— Нет, братцы, — покачал головой Николай, — я не гробовщик и не пирожник. Как же вы не можете во мне узнать бывшего вашего царя, Николая Второго, которого вынудили отказаться от престола. Да, это я, Николай Романов.
Какой-то вздох — удивления ли, сомнения ли — пробежал по толпе матросов, но потом кто-то с веселым озорством крикнул:
— Нет, дядя, не царем ты был, а на тиятре служил, комиком, раз шутки такие шутить к нам явился! Давай, давай, посмеши нас, а то мы тут зимой от нечего делать со скуки киснем!
— Давай, дядя! Позаливай-кось нам пули! — кричал другой матрос, уже радуясь возможности быть рассмешенным неведомо откуда взявшимся актером. Будто мы не слыхали, что настоящего Николашку расчикали в Екатеринбурге!
А третий голосил:
— А вот взять бы его, зашить в куль да и кинуть в прорубь. Вот потеха-то будет.
И матросня загоготала, забухала взрывами беззаботного смеха, но Лиходеев, вынув из кармана шинели наган и пальнув в воздух, прокричал:
— А ну молчать! Я, ваш командир, даю честное слово, что вы видите перед собой бывшего нашего государя, спасшегося из большевистского застенка, где его едва не казнили вместе с семьей! Послушайте теперь, что скажет он вам…
Но тут послышался чей-то бас, решительно возразивший:
— А я вам, как комиссар линкора «Петропавловск», ответственно заявляю, что не дам гражданину, который выдает себя за бывшего царя Николая Второго, мутить команду. Нечего ему делать у нас, и вы, командир Лиходеев, за потворство всякой контрреволюционной сволочи будете отвечать со всей строгостью перед Революционным трибуналом!
Но комиссара тут же затолкали, надавали пинков, подзатыльников, оплеух, кто-то ремнем стянул ему руки за спиной, после чего его поволокли куда-то, и больше его баса и не слышно было, а Николаю матросы кричали:
– Оно может притворяться! Кто знает?
— Ну, давай, раз ты царь, скажи свое умное царское слово! А не скажешь умного, так и то ладно — посмеемся, потешимся вдоволь.
– Зачем? Что оно может получить от этого? Чтобы удрать, съев одного из нас? Тем более его окружило так много солдат! Вряд ли!
Николай откашлялся и заговорил, когда шум утих:
– Может быть, оно хочет собрать людей в одном месте и съесть всех их сразу?
Но больше всего разговоров было о таинственных силах чудовища, ведь обретение молодости было заманчивым предложением для многих. Правительству тоже было любопытно.
— Матросы, поднимайте над «Петропавловском» и «Севастополем» Андреевский флаг. Пришло время, большевики должны ответить за страдания, в которые они ввергли всю страну, весь русский народ! Я обращаюсь к вам с этим воззванием, потому что знаю, кто вы: вы — русские крестьяне в душе и по происхождению своему, так давайте посмотрим, что хорошего принесли большевики в деревню. Землю обещанную вам дали? Нет, не дали! Наоборот, ездят с пулеметами по деревням и отбирают у поселян то, что они своим тяжким трудом добыли, а когда возражают им крестьяне, как это в Тамбовской губернии было, в Сибири, расстреливают мужиков, чтобы другим неповадно было свое добро беречь. Нужно смести большевистскую власть, а на её месте восстановить прежнее правление. Но если не хотите царя, решать будем, кто будет страной управлять, лишь бы не эти изверги правили. Рабочие Петрограда только и ждут, когда вы подниметесь. У них, безоружных, сил не хватит большевиков прогнать. У вас же — бетонные форты, корабли с двенадцатидюймовыми пушками, пулеметов, слышал, в Кронштадте не меньше ста, боеприпасов на несколько месяцев боев хватит. Что до продовольствия, которого у вас немного, то затребуем хлеб, масло, тушенку из-за границы, которая с радостью вам помогать будет, потому что во всем мире большевикам объявлен бойкот. Нас будет приветствовать вся Европа! Флотилии иностранных государств, броненосцы, фрегаты, субмарины — все к Кронштадту пойдут! Поднимайте флаг восстания, братья-матросы!
И тут, к удивлению многих, появился доброволец:
Николай говорил горячо, убежденный в верности каждого слова, посылаемого в чернобушлатную толпу моряков. Вот он кончил, а матросы молчали, и Николаю показалось, что многие из них все ещё недоверчиво улыбаются, и отчаянье пронзило его сердце острой болью. И вдруг — точно чайка прокричала диковато и пронзительно:
– Я попробую. Пусть оно меня сожрет.
— Полундра-а! Даешь бузу, братва-а-а!
И тут же ожила черная масса бушлатов, задвигалась, взлетели над головами руки со сжатыми кулаками, полетели вверх бескозырки.
Это был бездомный мужчина лет шестидесяти по фамилии Ким. У него не было ни семьи, ни денег, только больное тело.
— Даешь!!
– Я готов быть съеденным, если это поможет мне стать молодым и позволит начать другую жизнь.
— Даешь!!
Власти не препятствовали. Возможно, их реакция могла показаться бездействием с их стороны, из-за которого мог погибнуть человек, но любопытство человечества было слишком велико.
— Пустим кровь коммунякам, чтоб знали, как наши гнезда разорять!
– Давай, преврати меня в молодого!
— Только царя нам не надобно! Сами править будем! Анархия — мать порядка! Не нужны нам царские городовые да пристава!
Судорожно трясущийся бездомный Ким крепко зажмурился.
— А этого Николашку из теятра в куль зашить да и в воду! Никакой он не царь! Тот с бородой ходил, как крестьянин русский, а этот с лицом босым!
– Хорошо! Только, пожалуйста, люди, не пугайтесь и не стреляйте в меня! Ни в коем случае не нападайте на меня! Я не хочу умереть!
— Не надо в куль. Пусть тоже с нами будет, может, на что и сгодится! А мы сейчас свой ревком создадим! Давай, братва-мареманы, раз такая буза заварилась, ревком выбирать! Он главным в Кронштадте и на фортах станет!
Повторяя эти слова, чудовище открыло огромную пасть. Вскоре смотанный язык размотался и молниеносно схватил Кима.
– Аа-а-ам!
И сразу же стали называться имена матросов, чтобы составили революционный комитет, а Николай, Лузгин и Лиходеев, протиснувшись через толпу матросов, прошли в каюту командира корабля. Скоро по его зову явились офицеры, смотревшие на Николая с нескрываемым восхищением и любовью.
— Ну, господа офицеры, — теперь я могу обращаться к вам по старинке, все ли собрались? — спросил Лиходеев, оглядывая собравшихся.
Мужчина оказался во рту чудовища. Сразу раздались хруст и чавканье.
Оказалось, что пришли не все — кое-кто из офицеров или не поверил в то, что на линкор явился сам бывший император, или не решился участвовать в восстании, расценивая его как авантюру.
Люди, наблюдавшие это зрелище, завопили, а военные инстинктивно направили оружие на чудовище, которое тщательно пережевывало человека. Чудовище громко рыгнуло, от чего люди совсем остолбенели, а солдаты приготовились стрелять.
— Таких немедленно изолируйте, — мрачно сказал Николай, глядя на сцепленные на столе руки, и тут же по знаку Лиходеева один из офицеров вышел из каюты, а Романов продолжал говорить: — Господа офицеры, это очень хорошо, что матросская стихия не слишком доверилась мне, хоть мне и удалось зажечь в их душах желание восстать. Пусть будет действовать их Революционный комитет. Это — только ширма для нас, мы будем главарями, но, чтобы поднять на бунт весь город, крепость, действия матросов, их самодеятельность куда важнее наших уговоров. Уверен, что они ни меня, ни вас не слишком любят. Мы для них все те же баре, господа, а русский мужик по природе своей хозяин и немного… анархист. Пусть матросы сами продолжат начатое на палубе «Петропавловска», мы же станем держать все их действия под контролем. Какие будут предложения?
– Ой, минуточку, минуточку! Подождите!
Чудовище изо всех сил напряглось, от чего на задней стороне его тела возник анус. К большому удивлению, через отверстие, кашляя, выскочил человек.
Проведя рукой по волосам, заговорил Лиходеев:
– Кхык… Кхык … Кхык … Ха-ак…ха-ак…ха-а… Что? Что случилось?
— Нужно послать в Петроград представителей от личного состава линкоров, к рабочим. Дадим инструкции, чтобы вернулись из Питера и рассказали всем, что трудовой народ города просит от кронштадтских моряков помощи. Уверен, это послужит призывом ко всеобщему восстанию.
Это был бездомный Ким, только совсем молодой, лет двадцати. Осмотрев себя, Ким восторженно закричал:
— Прекрасно, Андрей Ильич, — сказал Николай, — пошлите таких незамедлительно, только выберите тех, кому доверяете сами и кому доверяют матросы. Еще что можем сделать?
– Это правда! Правда! Я стал молодым! Мне снова двадцать!
Подумав, снова слово взял Лиходеев:
Он бегал и прыгал, словно испытывал свое новое тело. Люди смотрели на мужчину удивленно и в то же время с огромным любопытством.
— Артиллерия кораблей — аргумент в борьбе с большевиками веский. Но нужно полностью подчинить восставшим крепостную артиллерию. Я сам займусь агитацией генерала Козловского, её главного начальника.
Некто, понаблюдав минут десять за Кимом, с которым не произошло ничего страшного, вышел из толпы и сказал чудовищу:
Сразу после него заговорил Николай:
– Ты, ты сможешь и меня омолодить?
— Лед Невы каждый день ломает ледокол «Ермак», подчиненный большевикам. Уверен, что когда восстание разгорится, красные части попытаются взять крепость штурмом, и, покуда корабли скованы льдом, а по самому льду можно дойти до Кронштадта, как по мосту, предлагаю устроить захват ледокола. Он пробьется к нам и взломает лед вокруг острова Котлин и всех фортов. В таком случае мы будем совершенно неуязвимы для живой силы красных. Я знаю, что у большевиков есть эскадрилья боевых аэропланов, способных забросать нас бомбами…
– Сколько угодно! Я все могу! Так что прошу вас, люди, не убивайте меня! Давайте мирно жить вместе!
— А у нас есть специальные зенитные орудия трехдюймового калибра получше любого зонтика от всяких бомб! — забывая о субординации, восторженно заявил молоденький флотский офицер.
Так все и началось. Самому слабому в мире чудовищу удалось ужиться с людьми. Люди выстраивались в очередь на омоложение, и, казалось, ей не будет конца.
Николай посмотрел на него строго, но кивнул:
— Очень хорошо. Когда же наш… Кронштадтский мятеж, так я его назову, достигнет своей кульминации, я дам радио во Францию, Германию, Англию, Польшу, по всем скандинавским странам. Не думаю, что они обрадуются воскрешению русского монарха и поддержат реставрацию имперских порядков, Россия им нужна с государственным устройством, похожим на их собственные. Для чего им Русь, претендующая на мировое лидерство? Поэтому по радио скажем, что Кронштадтский мятеж — это новая революция ради настоящей демократии и против диктатуры коммунистов. А когда с большевиками будет покончено, устроим все так, как захочет русский народ.
Сначала правительство хотело сделать чудовище своей собственностью и установить над ним контроль, однако мир воспротивился этому, в результате чего люди всего мира получили равноценный свободный доступ к силам чудовища.
И офицеры горячо поддержали этот план.
С другой стороны, государству и этого было достаточно. Поскольку чудовище не могло перемещаться, в страну прибывали туристы со всего мира, и одно это уже приносило немалую прибыль.
Первого марта все улицы и площади Кронштадта кипели черными волнами матросских толп, которые то замирали в неподвижности, когда моряки прислушивались к чьей-то речи, то снова начинали волноваться, рассыпались, чтобы собраться в другом месте, — слушали другого агитатора или того, кто что-то знает. Орали друг на друга, порой били друг друга по мордам, роняя в грязный снег бескозырки, падая на булыжник мостовых, чтобы снова вскочить и кинуться на того, кто не разделял их политических пристрастий.
Земля вокруг горы, где обосновалось чудовище, взлетела в цене так высоко, чего еще не было в истории человечества. Условие пользования услугами чудовища было одно: люди должны были вставать в очередь. Каждый человек мог воспользоваться чудесной возможностью только раз в жизни. При этом были и те, кто за огромные деньги продал свои шансы помолодеть.
— А че, братва, правду говорят, что царь Николай не убит в Сибири, а прибыл к нам, в Кронштадт, на ероплане, чтоб за главного начальника здеся быть? — подтягивая широченные клеша, все замызганные внизу, спрашивал один матросик, а ему отвечали:
Когда численность тех, кто ждет своей очереди достигла десятков миллионов, продажа места в очереди стала новым способом заработка, даже несмотря на то, что для получения талона надо было явиться лично. Бывали случаи, когда вся семья, включая младенцев, приезжала за талонами для последующей продажи. Само собой, появились и компании-посредники, которые выкупали и перепродавали талоны.
— Да, прибыл, а ещё конфет тебе, дураку, привез, чтоб ты его сильней любил. Не получил еще, что ли, у интенданта?
Так одно чудовище изменило весь мир. Все случилось так, как оно хотело: теперь оно сосуществовало с людьми.
— Мареманы, хватит слушать всяких жоржиков да оболтусов! — рубил рукой воздух другой матрос. — Никакого Николая-царя в Кронштадте нет и быть не может! Просто пришел какой-то штатский шпак и попытался выдать себя за бывшего царя. Самозванец то есть. Но ребята с «Петропавловска» его быстро в мешке под лед отправили. Туда всяким болтунам и дорога. Но вот что есть правда истинная: наши делегаты ездили в Питер, на заводы и фабрики. И рабочие, оказывается, только и ждут, когда мы выступим с оружием против коммуняк!
Однако случилась непредвиденная ситуация. Когда омолодилось уже около десятка тысяч людей что-то пошло не так:
Расталкивая локтями толпу чернобушлатников, в середину протискивался усач в кожане — сурово сведенные брови, весь трясется:
– Ой! Ой!
— Моряки Балтфлота, не слушайте провокаторов! Сами потом жалеть будете! Рабочие в Петрограде неспокойны и уже с волнением смотрят на вашу бузу! Что, хотите дождаться, когда на вас войска пошлют? Тогда всем вам башки пооткручивают!
– Что? Почему оно не выпускает человека?
Но человека в кожане несколькими ударами сшибли на землю, стали топтать ногами, приговаривая:
– Люди, простите! Я допустило ошибку! Произошел сбой!
— Да мы тебе, трясучке, вперед башку оторвем да назад не приставим!
– О чем ты говоришь?
Скоро все узнали, что на Якорной площади Кронштадта будет митинг, что-де прибыл какой-то важный большевик — кто такой, никто не знал. И матросы потекли на площадь, через полчаса оказавшуюся забитой моряцкой волнующейся толпой, над которой плавал, поднимаясь в небо, сизый махорочный дым. На помост, сооруженный загодя, стали взбираться моряки и люди в штатском, которых никто не знал. Говорили речи, говорили о том, что нужно бы ввести свободную торговлю, чтоб крестьяне могли везти излишки своего хозяйства в город, требовали отмены продразверстки, продотрядов, кто-то орал о свободе фракций, кто-то требовал отмены всех правительств, призывал к анархии. В общем, каждый ругал большевиков и их правление, призывая к походу на Петроград, а после на Москву.
– Извините! На этот раз у меня не получилось! Человек, которого я проглотило только что… погиб. Простите мня! Пожалуйста, не убивайте меня!
– Что?
Николай и Лиходеев в окружении офицеров и нескольких матросов, уверовавших в то, что к ним явился сам Николай Второй, стояли неподалеку от помоста, но не в гуще толпы, а с краю. Николай, видя, как волнуется толпа матросов, ликовал в душе. Упоительные волны гордости за себя, за то, что он сумел сотворить мятеж, увлечь на битву с ненавистными большевиками около десятка тысяч человек, заполняли его душу. Раньше ему подчинялись как государю, теперь же он видел, что смог привести к единому порыву огромное количество людей как человек — силой своего красноречия.
Людей охватил страх. Может произойти сбой? С десятком тысяч людей было же все хорошо, а почему сейчас так?
Вдруг на помост забрался в сопровождении двух человек с маузерами какой-то штатский в длинном драповом пальто, в каракулевой шапке-пирожке, в очках, с бородкой-клинышком. Несмотря на свою худобу и внешность дьячка или сельского учителя, заговорил громко, чуть визгливо, стал призывать кронштадтцев отказаться от мятежа, говорил, что Ленин на десятом съезде уже высказался за отмену продразверстки…
Действие чудовища впервые было приостановлено. Кто-то начал сомневаться в чистом намерении чудовища помогать людям. Может, оно изначально хотело именно этого?
– Сбой? Как это произошло?
— Кто говорит? — спрашивали друг у друга в толпе матросов.
– Извините меня! Я тоже бессильно перед этим. Это ни в коем случае не преднамеренно! Поверьте мне! Не бейте меня! Не убивайте меня!
— Калинин.
– Ты говоришь, что это все случайно? Это значит, что подобное может случиться еще раз?
— Кто, кто? — не могли расслышать. — Какой-такой Малинин?
– Вполне возможно. Однако я не могу ничего поделать с этим. Простите меня! Не убивайте меня!
— Калинин, председатель ВЦИКа! Глухарь!
– Ужас!.. А какова вероятность неудачи? Ты же уже справилось с десятком тысяч, а что теперь не так?
— Ссыка? Да что за ссыка такая? Гнать надо эту ссыку! За бороду козлиную его да вниз!
– Возможен один случай неудачи на десяток тысяч…
Николай, слыша, что прибывший в Кронштадт Калинин говорит умело, отводит все обвинения мятежников, испугавшись, что красноречие председателя важного правительственного органа может стать убедительней, чем его собственное, шепнул Лиходееву:
Если неизбежна хотя бы одна жертва на десяток тысяч, люди должны были прекратить пользоваться услугами чудовища! Так должно быть!
— Необходимо немедленно прервать словоизлияния этого оратора, иначе он увлечет на свою сторону всех наших сторонников!
Однако чудовище уже прочно заняло свое серьезное место в экономике целого мира, и слишком многое от него зависело! Десятки миллионов людей ждали своей очереди, многие приобрели чужую возможность омолодиться за огромные деньги. Немало было и тех, кто инвестировал в этот бизнес. Многие предприятия работали на чудесах чудовища, не говоря уже о государстве, которое получало на этом огромные прибыли.
— Понял… — по-военному коротко ответил Лиходеев, что-то быстро сказал стоявшим с ним рядом матросам, и те стремительно двинулись через толпу к помосту, и вот уже послышались их крики:
Поэтому люди не могли позволить прекратить работу чудовища, несмотря на жертву, правда, исключение составили родные погибшего.
— Хватит, кончай болтать!
– Ты, чудовище! Верни моего отца!
— Не слушай его, братва! Говорить большевики умеют, а после все по-старому будет — из пулеметов по крестьянам, да все амбары после до зернышка вычистить!
— Не хотим! Не хотим! — загудело над толпой. — Слезавай с помоста! Пущай другие таперича поговорят!
– Ы-а-а-ак! Спасите меня! Простите меня! Ы-а-ак! Я не хочу умереть! Пожалуйста!
Николай видел, как забегали за стеклами очков глаза Калинина, растерянно и смущенно, \"всероссийский староста\" постоял на помосте ещё с полминуты, не дождался тишины, махнул рукой и стал спускаться вниз. После этого уже никто из выступающих не говорил в защиту большевиков. Кронштадт восстал, и теперь огонь мятежа можно было лишь поглотить другим огнем. В тот же день Николай передал в эфир призывы о помощи и получил заверения из нескольких европейских стран в том, что, едва сойдет лед, к Кронштадту будут посланы военные суда. 2 марта по приказу Николая арестовали комиссара Балтфлота и председателя Кронштадтского Совета. Оказались в крепостной тюрьме и множество сочувствовавших большевикам лиц. Но власти Петрограда не дремали тоже — возвращение Калинина ни с чем дало основание объявить город и Петроградскую губернию находящимися на осадном положении. Комитет обороны Петрограда стал готовить силы для штурма морской крепости, и когда 7 марта командарм Тухачевский не получил из мятежного Кронштадта ответ на свой суровый ультиматум, то отдал боевой приказ о штурме. На рассвете 8 марта красноармейцы от Сестрорецка и Ораниенбаума вышли на лед залива и пошли в атаку…
Спасли чудовище от сына погибшего, в руках которого был нож, не кто иной, как сами люди!
— Открыть огонь из всех видов орудий по живой силе врага! — спокойно приказал Николай, когда отчетливо увидел в окулярах мощной стереотрубы вышедших на лед красноармейцев.
– Остановите его! Остановите!
– Пустите меня! Я убью его! Ты, мерзкое чудовище!
И тотчас генерал Козловский, начальник крепостной артиллерии, повторил приказ, посылая его по телефонным проводам командирам фортов. И уже через несколько секунд Николай, смотревший в стереотрубу, увидел, как все семь северных фортов изрыгнули огонь, а спустя секунды три до наблюдательного пункта докатилась гудящая волна канонады. Тяжелые снаряды взрывались на берегу, взметывая черные фонтаны поднятой земли, но часть снарядов разорвалась, не долетев до кромки берега, упав на лед, а поэтому фонтаны здесь были голубыми, искрящимися на мартовском солнце кристалликами льда. Николай видел, что в полыньях барахтаются люди, силясь выбраться на лед, но очень быстро головы людей в папахах и островерхих суконных шлемах исчезали, оставались лишь круги на поверхности воды, однако и они быстро пропадали. Снова выходили на лед красноармейцы, стараясь обходить полыньи, устремлялись вперед, округлив рты в каком-то воинственном кличе, и опять точно била по ним артиллерия фортов, кося осколками, топя в воде, — и откатывались назад, на берег, красные части, оставляя на льду убитых и раненых, но Николай не радовался успеху — он знал, что погнал русских против русских, а поэтому его сердце упрямо молчало, не желая праздновать победу.
– Отберите у него нож! Держите его!
Их разделял лед. Он был мостом для штурмующих, но в то же время мостом очень зыбким, ненадежным. Этот мост нужно было разрушить, но посланные Николаем в Петроград матросы захватить ледокол «Ермак» не сумели — на нем уже была верная большевикам команда, а огонь в топках погашен. Штурм шел за штурмом, и моряки в Кронштадте молились о том, чтобы весенние ветры, тепло сломали наконец этот лед. А комиссары, стоявшие на берегу и проклинавшие мятежников, страстно желали, чтобы этот рыхлый, покрытый слоем воды лед продержался ещё хотя бы дня три-четыре.
В конце концов сына погибшего увезли в наручниках.
Пушки, пулеметы били с кораблей и фортов непрерывно.
Люди предотвратили ужасную трагедию, было страшно представить себе гибель чудовища… После этого инцидента к чудовищу приставили самую надежную охрану в мире: чтобы подойти к нему, нужно было пройти металлоискатели, которые были способны обнаружить любой металл. Пусть даже ангелы спустились бы в мир людей, вряд ли бы они получили такую заботу.
— Да стреляйте! Стреляйте! Интенсивней огонь! Прямо по льду! — кричал Николай, и генерал Козловский, закусив губу, пожимал плечами, но спешил по телефону передать приказ монарха.
Чудовище снова начало свою деятельность.
Канонада сотрясала стены наблюдательного пункта, лед ломался, трещал, накрывал отколовшимися кусками людей в белых маскхалатах, но бойцы все шли и шли вперед, охватывая морскую крепость живым кольцом.
– Ой-ой! Опять произошел сбой! Извините мою оплошность! Я виновато!
Второй сбой случился после омоложения пяти тысяч человек. Люди испугались, но продолжали пользоваться услугами чудовища. Государство оперативно нашло родных погибшего и выплатило им компенсацию, тем самым предотвратив месть.
Неожиданно сообщили, что матросы уже оставили район пристани, но ещё держатся у Петроградских ворот, хотя некоторые улицы города уже в руках штурмующих. Идут тяжелые бои за форты номер один и два, за форты «Милютин», «Павел», но красные превосходят числом и… мужеством. Вот красные движутся по улицам Кронштадта, но мятежники отчаянно дерутся за каждый дом, за каждый чердак.
– Извините меня! Я искренне сожалею!
— Николай Александрович! — прошептал неизвестно откуда взявшийся Лузгин. — Нужно уходить на «Петропавловск»! Скоро здесь будут комиссары!
Буквально силой он увел Николая с наблюдательного пункта, и они побежали к причалу, где стояли линкоры, яростно плюющиеся огнем в наступающие красные цепи. Лиходеев, бледный, но внешне спокойный, распоряжаясь действиями канониров, сказал:
– Оно же говорило в прошлой раз, что сбой может случиться раз на десять тысяч. Почему же на этот раз это произошло так рано?
— Скоро они доберутся и до нас. Смотрите, аэропланы!
– Извините! Я думаю, что так получилось из-за того, что я работаю без перерыва, это для меня тоже впервые. Не убивайте меня! Простите!
На самом деле — от Петрограда, блестя пропеллерами, двигались по воздуху двукрылые машины, держа курс прямо на линкоры.
– Тс…
— Эх, и заварили кашу, ваше величество! — с какой-то отчаянной бесшабашностью проговорил Лиходеев. И Николай, почувствовав в словах командира нотки упрека, упрямо сказал:
Несмотря на очередную жертву, люди не остановили чудовище. Наоборот, на этот раз возобновление процесса пошло еще быстрее.
— Мы будем драться, драться до конца!
– Ыа-ак! Опять! Простите, опять сбой! Извините, пожалуйста! Я не специально!
— Да уж теперь-то до конца, это точно! Все здесь погибнем, ведь если нас захватят красные, то не пощадят. Но вы-то уходите, ей-Богу, уходите. Я уже распорядился подорвать линкор. Прошу вас, ваше величество, если вас убьют, то что ж хорошего? Последний государь России… — В глазах командира «Петропавловска» сверкнули искры слез.
– …
Третий сбой случился еще быстрее предыдущего. Человек погиб после трехтысячного чуда. Государство приостановило процесс, чтобы обдумать положение. Может быть, нужно прекратить существовать с чудовищем?
А аэропланы все приближались, и Лузгин, смотревший на них, сказал, обращаясь к Николаю:
Однако мнение народа взяло верх.
— Если их бомбы рядом с линкором лед сломают, вам уж не уйти…
– Скорее верните нам чудовище! Сколько можно ждать?
— Я решил остаться здесь! — твердо заявил Романов.
– Нельзя прекращать! Вы представляете, за сколько я достал это место в очереди? Разве государство вернет мне мои деньги?
— Ну, здесь так здесь, — как-то неопределенно сказал Лузгин и вдруг железной хваткой человека, умевшего осилить в борьбе и куда более сильного противника, чем Романов, обхватил его за талию и потащил по трапу вниз, к орудийной площадке, потом приподнял над фальшбортом, обхватил его за талию и разжал руки. Если бы они стояли на главной палубе, возвышавшейся надо льдом на семь метров, то Николаю, упавшему ногами на лед залива, пришлось бы плохо. Но они находились всего на два метра выше ватерлинии, и Романов лишь на несколько секунд оказался оглушен ударом, сотрясшим все его тело. Все ещё не умея осознать, что с ним произошло, он услышал над своим ухом грозный крик Лузгина, направившего прямо в лоб ему ствол нагана:
– Скоро будет моя очередь! Кому страшно, пусть откажется! Я не откажусь.
— Поднимайтесь! Скорее, или я убью вас! Красным я вас не отдам!
– Государство виновато! Оно должно было скрыть случай смерти. Из-за него цены на очередь сильно упали! Я в большом убытке!
Хромающий, но поддерживаемый Лузгиным, под снарядами, вырывавшимися из пушечных стволов «Петропавловска» и стремительно летевшими к густым цепям наступающих красноармейцев, Николай заковылял в сторону Петергофа, а спустя минуту послышался вой падающих на «Петропавловск» и «Севастополь» аэропланных бомб. Они разрывались и рядом с кораблями, взламывая лед, и на палубах кораблей, стрельба которых постепенно стала утихать. А потом в спину Николая что-то сильно толкнуло, а уши едва не разорвались от напряжения, вызванного страшным взрывом. Ничком он упал на лед подле не удержавшегося на ногах Лузгина и, медленно повернув назад голову, увидел высокий столб огня и дыма, поднявшийся над линкором, покинутым пять минут назад. Слезы, теплые и соленые, как вода близ Ливадии, в которой он так любил купаться, заструились по лицу Николая.
– При прекращении деятельности чудовища удар по экономике будет астрономическим. Если это перевести на цифры, то получится…
— Я немного рано к ним пришел! — сказал он. — Вот если бы не лед…
Даже когда несчастные случаи участились еще больше прежнего и соотношение их стало один к нескольким сотням, деятельность чудовища все равно не прекратилась.
Позднее Николай от Лузгина узнал, с какой отвагой защищались мятежные матросы. Узнал, что оставшиеся в живых были препровождены в одиночки Петропавловской крепости, потом расстреляны, но на допросе никто из них и словом не обмолвился о том, что на мятеж их поднял воскресший император Николай.
***
Самое слабое уязвимое чудовище в мире теперь стало жить безопаснее всех: вокруг него возвели стены, прочные, как стены бомбоубежища; тело поместили в сооружение, которое невозможно было ничем пробить. Более того, день и ночь его охраняли лучшие телохранители так тщательно, что мышь не проскочит.
9 января 1905 года, в Кровавое Воскресенье, царь внес следующие строки в свой дневник: \"Тяжелый день. В Петербурге произошли серьезные беспорядки вследствие желания рабочих дойти до Зимнего дворца. Войска должны были стрелять в разных частях города. Было много убитых и раненых. Господи, как больно и тяжело\". И не стоит сомневаться в искренности чувства, переполнявшего тогда Николай, — для его обычно столь бесстрастных дневниковых записей последние слова достаточно сильны и убедительны.
Поэтому теперь люди должны были проходить в зал ожидания только через несколько контрольных пунктов, и ожидать очередь голыми. Когда очередь подходила, им завязывали глаза и подводили к чудовищу.
Итак, 9 января совершилось то, что послужило на руку лишь тем, кто мечтал о перемене строя. Их формула ясна предельно: шли к царю за милостью, милости не дали, но расстреляли. Власть и царь едины, следовательно, расстрелял царь, и этим он приговорил себя. Самодержцем очень удобно пользоваться, когда необходимо найти виновного. Строй демократический куда искусней умеет прятать виновных, да и винить своего избранника не хочется словно себя самого винишь за выбор…
Даже сожрав уже несколько сотен человек и продолжая жрать дальше, это легко уязвимое чудовище было в полной безопасности.
Загуляло по всей империи стачечное движение, ликовали в зарубежье большевики, предчувствуя скорый пир, пусть и кровавый. С глубочайшей серьезностью обсуждали вопрос о том, как бы побольше простого люду втянуть в борьбу за свободу, равенство и братство. Взяли курс на вооруженное восстание, стали готовить группы боевиков, бомбистов, добывали оружие, взрывчатку. И вот уже восстали матросы самого мощного броненосца Черноморского флота \"Князя Потемкина-Таврического\", наводившего своими огромными орудиями ужас на всем побережье. Отмечались бунты в войсках, возвращавшихся с Дальнего Востока, громились крестьянами помещичьи имения, а число бастующих летом перевалило за миллион. Вся пресса, в оголтелом лае которой звучал лишь один призыв: \"Долой существующий режим!\", преобразилась в революционную. Революция казалась неизбежной.
Так самое слабое в мире чудовище на самом деле оказалось самым сильным.
Усмирить демона революции было решено раздачей народу конституционных свобод. Трудно было решиться на это, в декабре он ещё медлил, но между декабрем и октябрем была такая пропасть, свершилось так много нового, что теперь сам Витте уговаривал царя даровать свободы, иначе ни монархию, ни империю не спасти от полной катастрофы. В акте раздачи свобод так много монаршего, и сам этот акт будет воспринят как царская милость, хоть и может нанести ущерб абсолютизму. Манифест был им подписан 17 октября, и в тот же день, вечером, Николай Второй, предчувствуя, чем может обернуться дарование свобод, сделал в дневнике короткую запись: \"Господи, помоги нам, спаси и усмири Россию\".
Манифест 17 октября, который как бы говорил, что государственная власть слаба, а слабая власть — и не власть совсем, ибо в уме обывателя власть равняется силе, не только не примирил народ с правительством, но и дал большевистским агитаторам ещё один повод указать: \"Посмотрите, власть колеблется, трепещет под вашим натиском! Это всего лишь подачки, уступки со стороны правительства, но нельзя обольщаться. Смело, товарищи, берите власть в свои руки! Долой самодержавие!\"
Человек-улыбка
И сразу же за оглашением дарованных свобод последовали новые кровавые вспышки смуты, кровь полилась ещё более широким потоком, и тогда русский царь, в душе которого не угасало сожаление о том, что Манифест, ограничивший его самовластие, был вредным и ненужным, согласился на решительные ответные меры…
Ребенок громко плакал от боли. Его мама с невыносимым страданием на лице щипала нежную кожу малыша. Она нервно спросила мужа, уставившегося в телевизор:
– Еще долго?
– Черт! Да, еще не конец! Почему так тянется? – Супругам было тяжело слышать надрывный плач своего малыша.
Ступень восемнадцатая
Обеспокоенный муж пристально смотрел в телевизоре на Человека-улыбку.
ФОТОГРАФ
В телестудии на стуле сидел, глядя в камеру, Ким Наму, Человек-улыбка. Было понятно, как он сильно напрягся, судя по лицу без всякого выражения и дрожи губ.
После разгрома Кронштадтского мятежа Николай не то что бы сник, а в чем-то переменился. Пропала последняя надежда сокрушить большевистскую гидру силой оружия, и воинственный пыл угас в душе бывшего царя. Домашние знали, где он был, когда отсутствовал с конца февраля по восемнадцатое марта, догадывались, какую роль отводил глава семейства самому себе в бунте кронштадтских моряков, но никто не обронил на эту тему ни единого слова, точно навеки заперли на замок все тайны, способные в одночасье погубить их любимого отца и мужа или ранить его и без того кровоточащее сердце.
Наконец, получив сигнал от продюсера, он тяжело кивнул головой, с расширенными зрачками проглотил слюну и начал смеяться:
Зато сам Николай неожиданно для всех как-то за столом, когда вечером семья собралась за чаем, громко ударил ладонью по только что прочитанной им газете, обвел домашних каким-то просветленным и торжествующим взглядом и сказал:
– Ха-ха… ха…а-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!
— Нет, вовсе не напрасно я поднимал мятеж! Они ведь переменили свою экономическую политику! То, что делалось ещё месяц назад, напрочь отметается! Возвращается капитализм, свободная торговля! Никаких продразверсток — продовольственный налог, весьма умеренный! Каждый теперь может завести свое предприятие с наемными рабочими, открыть ресторан, портерную, кондитерскую и все, что угодно! Смотрите, что ещё преподнесли нам большевики, — государственные предприятия получают предпринимательскую самостоятельность! Но тогда скажите — чем же Россия, где строят утопический рай, этот коммунизм, будет отличаться от какой-нибудь капиталистической Англии или Германии? Для чего же нужно было городить огород, воевать с буржуазией, губить русские души сотнями тысяч, если все возвращается на круги своя?
Он смеялся громко, стараясь изо всех сил. Остановившись, Ким Наму крепко зажмурился. Было видно, что его сильно трясло. Через три секунды он резко открыл глаза и от восторга громко закричал в камеру:
Татьяна, работавшая в библиотеке, много читавшая, носившая очки в роговой оправе, со спокойной вежливостью сказала:
– Дорогие граждане! Теперь можно смеяться! Ха-ха-ха-ха-ха!
— Папа, ты не понимаешь деталей.
Услышав это, молодой папа сказал жене:
— Ну, и что же меняют детали? — с азартом отбрасывая газету, спросил Николай.
– Дорогая, Человек-улыбка закончил свой смех! Теперь все!
Женщина перестала щипать ребенка и начала его успокаивать:
— А детали заключаются в том, что, как пишет Ленин, создается новый капитализм, государственный, под присмотром государства. Это совершенно другое явление…
– Прости меня! Тебе было очень больно? Ой, все покраснело!
— Да какое там к черту другое, новое! В моей, что ли, империи промышленность не подвергалась присмотру со стороны всяких там контролирующих институтов, вся деятельность которых сводилась к тому, чтобы взять налоги, направить работу даже частных предприятий на благо всей страны? В чем же разница? Да эта разница яйца выеденного не стоит!
Мужчина, облегченно вздохнув, подошел к жене с ребенком и улыбнулся.
Николай был готов продолжать свою обличительную речь, но вдруг осекся внезапно, пораженный какой-то мыслью. Машинально провел рукой по лбу, и на его растерянном лице засветилась улыбка.
– Ужас! Сердце билось бешено! Даже мне, простому зрителю, очень страшно, а что уж говорить о Человеке-улыбке? Он поистине храбрец!
— Постойте, — сказал он, — но ведь и мы… мы тоже можем заняться какой-то деятельностью, предпринимательством. У нас ещё сохранились бриллианты, так давайте же расстанемся с ними и устроим свое предприятие…
– Ты прав! Он уже выступает третий месяц? Очень хотелось бы, чтобы он долго оставался живым!
– Вот именно! Я тоже очень хочу, чтобы он жил долго!
— О Боже! — закрыла лицо руками Маша. — Нам ещё не хватало превратиться в ремесленников, в каких-нибудь кустарей. Когда-то ты, папа, не дал мне выйти замуж за офицера только потому, что он был незнатного происхождения. Тебе, видишь ли, казалось зазорным видеть свою дочь поручицей, теперь же мы все перейдем в купеческое сословие или станем тачать сапоги…
На экране телевизора сотрудники телевидения бурно поздравляли Ким Наму, а он радостно улыбался.
— Маша, да остановись ты! — прервала поток жалоб сестры Анастасия. Никто и не собирается входить в купеческое сословие. Вот я, например, научилась прекрасно шить, и, если папа снимет для меня какое-нибудь просторное, светлое помещение, я упрошу его купить мне пять, нет, десять швейных машинок «Зингер». У меня появятся ученицы, они же станут и моими наемными работницами.
— Ах, оставь! — скептически посмотрела на дочь Александра Федоровна. Где ты купишь материалы, нитки, иглы для своей артели, если в городе хоть шаром покати — нет ничего.
Год назад в мир людей пришел Демон-улыбка и сказал:
— Это все появится, обязательно появится, коль разрешена свободная торговля! — поспешно, с каким-то отчаянием в голосе, словно его не поймут, сказал Николай. — Конечно, Настенька, я приобрету для тебя все, что ты захочешь, но мне и самому очень захотелось заняться делом, каким-нибудь хорошим, красивым ремеслом! Разве Петр Великий, строивший корабли, ковавший якоря, работавший на токарном станке, переставал быть монархом, когда надевал на себя фартук?
– Ха-ха-ха! Люди, вам нравится смеяться? Да, смех – это замечательная штука! Ха-ха-ха! Однако мне не нравится, что вы смеетесь бесплатно!
— Да, не переставал, — заговорила Ольга, — но ведь у тебя, папа, один только фартук и будет. Ты разве уже оставил надежду вернуть себе власть?
Люди были в замешательстве. Разве есть цена смеху? По мнению Демона, цена смеха – человеческая жизнь:
– Цена за смех сто душ в месяц! Я буду забирать жизнь ста человек, которые первыми засмеются, начиная с восьми утра первого дня каждого месяца! Ха-ха-ха!
Что за бред! Люди не могли принять слова демона всерьез, но утром первого числа следующего месяца поняли, что демон не шутил.
Девушка сказала свою фразу чуть насмешливо, потому что в душе не верила в то, что её отец когда-нибудь сумеет снова надеть на себя корону, и все его надежды — это плод иллюзий, оскорбленного самолюбия монарха, лишившегося власти.
После восьми часов утра в разных местах были обнаружены один за другим сто умерших. Между ними не было никакой связи, и причина смерти была неясна, но все эти трупы объединяло одно: на их лицах была широкая улыбка. С этого дня с наступлением восьми часов утра первого числа месяца появлялись сто трупов по всей стране.
— Нет, не оставил, — очень серьезно произнес Николай, — но разве мне помешает в этом овладение каким-то ремеслом? Я вам ещё не говорил о том, что я… — и он в коротком раздумье потупил взор, — что я с тех самых пор, как живу в большевистской России, стал совсем другим. Прежде я, признаюсь, был нерешительным, поддающимся чужим влияниям, не понимающим, не знающим цены жизни, страдания и счастья. Теперь же я ощущаю в себе силы, смелость, острый ум и даже мудрость. Я предчувствую, что скоро буду почти полностью доволен тем, что сделала из меня природа и… обстоятельства, и вот тогда…
Это было как гром среди ясного неба! Как можно погибнуть из-за смеха? Люди сильно нервничали каждое утро первого числа месяца. Что бы ни случилось, люди старались не смеяться!
Никогда прежде домашние не видели Николая таким откровенно смелым, возбужденным и торжествующим, точно в него вселился какой-то гений силы, мудрости и человеческого достоинства.
Младенцев щипали, а детей постарше просто ни за что били! Кто-то спал, приняв снотворное, кто-то бичевал себя, а кто-то слушал печальную музыку. Одним словом, каждый, кто как мог, старался сдерживать смех.
— Значит, — тихо прервала повисшую в комнате паузу Маша, — тебе сейчас осталось немногое — научиться делать что-то нужное людям своими руками.
Однако все задавались вопросом: когда можно было начинать смеяться, не боясь смерти?
— Ну да! Ты очень правильно выразилась, Маша! — с благодарностью посмотрел на неё отец. — Раньше я только пользовался тем, что делали другие, а теперь сам хочу попробовать. Если получится, я стану счастливейшим на земле человеком!
Ответ – до тех пор, пока не умрет сто человек. Только как это узнать? Люди ничего не могли сделать, пока не становилось известно, что сто человек уже умерли. Это причинило огромный ущерб экономике страны. Вот почему появился Человек-улыбка. Тот, кто становился Человеком-улыбкой, работал лишь один раз в месяц, появляясь в телестудии только в восемь часов утра каждый первый день месяца, и получал за это десять миллионов вон. У него была только одна обязанность – смеяться.
— Так все-таки, папа, чем ты будешь заниматься? Неужели в плотники или кузнецы пойдешь? — смотрел Алеша на отца с веселым удивлением.
Человек-улыбка в свой рабочий день с восьми утра просто сидел в студии и ожидал время смеха. С получением сигнала он один раз громко смеялся, и на этом его работа заканчивалась. Однако рейтинг программы, в которой не произносилось ни одного слова и не звучало ни единого звука, был беспрецедентно высоким.
— Нет, не в плотники и не в кузнецы — я открою фотографическое ателье, возможно, несколько! О, это будут самые лучшие, самые роскошные заведения Петрограда! Я уже уверен, что дело мое пойдет! Народ, этот простой народ будет валить ко мне, потому что я знаю их — каждому очень нравится смотреть на свое изображение. Ты видишь себя как бы со стороны! Русский человек из простонародья не рефлексивен, не копается в себе, но очень любит рассматривать свое отражение. Я слышал, что даже в самой бедной русской избе есть зеркало, обязательно есть. Вот я и стану их зеркалом! Сейчас, знаю, в городе нет фотографии, а я буду первым, кто станет снимать петроградцев! Если Оля и Таня не захотят расстаться с кинематографом и библиотекой, а Анастасия не оставит идеи устроить портновскую мастерскую, я буду просить Аликс и Машу помочь мне с фотографическим салоном. Может быть, и Алеша поможет!
— Конечно, папа, помогу! — радостно поддержал Алеша, а Маша лишь длинным печальным взглядом посмотрела на отца, светившегося счастьем и энергией, и промолчала.
Люди могли начинать день только тогда, когда Человек-улыбка отсмеялся. Поэтому все любили его, и он пользовался огромной популярностью. Однако время славы Человека-улыбки было недолгим, так как он быстро погибал. Ким Наму был уже четвертым Человеком-улыбкой.
И скоро дело закипело. Николай ходил в различные жилищные комиссии Петросовета, в коммунальные хозяйства, ссылаясь на правительственные постановления, доказывал необходимость предоставления ему в аренду помещений, сам выбирал, какое лучше подойдет для ателье. Договаривался о проводке электричества и водопровода, если таковых там не имелось, выслушивал от ответственных работников упреки в том, что он-де, недорезанный буржуй, собрался заняться совсем не нужным трудовому народу делом — фотографией.
С другой стороны, существовала система, определяющая точное время смеха для Человека-улыбки, то есть он мог начинать смеяться только после того, как были собраны все данные о ста погибших. Но данные не всегда были достоверными, поэтому Человек-улыбка смеялся всегда с огромным риском.
Ким Наму оказался единственным, кто держался уже три месяца.
— Знаете, гражданин, — давя зевок, говорил ему один советский работник, — чуждое вы пролетариату дело затеяли. И кому они нужны, эти ваши фотографии? Это ведь только дворяне, буржуазия и купцы на стеночки снимки в рамках вешали. Что ж вы старый образ жизни петроградским жителям привить хотите?
– Ты был великолепен!
— Да как же вы не понимаете, товарищ дорогой, — убеждал Николай, — что хороший фотоснимок — это произведение искусства, он украсит комнату того же рабочего, а ведь партия большевиков всячески старается внедрять культуру в темную и забитую прежним режимом трудовую массу.
– Молодец, Наму!
— Эх, — чесал совработник свой плотно остриженный затылок, — на разных мы с вами, видно, товарищ, идейных платформах находимся. Буржуазная культура рабочему вредна, а значит, она вовсе и не культура для него, а паразитирующий нарост, идейный полип, так сказать. Хотя, впрочем, постановления вышестоящих органов оспаривать не имею права. Давайте ваше заявление, подмахну, уж так и быть.
Кон Чхиель и Чхве Мучжон, кандидаты на должность Человека-улыбки, встретили коллегу с улыбкой. На это Ким Наму сказал в шутку:
У представителя другой, куда более важной инстанции Николай мог услышать рокочущее:
– Платите за мой смех! Вы же можете смеяться только благодаря моей работе!
— И забудьте думать о фотомастерских! Знаем мы, кого вы там снимать станете. Глядите, какую в Петроград диверсию контрабандным путем завозят! И важный совработник выбрасывал из ящика на стол фотографию нагой красотки, жеманно декорировавшей все свои прелести пушистыми мехами. — Вот карточки оттуда, чтобы подкосить все наши пролетарские устои! Так неужели я лично буду способствовать углублению диверсии капитала, предназначенной разложить наш народ нравственно и физически? Не дам лицензии!
– Жадина! Ты же зарабатываешь намного больше нас!
– Ты что, забыл? Тебе платят только благодаря мне! Если бы я умер, ты наверняка бы описался перед камерой от страха!
Но Николай настаивал, молил, убеждал, совал под нос радетелям о народных нравах госпостановления, и наконец добился всего, чего хотел. Уже к концу двадцать первого года, затратив едва не все свои средства, он прекрасно оборудовал пять фотографических ателье в самых бойких местах города: три на Невском, теперь называвшемся проспектом 25 Октября, одно на Владимирском проспекте, названном теперь в честь какого-то неизвестного Нахимсона, и на проспекте также неизвестного Володарского — на бывшем Литейном. Фойе ателье, в которых принимали посетителей, были красиво задрапированы — тут уж помогла Маша, постепенно включившаяся в дело. Искусственные цветы в китайских вазах придавали помещениям особое очарование, но, главное, пришлось подумать об оформлении фонов для оживления «антуража». Античные тумбы и колонны из папье-маше, рисованные задники с горными и морскими видами, скамеечки, велосипеды, картоны с декорациями, имеющие вырез для головы снимающегося, — все зазывало в ателье, имевшие одну вывеску:
– Хе-хе-хе! Это точно! Пожалуйста, живи долго-долго!
ФОТОГРАФИЯ РОМАНОВЫХ!!!
Эти трое были в одной команде: Человек-улыбка, запасный игрок номер 1 и запасный игрок номер 2. После смерти действующего Человека-улыбки на его место заступал запасной номер 1. Запасные игроки получали зарплату в два раза меньше действующего, по пять миллионов вон, но, как сказал Ким Наму, пока он жив, они получали деньги за просто так.
БЫСТРО! КАЧЕСТВЕННО! ДЕШЕВО!
Чхве Мучжон, который молча наблюдал за шутившими товарищами, решил тоже пошутить:
Только у нас вы можете сохранить свой облик навеки, если сниметесь на карточку с паспарту или без, с членами семьи и без на фоне Кавказских гор и Неаполитанского залива, на вороном скакуне, на велосипеде фирмы «Сименс», в прекрасном костюме испанского гранда или с настоящим охотничьим ружьем! Снимаем также и с антуражем заказчика! Искажений лиц, фигур не допускаем! Работаем на лучших европейских материалах, не тускнеющих и не желтеющих со временем! Срок изготовления — всего три дня! Претензии по качеству готовых фотографических карточек — три месяца! Спешите сохранить себя для памяти детей и внуков, а также для славной российской истории! Цены самые умеренные!
– Мне совсем нестрашно, так как после смерти Наму Человеком-улыбкой станешь ты Чхиель. Ха-ха!
Николай любил снимать и проявлять пластинки ещё тогда, когда был царем, но все, что он делал тогда, носило любительский характер, было несовершенно, а поэтому всегда оставался какой-то осадок недовольства собой. Теперь же он, точно желая избавиться от этого свербящего душу осадка, хотел стать профессионалом, которого бы хвалили не из лести, не потому, что эти снимки сделаны одним из знаменитейших в мире людей, а по причине их прекрасного качества, нужности людям. Николай спешил снискать уважение людей как человек, а не как государь, призванный к этой доле волей судьбы. И если бы он увидел, что его труд признан, оценен и одобрен, то сам стал бы уважать себя куда сильнее, чем прежде. Причем ему необходимо было сейчас широкое признание, а не восторги кучки снобов. Он, стремящийся повелевать всем народом, а не отдельными людьми, теперь искал благодарности за свою личную работу от десятков, сотен и тысяч, чтобы умножить в тысячи раз оценку себя самим собой.
– Ничего себе! Ты демон! Настоящий демон! – серьезным тоном сказал Кон Чхиель.
– Только со смехом Человека-улыбки начинается новый месяц. Так что мы можем гордиться собой!
И вот его ателье уже стояли с гостеприимно распахнутыми дверями, красочно исполненные вывески зазывали посетителей, почти во всех петроградских газетах печатались объявления, приглашающие сделать снимки у Романовых, но народ все не шел. То ли петроградцам, измотанным голодом, гражданской войной, безработицей было совсем не до того, чтобы оставлять свои изображения \"для памяти детей и внуков\", то ли у них просто не было денег, но лишь случайные посетители, да и то, как определил Николай, из числа старых петербуржцев, удостоили своим вниманием его ателье. Сам же Николай к тому времени, как открылись его заведения, успел пройти курс профессионального фотографа у нанятого им старого мастера, полуглухого и страдающего от грыжи еврея, \"изволившего снимать ещё самого государя императора Александра Третьего, а уж последнего императора так прямо замучил яркими вспышками магния\".
Оба запасных игрока кивнули, а Ким Наму продолжил:
– Судя по тому, что, в отличие от предыдущих коллег, я до сих пор не умер, мне кажется, что система определения времени смеха уже стабилизировалась. В начале этой программы Человек-улыбка быстро погибал, но теперь… Я думаю, что сейчас все работает по-другому, по крайней мере, поступающие данные более точные, благодаря чему я еще жив, хотя прошло целых три месяца. Да, я не умру! Не умру ни в коем случае!
Но вот по мере того, как набирал обороты нэп, как грибы после дождя вырастали частные предприятия и появился крепкий русский червонец, по мере того как деревня, достав из загашников, ям, подвалов припрятанные продовольственные припасы, хлынула в город, принося в него запах сапожного дегтя, прокисших в сырости тулупов, лука, чеснока и потных тел, дела у Николая пошли в гору. Крестьяне, сбывшие товар, бродившие потом по главной улице Петрограда, опасливо заглядывая во все магазины, чтобы привезти домой что-нибудь диковинное, именно городское, заходили и в главное ателье Романовых на проспекте 25 Октября, где их встречал сам бывший император.
В глазах Ким Наму появилась твердая решимость, словно он убеждал себя в этом. Двое тоже с серьезным видом кивнули, тем более что смерть Ким Наму однозначно повлияет и на их судьбу.
— Прошу вас, проходите, проходите! — говорил он каждому, кто возвещал о своем осторожном приходе мелодичным звоном колокольчика, соединенного с дверью. — Мы вам сделаем лучший снимок в Петрограде!
Обычно заходили по трое, вчетвером, а то и впятером — земляки. Мялись на коврике, боясь пройти в нарядный зал с пальмами и китайским фарфором, потом один из «лапотников», как без злобы называла поселян Маша, помогавшая отцу, набирался смелости и спрашивал:
Маленький ребенок громко плакал.
— А энто, ежели бы не за деньги, а вот за мед или за масло конопляное, у нас ещё осталось, договоримся, барин?
– Дорогой, еще долго?
– Черт! Кажется, люди уже не так быстро погибают!
Николай вначале брал и мед, и сало, и даже сырые кожи, лишь бы снимать людей, смотревших в объектив то с испугом, то с глупой ребячливой улыбкой, то с каменным напряжением или, наоборот, по-хамски развязных, желающих показать свое ухарство и на-все-наплевательство. Но потом, когда невыгода такого отношения к оплате своего труда стала бить по карману, начал требовать оплаты червонцами, и крестьяне стали развязывать платочки, шарить у себя за пазухой, в котомках, страстно желая увезти на память в деревню доказательство своего пребывания в недавней столице русского государства.
Уже 11 часов утра, но Ким Наму никак не начинал смеяться. Люди, сидевшие перед телевизором, стали сердиться.
Второй по многочисленности категорией после крестьян были петроградские рабочие, которые по воскресным дням под хмельком, но в нарядных одеждах городского простонародья заглядывали со всем семейством во время прогулок по городу. Семейные снимались больше у античных капителей или на фоне огнедышащего Везувия, позы принимали чинные, чуть жеманные, как в кадрили, высоко задирали подбородки, разводили широко носки сапог, не забыв перед тем пройтись по, и без того блистающей, выходной обуви специальной щеткой, что находилась у Романовых в прихожей, выкатывали грудь вперед, а руки делали «калачиком». Николай не спешил придать им позы, которые бы нравились ему, — дозволял получаться на снимке такими, какими хотели быть клиенты. Но уж о «птичке» никогда не забывал. Зато пластинки вместе с помощниками проявлял тщательно, добивался четкости необыкновенной, халтуры никогда не допускал, а поэтому заказчики работой Романовых премного довольны были. Осторожно отведя папиросную бумагу, долго, улыбаясь, смотрели на себя, кланялись мастеру, благодарили, иногда совали в руку вареное яичко, пряник, а то соленый огурец или тараньку, прятали карточку тщательно, боясь в дороге повредить, просили у хозяина листок бумажки завернуть, снова кланялись и спиной шли к выходу.
В студии ожидавший сигнала уже целых три часа Ким Наму тоже сильно нервничал. Он тихо спросил продюсера:
К лету двадцать второго года, когда от посетителей отбою не было и заведения Романовых уже не нуждались в газетной рекламе, Николай почувствовал, что он добился того, чего желал. Скоро он открыл ещё два ателье, купил нарядный автомобиль, весь сверкающий коралловым лаком «делонэ», завел шофера — молчаливого и хладнокровного в езде по городу чухонца. И теперь он не крутился в ателье, принимая и снимая посетителей, а только разъезжал от мастерской к мастерской, проверяя работу подчиненных, занимаясь бухгалтерским учетом, налогами и размещением средств во вновь открытых коммерческих банках. Лишь иногда, когда сняться собиралась какая-нибудь важная персона, его извещали заранее, и он являлся, чтобы сфотографировать советского дипломата, красного командира с распушенными усами, видного совдеповского чинушу или партийного лидера. Ради этого Николаю звонили в квартиру, все так же помещавшуюся на Васильевском, куда провели телефонную линию, и Романов, прежде, в \"царские времена\", так не любивший телефон, с удовольствием принимал заказ, потому что работать для людей ощущалось им не как неприятная, тяжкая обязанность, но как истинное удовольствие.