— Бери. Только подальше его в штаны запрячь. Ну, переодевайся!

Бадяга, кряхтя и пыхтя, при помощи Велигора снял с себя кожаный, с нашитыми стальными бляхами доспех, где части, прикрывавшие спину и грудь, ремешками были сцеплены. Владигор покуда на сосне несколько зарубок сделал, из которых скоро потекла живица,[16] топором срубил две толстые ветки, от сучков очистил их. Все из того же мешка достал пук льна, намотал его на палки и густо пропитал живицей. Бадяга меж тем переоделся и выглядел теперь как обычный крестьянин. Глядя на его огромный живот, невозможно было усомниться в том, что на княжеской кухне он бывает часто и у главного повара в чести.

Владигор осмотрел Бадягу со всех сторон — все как будто было в порядке, и ничей, даже самый пристальный, взгляд не признал бы в этом мужике старшего дружинника, бесстрашного когда-то рубаку.

— Ну, пусть боги тебе дорогу счастливой сделают, — сказал князь синегорский. — Помни, от твоей разведки многое зависит: сумеем ли сами взять Ладор или нужно к братским княжествам на поклон идти. Вот факелы, зажги пока один, а на пути обратном другой зажжешь.

Бадяга из мешочка, что на поясе висел, кремень достал, кресало, трут. От ветерка закрываясь, ловко высек искру, раздул огонь, скоро и факел запылал. С мешком за спиной полез Бадяга в жерло подземного хода, осторожно ставя ноги на оледенелые ступеньки. Вот уж он оказался в самом низу и пошел вперед по коридору с полукруглым сводом в два роста человеческих высотой, обложенному кирпичом. На века, как видно, выкладывался этот свод, с надеждой, с уверенностью даже, что не обрушится от просочившейся воды. И даже вымощен был камнем, поэтому шел Бадяга быстро.

Факел потрескивал, заливая пространство вокруг медовым светом.

Хорошо было идти Бадяге. Все внутри него напружинилось в ожидании дела опасного. Хотелось ему к тому же искупить перед Владигором свою вину, и думал он весело:

«Ну вот, схожу я, значит, во дворец, все разузнаю, посчитаю, сколько там борейцев, где они стоят, и быстренько назад. А потом…»

И Бадяга представлял, как ночью проберутся они во дворец, как нападут на спящих, как станут крошить врагов коварных, словно капусту, не жалея, как Владигор займет престол князей ладорских, а он, Бадяга, будет воеводой. С ухмылкой подумал и об обещанной Владигором награде, с удовольствием подумал, решил, что надо бы потом и женой обзавестись.

Но чем дальше шел Бадяга по подземному ходу, тем мрачнее становился. Уже не о награде думал, не о женитьбе, а о том, что разведка его весьма опасна.

«Ну, — думал, — выйду я из конюшни, и если там меня не словят конюхи, выйду, значит, на подворье и тут же, как карась в мережу, в руки борейцев да и попаду. „Кто, — скажут мне, — такой?“ Я, конечно, отвечу, как Владигор велел, но они мне не поверят, в застенок поведут, обыщут, кинжал найдут, станут пятки каленым железом жечь, кожу со спины сдирать, ногти вырывать. Знаю я их повадки волчьи…»

Как представил Бадяга картину возможных своих мучений, так потом покрылся, ноги заплетаться стали, отяжелели, будто гири к ним подвесили. Остановился, прислонился к холодной стене, дальше идти не хотелось. Вдруг видит, что на расстоянии десяти шагов, там, куда свет факела еще достигал еле-еле, замаячила фигура, пока вся черная.

Хоть и не был Бадяга трусом, но, никого не чая здесь встретить, да еще мыслями подогретый своими, так вдруг испугался, что замер на месте ни жив ни мертв. Человек же ближе подошел, тут уж свет факела открыл Бадяге его лицо, и то удивило воина, что было лицо подошедшего на кого-то похоже сильно: широкое, скуластое, со щек и подбородка на грудь длинная борода свисает. Шапка-колпак на нем, на плечах — кожушок крестьянский. Но глядел незнакомец на Бадягу с лаской, с любовью даже, миролюбиво по плечу его похлопал, улыбнулся и заговорил, и едва услышал Бадяга звук его речи, как одно с другим соединилось в голове его и чуть не рухнул в беспамятстве Бадяга, потому что хлопал по плечу и говорил с ним человек, на него самого похожий, как похожи друг на друга два лесных ореха.

— Ну, Бадяжка, горемыка, здравствуй!

— 3… з… здрав… ствуй, — пролепетал Бадяга.

— В далекий, вижу, путь собрался! — бодро говорил похожий на него мужик. — Мешок, гляжу, за плечи повесил, кожух надел бараний. Ой не замерзнешь! Токмо от другой беды сильно можешь пострадать. Не знаешь разве, что Крас-колдун во дворце живет, который сквозь землю видеть может? Он-то и послал меня, чтоб я сказал тебе: шел бы ты назад, Бадяга!

— Да как же… я… пойду? Там ведь… Владигор…

— Так и что ж, что Владигор? — с хохотком сказал мужик. — Ты ли не свободный человек? Зачем же ярмо на шею себе надел? Вот вылезешь ты в конюшне, а там уж ждут тебя. Только голову высунешь свою дурную, как тут же ее отрубят, и покатится она по конскому дерьму, коль сама дерьмом набита, а не умными мозгами. Иди назад, Бадяга! Владигору скажешь, что, как ни бился, заслонку, наверх ведущую, не сумел открыть, сил не хватило. Ну пожурит он тебя, да и отстанет.

Задумался Бадяга: такой находчивый ответ ему в голову не приходил.

— А и впрямь… — сказал он и заулыбался широко, счастливо.

— Впрямь, впрямь! — кивал ему мужик. — Возвращайся, браток, откуда пришел, целее будешь!

И уж хотел было, поблагодарив близнеца своего, идти назад Бадяга, но вдруг очень ему стыдно стало. «Да как же я назад пойду? — подумал, подавив желание скорей назад бежать. — Позор навеки на себя приму, род Бадяжий от эдакого позора никогда отмыться не сумеет. Не могу идти назад!»

Подобно быку рассерженному, голову упрямо наклонил Бадяга, скрипнул зубами, процедил:

— А ну, не знаю, как звать-величать тебя, дорогу уступи! Вперед пойду!

Похожий на него мужик отпрянул, но после из-под кафтанишка выдернул кинжал размерами и видом точь-в-точь как у Бадяги, резко замахнулся на Бадягу. Успел отпрыгнуть Бадяга, и это спасло его — рядом с горлом сталь кинжала молнией мелькнула. Но и дружинник не растерялся, прямо в рожу близнецу ткнул факелом. В глаз, правда, не попал, зато бороду спалил, щеку.

Завыл мужик, схватился рукой за опаленное место, и, мгновение улучив, выхватил свой кинжал Бадяга, врага пырнул им со всего размаху, прямо в живот угодил, а после сразу и повторил удар свой. Рот широко открыв, выронил кинжал и, схватившись руками за живот, грохнулся мужик ничком на плиты пола, растекаясь по нему зловонной бурой жижей, будто и не тело человека упало на пол, а содержимое бадьи, которой золотарь[17] вычерпывает из нужников дерьмо.

Не обращая внимания на запачканные сапоги, поспешил Бадяга дальше, понимая, что все это проделки нечистой силы, желающей его остановить. Лишь мельком подумал он: «А может, привиделось мне это? Может, тот близнец мой — это сам я со своими мыслями дурными? Эх, слаб человече!»

Спотыкаясь, шел по коридору, но вот увидел, что надо повернуть, и лишь свернул, как женщину увидел, боком к нему она стояла. Лица не разглядеть — руки ладонями раскрытыми к стене приложила, в них лбом уперлась, вздрагивает, будто плача. Повернулась к Бадяге резко, и увидел он, что мать его перед ним стоит с лицом заплаканным. На голове — платок, вся в черном, смотрит на Бадягу с упреком горьким:

— Что ж ты, сыне, брата своего убил родного? Или на то я тебя в муках рожала, чтобы ты дитя мое родное жизни лишил?

Бадяга опешил, не знает, что и сказать. Откуда взялся брат у него, да еще и близнец? И как мать его, давно уж схороненная, здесь оказалась? А ведь и впрямь мать, не спутаешь, да еще и сыном его называет…

— Матушка, — пробормотал Бадяга, — так ведь он на меня с ножом…

— Так и что ж, что с ножом?! — в порыве гнева шагнула к нему мать. — Разве не прав он был, когда уговаривал тебя вернуться? Что дурного брат может посоветовать? Вот и я молю тебя, касатик мой, — сменила гнев на просьбу ласковую, — вертайся ты, иди назад. Сгубишь голову свою, что же я делать-то буду без сыновей своих?! Помру от горя!

Бадяга растерянно молчал, не зная, как поступить. Сама матушка его просила, умоляла даже. Слеза непрошеная по щеке побежала, но нашел в себе силы Бадяга тихо спросить:

— А разве ты… не померла уж лет пять назад?

Вся затряслась от злости мать, позеленела даже, сжала кулаки:

— Я умерла?! Ах ты пащенок негодный! Говорят тебе, ступай назад — останешься в живых, а нет…

И стал на глазах меняться облик ее. Морщины углубились, нос провалился, в глазницах утонули угасшие глаза, кожа отпадала лоскутами, волосы седые из-под платка накинутого сыпались на плечи. С ужасом увидел Бадяга белый голый череп с черным ртом, разинутым в хохоте, услышал свистящий шепот:

— Мара, Мара, княгиня смерти к тебе с серпом уж подступает! Башку тебе отсечет, попробуй только сунься во дворец ладорский!

Но ужас, вначале обуявший Бадягу так, что показалось ему: вот-вот шапка с головы слетит, волосами вздыбленными сброшенная, — исчез, лишь только вспомнил он, как, будучи в боях, только смелостью, бесстрашием спасался от лихой беды, от смерти.

Кинжал выхватил из-под кожуха и вонзил в черноту зияющего рта, да и провернул еще клинок так, что хрустнули кости черепа и отвалился череп от шейных позвонков, на плиты пола упал и раскололся на куски. Вслед за черепом обрушился и скелет, с треском разлетелись кости в разные стороны.

«Ой, чур меня, чур! — уже бежал вперед Бадяга, моливший всех богов, чтобы избавили его от встречи еще с каким-нибудь „родичем“. — Ох, виноват, ох, слабину дал сердечную! Вот нечисть и ловит малодушного!»

Бежал так быстро, что под ноги не глядел, а надо было — споткнулся о ступени лестницы, круто вверх ведущей, и с облегчением вздохнул, поняв, что спасся. Факел, разбрасывая искры, догорал, но в нем уже не было нужды. Затоптал Бадяга его ногой, сел на ступеньку, отдышался. Стал размышлять.

«Конечно, — думал, — лучше было бы забыть все страхи, все, что наговорила мне нечисть, но ведь и впрямь может так случиться, что подниму я крышку — и сразу рубанут мечом. Как быть? Нет, не этого бояться надо. Крышку-то я лишь приподниму да осмотрюсь сквозь щелку. Другое нужно сделать…»

И положил Бадяга на ступеньку свой кинжал, с которым, думал, наживет хлопот он больше, чем получит пользы. Против кого бы стал он сражаться с таким оружием шутейным? Против борейцев, вооруженных мечами и копьями, одетых в брони? Положил и, прошептав короткую молитву, в которой просил у Перуна защиты, стал подниматься, не забыв на лестнице оставить и второй, запасной факел, нужный для обратного пути.

И вот уперся он головой в какие-то доски. Стал Бадяга, голову наклонив, загривком своим бычьим и плечами давить на крышку. Даже не ожидал, что она так легко поддастся, испугался — не слишком ли резко открывает? Поддержал руками, заглянул в щель, которая между полом и крышкой образовалась. Так и есть, он очутился под полом конюшни. Сразу почувствовал запах конского навоза, сена, лошадиный храп услышал, но людских голосов не было слышно, чему обрадовался несказанно.

Осторожно приподнял он крышку повыше, не забывая о предупреждении ложных сродственничков своих, которых под землею повстречал. Выбрался наконец и, как Владигор говорил, оказался в стойле, где конь лежал. Видно, сильно удивился конь каурой масти, прядал ушами, ноздрями тревожно шевелил, но Бадяга, сызмальства привыкший к лошадям, тихим словом каурого успокоил. Стряхнул с себя былинки и соломинки и смело к выходу пошел.

Дверь незапертой оказалась, и вот Бадяга уверенной походкой чистого в помыслах человека пошел между хозяйственных построек обширного дворцового подворья в сторону главного здания, где, как он полагал, и должны были находиться главные силы борейцев.

Расположение построек на подворье Бадяга знал хорошо — сколько раз ходил здесь, следил за стражей, расставлял посты. А поэтому шел он и головою в разные стороны, точно пентюх, неизвестно откуда и зачем сюда зашедший, не крутил. Подходя к главному крыльцу, издалека еще услышал звон стали. Сразу определил: мечи звенят. Услышал и брань, какую в бою порой услышать можно, когда противники один другого устрашить хотят, а себя взбодрить. Вышел из-за угла и видит: на большой площадке перед крыльцом сотни полторы борейцев (их узнал по доспехам) упражняются в воинском искусстве. Кто дрался на мечах, кто чучело колол копьем, кто дротики метал, кто с булавами «баловался», с боевыми топорами, кто ножи кидал в цель.

Но не эти воинские забавы поразили Бадягу. В стороне от мечников и копейщиков упражнялись в стрельбе лучники, и у каждого в руках был самострел. Немало видел Бадяга образцов этого оружия в мастерской у Владигора, и вот теперь все они имелись у борейцев.

«Экое наследство Владигор врагам оставил!» — сокрушенно подумал Бадяга, глядя, как ловко обращаются с самострелами враги Ладора.

Стрелков, правда, немного было — всего-то десятка с полтора, но, посмотрев на стены, что опоясывали княжеский дворец, увидел Бадяга, что по помостам деревянным, с внутренней стороны стен каменных, разгуливают борейцы, и у каждого тоже самострел имеется.

Понял Бадяга, что не только напротив княжеского крыльца самострельщики стоят, а всюду вдоль стены. Подумал: «Как же на подворье дружинникам пройти — сразу со стен, как куропаток, перестреляют».

Пока он так стоял, наблюдая за учениями борейцев, об опасности-то и забыл. Приметил его какой-то дружинник из борейцев, товарищам на Бадягу показал, и сразу трое с обнаженными мечами направились к нему.

— Эй, дядя! — еще не подойдя вплотную, крикнул один из них, в шлеме, украшенном торчащими вверх огромными клыками вепря. — Ты что здесь белендрясничаешь?[18] Кто такой? Откуда? Зачем пришел?

— Может, лазутчик? Выведывает что? — с подозрительностью в голосе сказал, сурово сдвигая брови, другой бореец.

Бадяга, скорчив обиженную мину, загундосил:

— Да какой же я лазутчик, витязи! Сквозь хозяйственные ворота сейчас прошел — спросить у стражи можете! — врал Бадяга напропалую, развязывая мешок. — Вот, Худиславу на поварню трех глухарей несу. Примет с радостью, еще попросит. Все для вас, голубчиков борейских, стараюсь, по лесам брожу, бью птицу, дичину всякую!

И, выудив за шею одного из битых глухарей, показал кривоклювую, бородатую головку, что, видно, убедило воинов.

— Ну ладно, иди отсюда, вахлак деревенский, да чтоб больше здесь не шатался, а то отделаем за милую душу! — был великодушен бореец с кабаньими клыками на шлеме. Бадяга, часто кланяясь, попятился и скрылся за углом дворца.

Во дворец вошел он со стороны заднего двора. Этим входом обычно пользовались прислужники, повара, прачки, истопники, все те, кто приносил на кухню снедь, поэтому и не боялся Бадяга, что кто-нибудь заподозрит в нем чужого человека. Шел он по узким переходам смело и даже напевал что-то себе под нос, не забывая, однако, вглядываться пристально во все, что происходило во дворце. Во многих коридорах, в горницах, покоях, гридницах видел он стражников, но никого из тех, кто охранял покой дворца при Владигоре, не узнавал — опираясь на копья, стояли повсюду борейцы в рогатых шлемах, с выражением звериной лютости на лицах. Все, как на подбор, с маленькими глазками, горевшими злым огнем, подбородки скошены, рты широкие, из приоткрытых ртов зубы большие, острые торчат, вытянутые вперед носы с чуткими, трепещущими ноздрями. Иной раз переговаривались они между собою, и голоса их были писклявыми, и ни слова нельзя было понять из этих фраз, будто не люди говорили, а звери, сообщавшиеся друг с другом на языке, только им одним понятном.

Кое-кто останавливал Бадягу, произнося короткий приказ, и Бадяга с миролюбивой улыбкой на лице сразу раскрывал мешок, доставал оттуда глухарей, говорил, что идет на кухню к Худиславу, чтобы им, голубчикам-борейцам, было что поесть на ужин. Воины кивали, не забыв с брезгливыми гримасами на своих крысиных лицах ощупать руками его одежду, и десять раз уж благодарил Бадяга Перуна, надоумившего оставить кинжал в подземном переходе. Если бы нашли у него оружие, то прогулка по дворцу закончилась бы скоро.

Знал Бадяга Худислава, и тот Бадягу знал, поэтому и не собирался дружинник идти на кухню, боясь, что главный дворцовый повар или предаст его сознательно, коль уж посвятил себя служению борейцам, или невольно проговорится, по имени назвав его при посторонних. Поэтому-то и задумал Бадяга расстаться со своими глухарями, положив мешок в закуток какой-нибудь, — не возвращаться же назад с тем, что нес на кухню? Скоро уловил он запахи готовившейся пищи, поварня была недалеко.

«Вот тут и брошу глухарей…» — подумал Бадяга, увидев дверь приоткрытую, ведущую в какую-то каморку. Хотел он еще на пути обратном позаглядывать в парадные покои, чтобы и там проведать, много ли воинов стоит на страже. Оглянулся, в каморку юркнул, где, видно, хранились скатерти — по духу полотняному определил. Раскрыл мешок, птиц одну за другой вытащил, на пол бросил, и только пустой мешок за плечи закинул, как вдруг дверь распахнулась широко, впуская в каморку свет из коридора, факелами освещенного.

Замер от неожиданности Бадяга: заслонив собой дверной проем, на пороге кто-то стоял и смотрел на него, руку положив на рукоять меча. Не видел его лица Бадяга, зато человек тот прекрасно мог рассмотреть Бадягу.

— Ну-ка выйди, мил человек, выйди-ка сюда! — послышался приказ.

Вышел Бадяга в коридор. На лице — улыбка, дескать, не понимаю, в чем дело. В коридоре увидел богато одетого борейца. Без шлема, но на свиту дорогую, нарядную кольчуга надета. Меч, кинжал к поясу прицеплены. Был бореец низкорослый, сутуловатый, волосы как пакля, редкая бороденка, как мочалка, глазки плутоватые так по сторонам и бегают, рот слюнявый приоткрыт в улыбке гадкой, зубов уж половины нет. Но сразу догадался Бадяга, что человечек этот никудышный его знает.

«Да это ж поваренок Солодуха! — вспыхнуло в сознании Бадяги. — Вот уж вляпался, не повезло!»

Солодуха продолжал улыбаться. Как видно, хотел подольше насладиться замешательством Бадяги, ведь он помнил, что дружинник отбыл в Пустень вместе с Владигором, и уж если явился обратно в одежонке смерда, то, значит, с какой-то тайной целью.

— Что ж ты делаешь здесь, друг мой, Бадяга?! — с притворной лаской спросил Солодуха. — Бородой-то занавесился, но я тебя спознал, спознал! Чего ж не в доспехе? Да и меч оставил где-то. Вижу, раздобрел! Похоже, жрешь за троих?

Бадяга сдаваться не хотел. Учтиво поклонился, юркнул в каморку на минутку, глухарей, схватив за шеи, вынес в коридор:

— С кем-то ты спутал меня, господин. Никакой я не Бадяга, а Викула, охотник я из ближайшей к Ладору деревеньки. Вот на поварню Худиславу глухарей несу. Так что пропусти уж ты меня, а то птица будет несвежей, попротухнет.

Солодуха, руки в боки уперев, снисходительно улыбнулся:

— Да и впрямь протухнуть могут, если их в сей каморке держать. А почему же ты, Викула, глухарей своих туда запрятал, а не на поварню понес?

Не замешкался с ответом Бадяга:

— А хотел, чтоб полежали они там чуток, покуда я нужник не найду. Приспичило, понимаешь…

— Верю, Бадяжечка, бывает, — сокрушенно покачал головой Солодуха. — А по какой нужде спешил-то? По малой али по большой?

Злиться уже начинал Бадяга. Понял он, что Солодуху ему не провести, но ответил нарочито небрежно:

— А все вместе, Солодуха, — по малой да и по большой, чтобы время зря не тратить. Пропусти-ка ты меня, мил человек, а то…

Солодуха заметил злой огонек, мелькнувший в глазах Бадяги, и, если б не отпрыгнул назад проворно, железные пальцы дружинника сомкнулись бы клещами на шее его. Но ушел от смерти Солодуха, выхватил из ножен меч, закричал пронзительно:

— Борейцы! Стража! На помощь! Тут высмотрень Владигора! Скорей сюда!

Сам же, на стражу не надеясь, размахивая мечом, наступал на безоружного Бадягу. Вот уж клинок рядом с головой Бадяги просвистел. Пятился дружинник, мешком пытался парировать удары — вначале получалось, один раз чуть было не запутал в мешковине меч поваренка. Солодухе, однако, удалось ранить его в руку, и близкой уже виделась Бадяге смерть, но случилось то, чего ни Солодуха, ни дружинник не ожидали.

Вдруг расширились от ужаса и боли глаза Солодухи, меч со звоном упал на плиты пола, и увидел Бадяга, как две черные лапы обхватили сзади плечи Солодухи, а кошачья морда с оскаленными острыми зубами впилась в шею поваренка, урча жадно, люто. Пытался Солодуха оторвать от себя животное, но кошка, вцепившись когтями в кольца кольчуги, а зубами в шею его, казалось, срослась со своей добычей. Еще несколько судорожных попыток Солодухи освободиться ни к чему не привели, и он, пошатнувшись, рухнул на пол, а кошка, сделав свое дело, черной стрелой метнулась в темноту.

Глядя на распростертое в луже крови тело, ошеломленный Бадяга не мог сдвинуться с места. Но тут в дальнем конце коридора раздались шаги, зазвенело оружие, послышалась нечленораздельная отрывистая речь, будто и не люди это говорили, а оборотни.

«Худо дело! — подумал Бадяга. — Меня же в убийстве обвинят!»

Он хотел было отсидеться в каморке, но сообразил, что оттуда отступать ему будет уже некуда, и тотчас принял другое решение — подобрал с пола меч Солодухи, выдернул из ножен кинжал и нырнул в каморку, притворив за собой дверь.

Шаги раздались уже совсем близко. Фразы, произносимые на непонятном языке, тем не менее дали Бадяге возможность понять, что борейцы, стоя над трупом Солодухи, рассуждают над причиной ужасной смерти поваренка, бывшего, похоже, одним из первых лиц во дворце. Но вот один из стражников потянул за ручку двери, пытаясь ее открыть, и Бадяга не стал препятствовать этому. Когда дверь отворилась, дружинник с громким криком сделал выпад, пронзив стражника насквозь. Пронзил, тут же вытащил из тела меч и принялся рубить направо и налево не ожидавших нападения воинов.

— Вот, получайте, крысы борейские! — неистово кричал Бадяга. — Будете знать синегорцев!

Он положил у входа в каморку не меньше десяти человек, но со всех сторон к нему уже спешили стражники с обнаженными мечами. Пробиться к переходам, по которым он мог бы выбежать на подворье, было довольно трудно. Тем не менее ничего другого Бадяге не оставалось.

С медвежьим ревом, всегда устрашавшим врагов в бою, по-бычьи наклонив голову, бросился он на борейцев, не способных в узком коридоре действовать согласно. Разя правой и левой рукой, не переставая колоть и рубить, Бадяга быстро расчистил себе дорогу. Стремясь догнать и сразить тех, кто не выдержал его решительного натиска, он скоро оказался у лестницы, ведущей во двор, но по ней поднимались воины в рогатых шлемах. Бадягу это не смутило. Борейцам было тесно на лестнице, они только мешали друг другу, не имея возможности размахнуться мечом как следует. Бадяга сшибал их одного за другим, и они кубарем катились вниз по лестнице, стеная, обливаясь кровью, уверенные, что против них сражается целый отряд великолепно обученных воинов. Иные в панике стремились оставить лестницу, звали на помощь, но Бадяга мечом своим и кинжалом быстро заставлял их умолкнуть.

Но вот и двор. Зарубив еще двух человек, бросился бежать к конюшне, хоть и понимал: «Нельзя в конюшню! Увидят, как я под землю ухожу, догонят или убьют в том проходе и на наших выйдут. Или завалят ход, и тогда уже Владигору незаметно в Ладор не проникнуть!»

Но что, кроме подземного хода, могло спасти Бадягу? За ним бежало не меньше пяти десятков воинов, по нему уже стреляли из луков, самострелов, стрелы свистели над его головой. Острый запах навоза обдал Бадягу, когда вбежал он в просторную конюшню, поделенную на несколько десятков стойл. К радости своей великой, увидел, что рядом с воротами брус деревянный поставлен для запора. Тут же, бросив меч, схватил дружинник этот брус да и наложил на крюки, вбитые в створки. И пока стучали, колотили топорами, мечами, копьями в толстые доски ворот, стремясь разбить их или сорвать с петель, Бадяга уж подбегал к стойлу, где конь каурый отдыхал лежа. Как и прежде, взволнованно прядал ушами конь, ноздрями встревоженно двигал, но Бадяга, быстро крышку приподняв, спустился в подземный ход, не забыв крышку с немалой осторожностью положить на прежнее место, чтобы и малой щели не осталось.

Когда же, сломав ворота, вбежали борейцы в конюшню, и обыскали все стойла, и переворошили сено, и даже кровлю копьями истыкали, то так и не нашли дерзкого пришельца, порубившего едва ли не двадцать их товарищей. Заглянули и в стойло, где лежал каурый жеребец. Все здесь было, как и в других стойлах, — пол ровно устлан сеном, тут и там корытца с водой. Жеребец недовольно подергивал ушами, будучи явно обижен на людей, нарушивших его уединение. Если бы вдруг, по воле богов, этот жеребец сумел заговорить, никогда не сказал бы он этим существам в рогатых шлемах, куда исчез толстый бородатый человек, которого они искали.

7. Тысяча бесполезных самострелов

Хоть и тучен был Бадяга и не привык бегать, несся он, однако, по подземному ходу так быстро, что, наверно, и волк бы не угнался за ним. Кожушок и шапку сбросил, о кинжале и факеле, оставленных на ступеньках лестницы, далее и не вспоминал, бежать приходилось в полной темноте, поэтому, чтобы не разбить себе голову на поворотах, руки вытягивал вперед. А сердце от радости так и стучало. Не верилось ему, что из передряги вышел живым и даже невредимым, если не считать неглубокой раны на руке. Бежал и о себе с уважением немалым думал, представлял, как станет описывать свои подвиги Владигору, Любаве, Путиславе. Жалел, что не будет рядом и баб-разбойниц, — вот уж повизжали бы они от радости, слушая, как их любимый князюшка рубил врагов, точно кочаны капусты.

Вот наконец-то добежал — свет вдалеке увидел, струившийся сверху. Поднялся по ступенькам и — рухнул прямо на руки Владигора, обессиленный, весь в поту, с головы до ног кровью залит. Стали растирать ему виски — снегом растирали, меда крепкого, хмельного в рот влили, и скоро ожил Бадяга. Владигор и Велигор, под руки поддерживая, повели его, расслабленного, как после хворобы долгой, туда, где расположились остальные. Увидел Бадяга, что дружинники, покуда он отсутствовал, времени даром не теряли. Отрыли с десяток землянок, крытых бревнами и дерном, сверху обсыпали снегом, чтобы издалека не видно их было. В одну из таких землянок и провели Бадягу.

Тепло здесь было, — меж валунов горел костерчик. Вокруг Бадяги, укрытого тулупом, расположились братья, Любава, Путислава и Прободей.

— Ну, рассказывай… — потребовал Владигор, желавший поскорей узнать, что делается во дворце.

Не стал повествовать дружинник о привидениях, встретившихся ему в подземном переходе, — сам не верил во всамделишность их. Но, не забывая и малой подробности, поведал обо всем, что случилось с ним на подворье да и во дворце. Не забыл и о кошке рассказать, перекусившей жилу на шее Солодухи.

— Может, рысь была? — недоверчиво взглянул на Бадягу Владигор. — Не видел прежде, чтобы кошки людям шеи грызли.

— Да что ж я, рысь от кошки не отличу? — обиделся Бадяга. — Но сужу я так: не простая это кошка, знала она меня, вот и вступилась…

— Ладно, дальше говори, — повелел князь синегорский.

Тут уж, когда дошло до описаний собственного удальства, Бадяга красных слов не пожалел. Не двадцать, а сорок воинов борейских отправил он туда, откуда людям уж нет возврата, и так подробно, так красочно все описал, поглядывая при этом не на Владигора, а на женщин, что слушатели лишь дивились, не подозревая прежде в дружиннике Бадяге такого мужества, отваги и силы богатырской.

— Короче, — закончил воин, — на сорок человек меньше стало борейцев во дворце, но скажу тебе, княже, что осталось их еще около тысячи, — уйма их, что вшей у нищего!

— И, говоришь, все с самострелами? — голосом глухим спросил Владигор, нахмурясь.

— Все! На крепостных помостах расположились, смотрят меж зубцов, и у каждого — самострел. Скажу тебе еще, что весьма искусны они в стрельбе, навострились в оном деле. Так что, если и проберемся мы на подворье, они со стен нас, как зайцев, перестреляют, а другие, как тараканы, изо всех щелей дворцовых повылезут да и в бой пойдут. И что за люди! На борейцев даже и не похожи. Звероподобные, и лают, точно собаки, — ни слова не понять. Где Крас и Хормут таких набрали? Не иначе как из диких лесов позвали сволочь всякую, чтоб им служили. Ну вот вся моя разведка. Не серчай уж, если не больно-то веселые вести принес тебе.

Владигор молчал. С чего бы это стал он сердиться на Бадягу? Знал он и без того, что, коль уж заняли борейцы дворец ладорский, то постараются его сильнее укрепить, силы нагонят туда немалые. О другом печалился князь Синегорья. Только сейчас понял он смысл слов Белуна, предупреждавшего его когда-то, что не стоит миру новое оружие давать. Вот надумал Владигор за счет самострелов стать сильнее борейцев — тщеславие его и сгубило: на ристалище отправился и ради женщины изобретение свое в руки врагов передал — подарок сделал!

— Сам я во всем виноват! — откровенно вдруг признался Владигор. — Говорили мне: «Не езди в Пустень, не вози туда самострел!» Нет, не послушался, погнался за рукой Кудруны, не ведая, что дурманом чародея, а не любовью был я опоен!

Любава строгим голосом прервала речь брата:

— Но ведь она-то тебя любила, больше жизни своей любила! Неужто ее забудешь?

Ничего не ответил Любаве Владигор, только долго-долго посмотрел в глаза ее, надеясь, что все поймет сестра и его простит. Не было сейчас в его сердце иных чувств, кроме любви к отчизне. Помолчав, сказал:

— На вопрос твой я после дам ответ, когда Ладор снова нашим будет. Сегодня ночью, нет, завтра утром пойдем на приступ через ход подземный!

Велигор с большим сомнением промолвил:

— А не попадем ли в капкан борейский? Что если проведали враги о подземном ходе? Нетрудно им, уверен, тогда сообразить, что только там и сможет проникнуть на подворье Владигор, если уж замыслил такое дело. Появление Бадяги для них — вернейшее доказательство твоего желания дворец себе вернуть. Не дурак же Крас, испытал уж я на себе его коварство!

Тут Прободей высказался:

— Послушай, княже, стоит ли так спешить? Не лучше ли воздержаться от приступа прямого? Даже если и не прознали борейцы о ходе тайном, то с полусотней воинов нам их не одолеть. Сам считай: на каждый наш меч по двадцать борейских мечей и самострелов приходится. Пусть каждый наш дружинник вдвое сильнее ихнего, даже, может, втрое, но все равно, когда на тебя зараз два десятка лезет, затылочек почешешь да призадумаешься.

— Верно Прободейка говорит, — кивнул Бадяга. — Что, княже, хочешь голову сложить? Тогда будут борейцы вечно Синегорьем править и Любаву к власти не подпустят. Мой тебе совет таков: коль ты прежнее свое обличье вернул, то кто ж из синегорцев откажется князем тебя признать? Ведь прогоняли урода, а не тебя! Вот и надо тихо-тихо в Ладор пробраться да по домам влиятельных людей походить, поговорить со всеми. Узнав, что ты вернулся, соберутся всем миром подданные твои, дворец обложат, вот и принудим борейцев к сдаче. Тихо, мирно, без крови и без потерь. Чего же лучше?

План Бадяги и в самом деле разумным Владигору показался, так же, как и речи брата и Прободейки. Окончательно склонила его к мысли поддержать Бадягу Любава, которая, вздохнув, сказала:

— Брат, пожалей себя, воинов побереги. Знаю, отчаянный ты, но силы неравны. Давай народ ладорский поднимать.

— Ну будь по-твоему, сестра. — Владигор кивнул. — Завтра попробую пройти через ворота. Если уж поднимать людей, то нужно им всем показать, что князь вернулся настоящий, а не урод…

Уже темнело, поэтому Владигор распорядился, коней укутав потеплее, всем дружинникам идти в землянки и спать до утра, а сам долго еще ходил между сосен, и на душе у него было уныло, точно уговорили его товарищи на дело нехорошее, пустое.



Когда рубился Бадяга в коридоре ладорского дворца, черная большая кошка, та самая, которая перекусила жилу на шее Солодухи, следила за дерущимися из темного угла. Светляками горели два круглых ее глаза, и вздыблена была шерсть на спине ее выгнутой. Когда же с боем стал пробираться Бадяга к лестнице, она, к полу брюхом прижимаясь, двинулась вслед за ним. Стремглав пронеслась вниз по лестнице, и, когда дружинник, не переставая наносить удары, выкатился на подворье и бросился к конюшне, кошка тоже побежала за ним и проскочила в конюшню через ей одной известный лаз. Видела она, как закрывал Бадяга ворота, как бежал к стойлу, поднимал крышку в полу. Едва скрылся он под землей, появились те, кто гнался за ним. Видела кошка, что безуспешными оказались поиски борейцев, злые, усталые побрели они назад, вложив в ножны мечи свои.

А когда над Ладором опустился полог темной ночи, поднялась эта черная кошка по лестнице на деревянный помост, установленный вдоль стен, по которому днем расхаживали дозорные. Знала она, что ночью спят борейцы, уверенные в том, что в это время никто не отважится на штурм. Спят и во дворце, и в сторожевых башнях. Но знала также кошка, что самострелы они с помоста не уносят, оставляют, прислонив к стене рядом с колчанами, полными стрел, — на случай, если тревога вдруг заставит всех на стены выйти, чтобы отразить возможный приступ.

По времени ночному, зимнему только пять стражников, поставленные на помосте, должны были следить за спокойствием внутри подворья и за его пределами — не бродят ли под стенами подозрительные люди, не собирается ли кто проникнуть во дворец. И так далеко друг от друга они стояли, что не видели товарищей своих, поэтому лишь перекликались на всякий случай в темноте: «Поглядывай! Посматривай! Послушивай!»

И где же им было заметить черную кошку, бесшумно поднявшуюся на помост! Воины не видели ее, зато она прекрасно различала во мраке их фигуры, но гораздо сильнее привлекали ее внимание прислоненные к стене самострелы, и вот подкралась она к одному из них. На задние лапы приподнявшись, опершись передними о железное луковище, стала перегрызать острыми зубами тетиву пеньковую. Вмиг перегрызла, и в мочалку превратилась тетива крученая. Вполне довольно было, чтобы самострел негодным стал.

Так, бегая от самострела к самострелу, перегрызала кошка их тетивы. Чуть ли не до самого рассвета трудилась. Если первые две-три сотни одолела она без всякого труда, то потом стала уставать, зубы на пятой сотне уже притупились, на седьмой едва ли не под корень источились, но кошка все грызла и грызла тетивы, а уж потом и когти ее острые в ход пошли.

Не считала она, сколько перегрызла тетив. Знала только, где можно еще найти самострелы. Проскользнула во дворец, когда с теми, что на стене стояли, покончила. В покоях, где борейцы спали, нашлась работа, а когда, измученная, с изломанными зубами и когтями, перегрызала очередную тетиву, ощутила вдруг, как все внутри у нее заклокотало, задвигалось. Кошачьи лапы и туловище увеличиваться стали. Шерсть черная отпадала клочьями, обнажая кожу гладкую, человеческую. Хвост уменьшался, потом и вовсе исчез, но менее зоркими делались ее глаза — способность видеть в темноте постепенно пропадала. Человеческими делались глаза.

Карима с четверенек поднялась. Руками провела по телу — голая она совсем. Рядом храпели спящие борейцы. На цыпочках ступая, одежду мужскую, лежавшую на лавке, взяла в охапку и вышла с нею в сени, где оделась быстро. Выйдя на подворье, нашла быстро конюшню, — темнота не была ей помехой, оставались в ней прежние чутье и зрение кошачьи. Помнила Карима, где то стойло, в котором Бадяга крышку открывал. Ощупью нашла его, загородку отворила — конь услышал, захрапел, заржал тихонько, а уж Карима, встав на корточки, ощупывала пол.

Вот нашла четырехугольник крышки. С трудом сдвинула ее, а там уж ноги сами побежали вниз по ступенькам, а дальше — вперед по коридору, где ни зги не видно было. Шла Карима долго, то и дело холодных стен рукой касаясь, но наконец споткнулась о ступеньки, наверх ведущие. Головой ударилась о камень. Дальше не подняться. Догадалась, что чем-то сверху закрыли лаз. Плечами, спиной уперлась она в преграду, надавила вверх что было сил — заскрипела, сдвинулась плита! Воздух морозный в подземелье ворвался через образовавшуюся щель. Теперь уже руками двигала плиту Карима, и вот выбралась она на волю.

Тут же чутьем своим изощренным уловила запах человеческого жилья. Пошла туда, где пахло лошадьми, очагами, едой. Увидела землянки. Вход в каждую завален лапами еловыми. Поняла: здесь и остановился Владигор, пославший Бадягу во дворец ладорский.

Не знала, в какой землянке князь ночует, поэтому сучья от входа самой крайней отвалила, храп услышала, громко позвала:

— Владигор, князь синегорский, здесь ли?

Поначалу никто не отвечал. Потом голос, хриплый спросонья, недовольный, из темноты послышался:

— Да кто там спать нам не дает? Какого лешего тут бродишь?

Карима еще настойчивей сказала:

— Поторопись, дружище, скажи, где Владигор! Медлить будем, не вернем себе Ладора! К нему ведите! Владигору и поведаю, кто я и какого дела ради по ночам его тревожу!

— В третьей от нас землянке он ночует! — слышался все тот же недовольный голос. — Ишь, приспичило! Бродют тут…

Карима бросилась туда, где горбился нужный ей сугроб — землянка Владигора. Смело сучья разбросала, крикнула в черное отверстие:

— Князь Владигор, вставай скорее! Случай представился тебе занять дворец! Не мешкай!

Чирканье кремня о кресало услышала Карима. Вскоре с лучиною горящею в руке появился перед нею высокий, широкоплечий витязь в чешуйчатом доспехе — так и спал в нем Владигор. Но не урода увидела Карима, ставшего таким по ее вине, когда, послушав Краса, подменила она личину. Свет лучины освещал его прекрасное, чистое лицо. С восхищением смотрела на Владигора Карима, на миг даже потеряв дар речи. Но, совладав с собою, заговорила:

— Что, Владигор, не узнаешь бабу, которая тебя с дружинниками оставить у себя в лесу хотела? После в Пустене с кукушкой на спине стреляла в цель, тебя желая победить. Ненавидела Кудруну, которую ты так любил. Крас-колдун личину приказал мне подменить твою. Помнишь, обменялись? Вот и стал ты уродом, колдовскую надев личину. Перед тобой винюсь я и исправить зло хочу. Иди в Ладор, прямо во дворец. О ходе подземном не проведали борейцы, спят они сейчас. Я все тетивы на самострелах… порвала, не будет тебе вреда от оружия твоего. — И, чуть помолчав, спросила глухо: — Кудруна-то с тобой?

— Умерла Кудруна, — тихо ответил Владигор. — Чтобы лицо мне возвратить, жизнь отдала.

Рядом неожиданно Путислава очутилась. Владигору протянула ту самую личину, что была на нем в последний день состязаний, молвила:

— Возьми. Учитель твой, Белун, ее рассматривал. Краса письмена узнал.

Владигор на личину с улыбкой посмотрел, в трубку свернув, сунул в кожаный мешочек, что на поясе висел. Велигору, вышедшему из землянки в полном боевом облачении и при оружии, сказал:

— Светает. Поднимай людей. Скажи: идем в Ладор, пусть снаряжаются; копья, топоры, мечи и луки — все сгодится. И пусть спокойны будут: о подземном ходе враги не знают, самострелов, к бою годных, нет у них. Нападем врасплох…

Велигор, уже собравшись исполнить приказание, повернулся к Владигору:

— Перуну бы перед боем жертву не худо принести. Такое дело!

— Сам знаю, что не плохо б, да время упустить боюсь. После на алатырь[19] тучного бычка положим. Ну, собирай дружинников!

Точно медведи после зимней спячки, недоспавшие и злые, выходили воины из землянок. Еще вчера были они уверены, что Владигор откажется от безрассудного приступа твердыни ладорской, теперь же все было по-иному. Велигор, Бадяга, Прободей, узнав, что у выхода в конюшне их никто не стережет и что самострелы к бою непригодны, убеждали дружинников, что дело-де окончится удачей непременно. И мрачные, невыспавшиеся воины, облачаясь в доспехи, проверяя пальцами остроту клинков и копейных наконечников, пробуя, туго ли держатся на луках тетивы из бычачьих сухожилий, с каждым мгновением все сильней и сильней проникались верой в победу.

В ход подземный спускались осторожно, первыми пошли с факелами Владигор, Бадяга, Велигор и Карима, которой дали шлем и панцирь. Князю она была нужна затем, чтобы показать, в каких именно помещениях разместились воины Краса и Грунлафа.

Но вот издалека пахнуло запахом конюшни, показались и ступеньки лестницы. На одной из них князь приметил оставленный Бадягой кинжал. Поднял его, передал дружиннику:

— Возьми. Негоже оружием бросаться.

Бадяга, засопев, сунул кинжал за пояс.

Конюшню миновали благополучно — ни один из конюхов не ночевал здесь. Владигор приоткрыл ворота, выглянул во двор. Рассвет уже вступал в свои права, но долго спавшее зимнее солнце еще не позолотило кровли родного дворца, было тихо, слышалась лишь изредка перекличка часовых на стене.

Прикрыв ворота, Владигор сказал Бадяге, Велигору и Прободею:

— Вдоль стены дворцовой с дружинниками цепью растянитесь. Пусть каждый держит лук наготове. Шум сейчас подымем, на помосты выбегут борейцы. Опасности от них не ждите. Стреляйте беспрерывно, пусть их побольше там, наверху, ляжет. Тех, кто вниз сбежать успеет, рубите без всякой жалости! Ну, пошли!

Словно ночные тати, неслышно и неприметно выходили дружинники из конюшни. Шли направо и налево, находя укрытие за углами дворцовых зданий, за прачечными, амбарами, погребами. Притаились, держа в руках тугие луки с наложенными на них стрелами, имея по две, по три стрелы в зубах, и вот, разрывая предрассветную тишину, протрубил рог Владигора. Сам князь трубил свой княжеский сигнал, известный не одним лишь синегорцам.

Всполошились часовые, гортанно закричали, забегали по дубовым помостам, но засвистели стрелы, и, обагряя кровью доски, падали стражи. Из проходов, что в стенах были сделаны, стали выбегать борейцы, услышавшие зов караульных. Хватали самострелы, колчаны, и слышно было, как с отчаянными криками, увидев порванные тетивы, бросали они оружие, а стрелы дружинников Владигора разили их наповал.

Подворье оглашалось воплями сраженных, криками о помощи, ревом тех, кто, не надеясь на самострелы, вытаскивал мечи из ножен, но не видел, кто и откуда в них стреляет. Помосты были уже завалены телами убитых или корчившихся в предсмертных судорогах бойцов. Иные борейцы, кто посмелее, сбегали вниз, бросались на дружинников. Даже после понесенного урона их было много, очень много, однако синегорцы, памятуя, что за правое дело бьются, нещадно рубили врагов отечества. И слышали синегорцы, что нечеловеческие звуки издавали борейцы, рычали, хрюкали, визжали по-звериному, поэтому без жалости кололи и рубили этих полулюдей-полукрыс…

Без жалости разил Владигор борейцев мечом отцовским. Оставив на долю дружинников тех, кто был на стенах, стремился прорваться он вместе с Велигором, Каримой и Путиславой, тоже в доспехи облаченной, к главному крыльцу. Кое-кто из неприятелей, не рассмотрев в потемках, что приключилось с самострелами, выбегал на крыльцо, целился в наступающих и тотчас бросал оружие, увидев, что порваны тетивы. Замешательством борейцев Владигор с друзьями не преминул воспользоваться, и вот уж они стояли на крыльце. Вбежали в сени и быстро очистили их от врагов. Тяжело дыша, спросил у Каримы Владигор:

— Где Крас?1 Где Хормут?! Знаешь?!

— Колдун в твоей ночует спальне! Хормут — в Любавиной!

Весь обагренный кровью, пылая лютой ненавистью к тем, кто отобрал у него престол отцовский, Владигор, расшвыривая изредка встречающихся на пути борейцев, ложившихся, как срезанная серпом трава, под ударами его меча, вбежал в столовую палату, откуда через небольшие сени мог попасть в спальню. Здесь он вдруг остановился — посреди зала стояли два человека. Один — в длинном черном одеянии, с лысой головой, блестевшей в свете факела, как муравленый глиняный горшок, другой — с мечом, длинноусый. Крас и Хормут. Крас, руки скрестив на груди, голову склонив к плечу, безмятежно улыбался.

— Ба-ба-ба! — весело воскликнул он. — Сам князь Владигор явился к нам! Ну будь здоров, князь-батюшка. Что ж, вернулся осчастливить свой народ? Ах, напрасно! Снова прогонят тебя ладорцы. Князья-уроды им не нужны!

И расхохотался заливисто.

Владигор подошел к стене. Вынул из железного кольца горящий факел. В левой руке его держа, медленно подошел к колдуну, и, пока подходил, насмешливое выражение на лице Краса сменилось негодующим, полным досады. Колдун явно не ожидал увидеть перед собой прежнего красавца Владигора, сумевшего разрушить его чары.

— Видишь, я больше не урод, — спокойно сказал князь Синегорья, когда вплотную приблизился к Красу.

— Как… ты… сумел? — заикаясь, спросил колдун.

Владигор долго смотрел в холодные, как лед, глаза чародея, потом ответил:

— Ты думал, что в мире, кроме зла, нет ничего? Ты ошибся. Любовь Кудруны сильнее оказалась твоих чар. Она вернула мне мое лицо… ценою жизни…

Горящий факел и меч отшвырнул Владигор. Из сумки, что на поясе висела, извлек кусок черной кожи с прорезями для глаз и рта. Неторопливо расправил маску, а потом, быстро схватив за шею Краса, наложил личину на желтое его лицо.

Страшный, звериный крик прорезал тишину большого зала. Крас схватился за лицо, пытаясь сорвать маску, но это ему не удавалось. Из-под черной кожи вдруг повалил зловонный дым, потом тонкие язычки пламени лизнули лоб, подбородок, охватили всю голову его. Через мгновение огонь перекинулся на одежду. Колдун упал, забился в судорогах, и вот уже на том месте, где лежало бездыханное тело его, полыхал костер.

А когда огонь погас, Владигор, глядя на обугленные останки чародея, сказал Хормуту:

— Тебя следовало бы казнить жестоко, но я поступлю иначе. Отправляйся к Грунлафу и расскажи ему о дочери его, Кудруне. Только правду расскажи. Крас виновен в ее смерти!

Владигор подошел к оконцу. Через чистую слюду, оправленную свинцовым переплетом, пробивались лучи восходящего над Ладором солнца. Князь распахнул окно, и в зал ворвались струи холодного зимнего ветра. Он стоял и долго смотрел на столицу своего княжества. С ним рядом стояла Карима, чуть поодаль — брат и Путислава. Но Владигор не замечал их, не видел, как светится любовью лицо Каримы.

Над Ладором занималась заря нового дня.

* * *


Судьба не баловала его, и если возносила на княжеский трон, то лишь затем, чтобы низвергнуть в трюм пиратской галеры. Он не был великим воином, хотя меча его опасались многие. Его не считали волшебником, но ему была открыта самая большая тайна на свете — тайна времени. О его приключениях и странствиях повествуют «Летописи Владигора»:
Том 1 «Владигор»
Том 2 «Меч Владигора»
Том 3 «Тайна Владигора»
Том 4 «Маска Владигора»
Том 5 «Владигор. Римская дорога»
Том 6 «Владигор и звезда Перуна»
Том 7 «Владигор. Князь-призрак»
Том 8 «Месть Владигора»
Том 9 «Война Владигора»