до содержимого картонных коробок, то она старалась не думать о нем; но иногда ответ находил ее сам, в снах.



КОЛЕТТ: Итак… вы скажете мне?

ЭЛИСОН: Могла бы, если б была уверена, что знаю.

КОЛЕТТ: Всего лишь «могла бы»?

ЭЛИСОН: Не знаю, способна ли я произнести это вслух.

КОЛЕТТ: Наркотики, вероятно? Или наркотиков тогда еще не было?

ЭЛИСОН: Господь всемогущий, конечно были, по-твоему, я жила во времена Ноя? Наркотики были всегда.

КОЛЕТТ: Ну и?

ЭЛИСОН: Понимаете, это был довольно странный район, повсюду военные базы, солдаты приезжают и уезжают, в смысле, обширное поле деятельности для, ну, таких женщин, как моя мать, и мужчин, с которыми она якшалась. Подпольные азартные игры, женщины и мальчики-проститутки, все виды…

КОЛЕТТ: Ну так что, по-вашему, было в коробках?

(Пауза.)

Части тела Глории?

ЭЛИСОН: Нет. Конечно нет. Киф сказал, она вернулась домой в Ирландию.

КОЛЕТТ: Но вы же в это не поверили?

ЭЛИСОН: Не поверила, но и не усомнилась.

КОЛЕТТ: Но она ведь исчезла?

ЭЛИСОН: Не из нашего дома. Да, Глория, нет, Глория, чаю, Глория?

КОЛЕТТ: Очень интересно, поскольку это свидетельствует о сумасшествии вашей матери или о чем-то в этом роде — но давайте все же поговорим об исчезновении. Оно освещалось в новостях?

ЭЛИСОН: Мне было восемь. Я не знала, что было в новостях.

КОЛЕТТ: По телевизору ничего не говорили?

ЭЛИСОН: Не уверена, что у нас был телевизор. Впрочем, да, был. Несколько. В смысле, мужчины часто приносили их под мышкой. Но все равно у нас не было антенны. Такую мы вели жизнь. Две ванны. Ни одной антенны.

КОЛЕТТ: Эл, зачем вечно эти глупые шуточки? Вы шутите на помосте. Это не слишком уместно.

ЭЛИСОН: Лично я считаю, что юмор очень важен для общения со зрителями. Он помогает им расслабиться. Потому что они приходят напуганными.

КОЛЕТТ: Я ничуть не была напугана. Зачем они приходят, если боятся?

ЭЛИСОН: У большинства людей очень низкий порог страха. И тем не менее они любопытны.

КОЛЕТТ: Им надо работать над собой.

ЭЛИСОН: Думаю, нам всем не помешало бы. (Вздыхает.) Послушайте, Колетт, вы родились в Аксбридже. Я знаю, вы скажете, что Аксбридж — это вам не Найтсбридж,[25] но у вас в саду росли гортензии, верно? Что ж, а я родом совсем из другого места. Полагаю, если бы в Аксбридже случилось преступление, если бы кто-то исчез, соседи бы заметили.

КОЛЕТТ: Что вы хотите сказать?

ЭЛИСОН: Люди все время пропадали в наших краях. Мы жили в пустыне. На мили вокруг простирались земли военных. Вересковая пустошь, в таком месте что угодно… могло…

КОЛЕТТ: А полиция к вам заходила?

ЭЛИСОН: Полиция все время к нам заходила, в смысле, в этом не было ничего удивительного.

КОЛЕТТ: И что вы делали?

ЭЛИСОН: Мать говорила, ложись на пол. Полицейские хлопали крышкой почтового ящика. Кричали, эй, миссис Эммелин Читэм, вы дома?

КОЛЕТТ: Ее так звали?

ЭЛИСОН: Да, Эммелин. Красивое имя, правда?

КОЛЕТТ: Я хочу сказать, ваша фамилия ведь не Читэм.

ЭЛИСОН: Я ее сменила. Сама подумай.

КОЛЕТТ: Ну да… Эл, значит, у тебя могли быть и другие ипостаси?

ЭЛИСОН: Прошлые жизни?

КОЛЕТТ: Нет… бога ради… я говорю всего лишь о других именах, именах, под которыми тебя могут знать в налоговой. В смысле, ты же, наверное, работала на кого-нибудь, пока не стала сама себе хозяйка, значит, наверняка есть налоговые записи на фамилию Читэм, в каком-нибудь другом районе. Ну почему ты только сейчас об этом сказала!