Я вышел из квартиры и пошел за Роаром.

— Не знаю, — ответил синегорец, понурив голову. — Я остановил распространение болезни, но не могу полностью изгнать отраву из сознания принцессы. Многое зависит от ее собственных душевных сил, однако боюсь, что в конце концов проклятие древней расы окажется сильнее. О, если бы я не поторопился осушить весь флакон!.. Живая вода наверняка излечила бы принцессу!

26

— Живая вода? — вскинулась Урсула. — Где ты ее взял? И как узнал про нее? Ну, говори же!

— Узнал, когда допрашивал Виркуса. Она хранилась в подземелье, рядом с сокровищами. — Бродяга достал из-за пазухи серебряный флакончик и протянул его Урсуле. — Теперь он пуст. Я все выпил, чтобы вернуть себе память.

Он стоял на балконе ближе к площадке для лифтов рядом с полицейским в форме. Полицейский был молодой парень с круглыми щечками, слегка конопатый, держался он приветливо. В лице Роара чувствовалась какая–то отрешенность. Он был прозрачно–бледен. Его светлые волосы потеряли блеск и помертвели. Глаза – большие и испуганные – свидетельствовали о том, что никто не рассказал ему, что произошло. Для меня это было самым страшным.

Схватив флакон, Урсула внимательно осмотрела его и воскликнула:

Я подошел и положил руку ему на плечо, потом передвинул ее и потрепал его по волосам.

— О боги, все верно!.. Здесь были слезы Бордиханга!

– Пойдем со мной, Роар? – спросил я каким–то чужим голосом. Голос был севший и глухой. Я кашлянул. – Пойдем? – повторил я.

— Какие еще слезы? — не понял Бродяга.

Он с изумлением смотрел на меня, будто не узнавая. Как и у матери, глаза его наполнились слезами. И он беззвучно заплакал. Слезы текли по его щекам, а он не сдерживал их и не скрывал.

— То, что в Упсале называют живой водой, на самом деле — слезы великого божества, Трехглазого Бордиханга. Он покровитель острова, на котором живет мое племя. Его слезы обладают воистину волшебной силой!.. Видишь три сплетенных кольца? — Урсула показала на едва заметный рисунок на донышке флакона. — Они означают, что в этом сосуде хранились именно слезы Бордиханга.

– Мама умерла? – спросил он, глядя на меня сквозь дождевую завесу слез.

Она торопливо вытащила пробку и поднесла флакон к губам Агнии. Увы, ни единой капли не упало на воспаленные губы.

Я присел на корточки.

— Что ж, теперь я понимаю, почему на пристани у тебя заплетались ноги, — тихо сказала Урсула. — Выпил весь флакон, хотя для твоего исцеления хватило бы и полглотка.

— Но я ведь не знал…

– Нет. Она здорова и передавала тебе привет. Она сказала, чтобы ты пошел со мной, а она сейчас занята и будет занята еще несколько дней.

— Я не виню тебя, синегорец. Просто в этом крошечном сосуде была наша последняя надежда.

Или несколько недель, а может, даже несколько лет. Все будет зависеть от обстоятельств.

Они оба замолчали. Принцесса лежала на мягком цветастом ковре, ее рыжие волосы разметались по ярко-голубой подушке, черты прекрасного лица заострились, дыхание было слабым, но ровным, как у спокойно спящего человека.

– Завтра я повезу тебя в Эстесе, к тете Сиссель. Ты будешь у нее жить, пока не освободится твоя мама.

Вдруг синегорец резко поднялся на ноги, одним прыжком подскочил к двери и распахнул ее. Но мгновением раньше пират, скрывавшийся за дверью, почуял неладное и успел скрыться за углом пристройки. Бродяга заметил только его широкую спину, обтянутую курткой из воловьей кожи.

Мне трудно было выговорить все это. Уже много лет я не говорил на такие серьезные темы с детьми, и мне не хотелось, чтобы он преждевременно повзрослел, огрубел, перестал быть ребенком.

— Нас подслушивали, — сказал он Урсуле. Та безразлично пожала плечами — дескать, это теперь не имеет значения.

Я поднялся, взял его за руку и по балкону повел его в другое крыло, вниз по лестнице, прочь от дома, к автомобилю. Я не оборачивался, посадил Роара в машину рядом с собой, пристегнул ремень на его груди, пристегнулся сам, и мы поехали. Никто из нас не проронил ни слова.

Бродяга плотно закрыл дверь и вновь опустился на ковер рядом с принцессой. Затем твердым голосом произнес:

Мы сидели на кухне. За окном разливалась вечерняя тьма. Она опрокинула соседние дома, чтобы легче и быстрее заполнить город ночной темнотой. Она набросила мешок на голову дня и утопила его в море, а всех нас загнала в прямоугольные клетки, отгороженные от мира окнами и освещенные светом ламп, и усадила вокруг наших привычных кухонных столиков.

— Расскажи мне о твоем родном острове, Урсула.

Мы поужинали. Я съел яичницу с беконом и выпил чаю. Роар выпил молока. Мы говорили о чем угодно, только не о том, что больше всего нас волновало.

Он рассказывал мне о школе, о своем классе, о школьных товарищах, об учительнице и о девочке по имени Лисбет, у которой были длинные светлые волосы, заплетенные в косы, и собака по кличке Арнольд.

3. Возвращенное имя

Я рассказывал ему о своем детстве, об оставшихся после пожаров войны пустырях. О том, как мы строили там хижины, о битвах, через которые мы прошли, о бандах мальчишек, таких же жестоких, как банда Джокера, но которых мы все–таки одолели и о которых теперь легко было рассказывать со стоическим спокойствием. А то, что мы часто возвращались с разбитыми носами, разодранными коленками и пробитой камнем головой, – все это забылось. Но мы прекрасно помнили день, когда нас было больше и мы обратили противника в бегство, обрушив вдогонку град камней, поленьев, пустых банок – всего, что было под рукой.

В полдень Урсула позвала к принцессе Ронга — одного из тех, кто вместе с Роальдом семь лет назад поднял бунт на аквитанских золотых копях и кому Агния доверяла безоговорочно.

Потом мы с Роаром пошли в гостиную и включили телевизор. Там заканчивался обзор новостей. Человек с лошадиным лицом сообщил, что завтра нас ждет грозовой дождь и снегопад в горах.

Ронг, войдя в светелку, был поражен изменившимся видом своей госпожи. Как и большинство пиратов, он был уверен, что недавний случай на палубе — всего лишь обморок, вызванный каким-нибудь пустячным женским недомоганием. Однако теперь ему стало ясно, что принцесса захворала весьма серьезно. Бледная, с темными кругами возле глаз, совершенно обессиленная, она неподвижно лежала на подушках и была не в состоянии хотя бы легким кивком головы поздороваться с Ронгом.

Я спросил, не хочется ли Роару спать. Он утвердительно кивнул. Я постелил ему на своей кровати, а сам решил переночевать на полу или на диване. Впрочем, я предпочел пол, потому что там было просторней.

Разбойник опустился перед ней на колени. Глаза принцессы потеплели, губы дрогнули в попытке улыбнуться.

Я достал новую зубную щетку для Роара, и он почистил на ночь зубы. Он умылся с мылом, вытерся моим полотенцем и улегся в постель.

Я погасил свет и задержался в дверях.

— Что с тобой, моя госпожа? — с искренней болью в голосе спросил Ронг. — Чем я могу помочь тебе?

– Спокойной ночи, Роар, – пожелал я ему.

– Спокойной ночи.

— Принцесса тяжко занедужила, Ронг, — ответила вместо Агнии Урсула. — Чтобы спасти ее, драккары должны немедленно повернуть на запад и как можно скорее плыть к острову Гремучей Горы. Там находится снадобье, которое исцелит Агнию.

Я еще немного посидел в гостиной, отрешенно глядя на экран. Картинки, мелькавшие на экране, были бессмысленными, да и все остальное, как мне казалось, тоже не имело никакого смысла. Когда безвременно умирает кто–нибудь из знакомых, начинаешь ощущать бессмысленность всего окружающего.

— К острову Гремучей Горы? — удивился Ронг. — Но это же равносильно гибели! Всякий, кто осмеливался ступить на сей остров, находил там свою смерть. Да ведь ты лучше всех знаешь, что делают твои соплеменники с пришельцами!

В десять вечера зазвонил телефон. Это был Хамре.

— Знаю, — со вздохом ответила Урсула. — Но если мы не достанем слезы Бордиханга, принцесса обречена…

– Допрос назначен на завтра на одиннадцать часов утра. Пока мы подержим ее в тюрьме. Недельки три. Ни переписка, ни свидания не разрешены. Я звоню, чтобы сообщить тебе об этом.

Некоторое время Ронг молчал, затем, словно не видя Бродягу, сидевшего возле Агнии, жестко спросил:

– Запрещение свиданий и переписки? Значит, это так серьезно?

— Какое отношение к болезни принцессы имеет синегорец?

– Пожалуй, да.

— Никакого, — сказала Урсула. — Во всем виновата золотая корона, на ней лежит проклятие древнего племени.

– Она выбрала… кто у нее адвокат?

— Вот как? — Ронг недоверчиво взглянул на Урсулу. — Это тебе синегорец объяснил?

– Смит. Самый лучший знаток всех законов. Так что это уже кое–что, я имею в виду для нее.

— Да, — подтвердила Урсула. — Если бы он не вмешался, все могло обернуться еще хуже.

Длинная мрачная пауза была похожа на затяжку гашишем.

— Вот как… — повторил Ронг. И выражение лица, с которым он произнес два этих коротких слова, не предвещало ничего хорошего.

– Как чувствует себя мальчик? – спросил Хамре.

В наступившей тишине вдруг прозвучал едва слышный, прерывающийся голос принцессы:

– Уже спит.

— Это правда… Верь ему, Ронг. Сделай так… как он скажет… Теперь он князь… князь пиратов… Я… Я так хочу… Ты меня понял?..

– Хорошо. Ты отвезешь его завтра?

— Да, я все понял, моя госпожа! — торопливо сказал Ронг. — Не беспокойся ни о чем. Все сделаю как нужно.

– Да.

Агния устало закрыла глаза. Урсула склонилась над ней, обтерла влажной тряпицей изможденное лицо, поправила подушку.

– Когда вернешься – позвони.

Ронг поднялся с колен, повернулся к Бродяге:

– Не беспокойся. До встречи.

— Эта проклятая корона любого человека так сшибает?

– Я не беспокоюсь. Спокойной ночи, Варьг.

— Может быть, не так сильно и не сразу, — ответил Бродяга. — На принцессу, ты сам видел, почти мгновенно подействовала. А на крепкого мужика, наверно, больше времени уйдет.

Положив трубку, я лег спать на полу.

— Н-да. — Ронг озабоченно поскреб затылок.

27

— Что-нибудь случилось? — догадался Бродяга. — Еще кто-то надевал золотую корону?!

Я проснулся рано и уже не мог заснуть. Во мне поселилось множество чудовищ – много каких–то призраков вертелось среди высоких черных оголенных древесных стволов, и они не давали мне покоя.

— Может, и надевал, не знаю… Ее Акмад забрал. Он сейчас людей против тебя баламутит. Уж больно злобствует, давненько его не видел таким… Боюсь, что многие согласны с Акмадом: ты чужак, и принцесса занедужила после того, как провела с тобой ночь.

— И об этом уже всем известно, — криво усмехнулся Бродяга.

Я решил не будить Роара и дать ему поспать сколько хочется. Тихонько прокрался на кухню и, нарушив свои твердые принципы, выпил кофе натощак. Я приготовил чашку крепчайшего натурального кофе и глядел в нее, как в бездонный колодец. Но ничего не мог разобрать на дне этого колодца, да и кофейной гущи в чашке не было. Вся гуща была внутри меня: за оболочкой глаз, на языке, в душе, если таковая у меня все–таки имелась.

— Хватит языками чесать! — вмешалась Урсула. — У нас нет времени, неужели не ясно?

Я пытался разобраться в происшедшем. Юнас Андресен умер. Последний день его жизни миновал, и сегодня впервые за тридцать с лишним лет вставало солнце над землей, по которой уже не будет ходить и где не будет жить Юнас Андресен. Для всех оставшихся это, в сущности, ничего не меняет. Для него – это все. Он ушел в загадочное царство, в туманные дали, в покрытые тайной леса, он вступил в горное царство, ожидающее всех нас, когда счет дням нашей жизни подойдет к концу.

— Ясно, — кивнул Ронг. — Мы немедленно поворачиваем на запад.



Его убили быстро и жестоко. Я видел, как он шел навстречу своей смерти, но я не видел, как он умирал. Я видел Венке Андресен, выбежавшую из квартиры, когда это уже произошло, а чуть позже видел Сольфрид Бреде, выходящую из подъезда. И потом снова Юнаса Андресена, но уже на несколько минут, а точнее, на целую вечность позже.

Но сказать было проще, чем сделать. Бродяга понял это, когда вскоре после ухода Ронга услышал возмущенные крики собравшихся на палубе пиратов.

Он был убит ножом, какой обычно носил с собой Джокер, но Джокер не мог этого сделать, потому что стоял и разговаривал со мной.

Он сунул за пояс кинжал, взял меч и, взглянув на принцессу (она вновь пришла в сознание и пыталась самостоятельно пить целебный травяной отвар, приготовленный Урсулой), решительно шагнул за порог.

Но кто же, кто сделал это?

Морские разбойники встретили его появление громкой руганью.

Я вспомнил напряженное лицо Венке, когда она сидела на диване, теребя мой платок, я увидел ее глаза и губы, и я увидел Якоба Э. Хамре. В его глазах я читал, что он знает, кто это сделал. Его уверенность проявлялась в твердости губ, в спокойствии его лица.

— Эй, щенок, ты что о себе возомнил?!

Но кто же это мог быть? Сольвейг Мангер? Ее муж? Или кто–то чужой, неизвестный, еще не обнаруживший себя?

— Опять в кандалы захотел?

Конечно, все это было заботой полиции. Моя задача была легче. Я должен отвезти Роара в Эстесе и вернуться домой. Отправиться в неизвестное будущее и вернуться в исковерканное прошлое.

— Отправить его за борт — пусть плавать учится!

— Да кто он такой, Переплут ему в глотку!..

На дворе неторопливо затеплился новый день. Новый день в начале марта, обозначенный еще только одной цифрой. День с неспокойно бегущими облаками, с небольшими, пугливо проглядывающими пятнами голубого неба. Низкое солнце, пробившись сквозь облака, простерло над городом одинокие по–утреннему золотистые лучи, но они быстро исчезли – это весна бросала на город пробные блики, чтобы потом снова спрятаться где–то в тепле, в ожидании лучших времен.

В проеме кухонной двери в нижнем белье, босой и всклокоченный появился Роар.

Бродяга окинул взглядом толпу (не меньше двух десятков разъяренных громил, каждый из которых не побоится выйти с рогатиной на медведя) и сразу увидел Акмада. Тот не прятался за чужими спинами, однако и в первые ряды не рвался. Рядом с ним молчаливо стояли двое, немногим уступающие Акмаду в ширине плеч и крепости мускулов.

– Ты уже встал, Варьг?

Ронг вышел на середину палубы и обратился к своим собратьям:

Путь от Бергена к Хардангеру большинство бергенцев может проделать с завязанными глазами и заткнутыми ушами. По крайней мере до Квамскугена, где хорошо ходить на лыжах. Но нынешняя зима была бесснежной, и я впервые за этот год ехал туда. Я находил занятие поинтересней, чем тащиться с лыжами в Квамскуген и обратно. Я предпочитал хорошую рыбалку на горной реке.

— Хватит орать! Или запамятовали, чем мой кулак пахнет? Особо забывчивым могу напомнить.

Вдоль Скугестранда машина идет по скоростной многополосной дороге – достижению последних лет, и многое из тех радостей, которые человек получал от езды по старой дороге, пропадает. Раньше ты не знал, с кем столкнешься за поворотом, теперь же у тебя прекрасный обзор на двести метров вперед.

Крики постепенно стихли.

Роар, как и всякий мальчишка, любил ездить в машине. Я заметил, как напряжение на его лице постепенно сменяется интересом и желанием поговорить.

— И еще хочу вам напомнить, дурачье, — продолжил Ронг. — Пять лет назад вы признали Агнию своей принцессой, ибо этого захотел Однорукий Ро. Верно? Сегодня принцесса Агния пожелала, чтобы вы признали синегорца своим князем. На мой взгляд, все по закону. Кто не согласен?

– А ты здорово водишь машину, Варьг.

— Несогласных много, Ронг, — ответил ему Акмад. — Еще больше причин для несогласия.

– Ты так считаешь?

— Не говори за всех, за себя отвечай, — сердито сказал Ронг.

– Ага. А тебе часто приходилось преследовать преступников на автомобиле?

— Отвечу, — ухмыльнулся Акмад. — По нашим законам всякий, кто не согласен с решением о передаче власти новому вожаку, имеет право забрать свою долю и покинуть ватагу, так?

– Не очень.

— Так, — нахмурившись, согласился Ронг. — И ты, вероятно, нацелился заполучить золотую корону. А ведь знаешь, сукин сын, что на ней лежит проклятие древних.

(Только по пятницам, подумал я, в детективных фильмах по телевизору.)

— Чепуха! — рассмеялся Акмад. — Вы оба, ты и грязный раб, пытаетесь нас одурачить глупыми россказнями о проклятиях, чтобы захватить власть над нами, вольными пиратами! Я надевал эту корону — и что? Разве лишился мозгов? Занедужил? Что скажете, братцы, похож я на болезного?

– Расскажи мне об этом, – попросил Роар.

Злобно-веселые крики разбойников были весьма красноречивым ответом на его слова. Ронг явно проигрывал в этом споре, и Акмад решил закрепить свой успех.

– А нечего рассказывать. Все происходит так быстро, что потом уж и не вспомнишь. Только радуешься, что вернулся живым и здоровым.

— Не корона виновата в недуге принцессы, — крикнул он, возбуждая толпу. — Во всем синегорец повинен! Многие из вас видели, что устроил он на ристалище. Разве простому смертному такое по силам? На такое лишь колдун способен! И тем же черным колдовством он охмурил нашу принцессу — подчинил, гад, своим желаниям!

– А–а…

Акмад шагнул вперед и, усмиряя ватагу, поднял руку. Затем повернулся к Ронгу:

Недалеко от Тиссе у дороги есть кафе. Дом стоит на крутом повороте, и там обычно останавливаются на отдых водители больших грузовиков. С дороги кафе выглядит не слишком привлекательно, но внутри напоминает старинный зимний сад с большими окнами и квадратными рамами, похожими на шахматную доску, и прекрасным умиротворяющим видом на море сквозь мягкую зеленую листву, если на дворе лето. Сейчас деревья стояли голые, очень подходящие для картины в пастельных тонах. Они казались внезапно попавшими из повседневной действительности в страну сказок. Что бы ты ни заказал, ты сидишь и смотришь сквозь огромное окно на природу, и это действует умиротворяюще. Ты выходишь отдохнувший и садишься за руль. Вид этот успокаивает, придает уверенность рукам и ясность взору, и ты лучше ведешь машину.

— Теперь ты понял, что я говорю не только от своего имени? Никто из них не верит тебе, синегорскому прихвостню!

— Мои слова подтвердит Урсула, — сказал Ронг. — Или вы считаете, что она тоже околдована синегорцем?

Мы вошли внутрь и взяли по бутерброду с креветками, на которых майонеза было больше, чем креветок. Лист салата напоминал распластавшегося хамелеона, а подсохший кусочек лимона – старую крестовину от новогодней елки. Но вид из окна испортить было невозможно, и за него дополнительную плату, к счастью, не взимали.

— Почему бы и нет? — Акмад издевательски всплеснул руками. — Если он нашел способ охмурить госпожу, разве труднее было ублажить служанку?

Я пил кофе, а Роар тянул через соломинку фруктовую воду. Соломинка была красной, фруктовая вода светлая, бесцветная. Скатерть на столе зеленая, а вид из окна…

И вновь в ответ раздалось громогласное ржание пиратов.

— Хватит! — резко сказал Бродяга. — Я слишком долго терпел твою оскорбительную наглость. Жаждешь поединка? Хорошо, я согласен. Будем биться — здесь и сейчас.

За соседним столиком сидели шоферы грузовиков. Голоса у них были как в громкоговорителях, а руки как ковши. Лица широкие, прямоугольные, как и автомобили, которыми они управляли. Наверное, это было неотъемлемой чертой их профессии. Я не слышал, о чем они говорили, но это не имело значения. Я слышал их громовые голоса, и этого было вполне достаточно. Они чувствовали себя здесь свободно, как и во всех придорожных кафе, на всех шоссейных дорогах. Последние беспощадные ковбои. Доведись тебе встретить такого темным вечером на повороте и не дай бог твой автомобиль окажется чуть ближе к осевой, чем положено, – ты готов. Все, что от тебя останется, – это каша из крови и бензина, разбрызганная по асфальту там, где ты находился за несколько секунд до встречи. Ты станешь частью того отрезка дороги, по которому только что ехал чуть быстрее 80 километров в час, и цена тебе будет не больше минуты, которую ты выгадал, чтобы пораньше предстать перед своей неожиданной смертью здесь, на повороте, в гробу из развороченного металла с вытекающим оттуда бензином.

— Слыхали?! — воскликнул Акмад. — У щенка голосок прорезался! Околдовал девчонку, чтобы на коврах с ней покувыркаться, а теперь думает и меня, Зариб-шах-Акмада, своим колдовством осилить!

Но вид…

Бродяга, отодвинув плечом Ронга, вышел на середину палубы:

Роар высосал через красную соломинку все содержимое бутылочки. Я посмотрел на него. На кого он похож? На мать? На отца? Я попытался представить их: Венке Андресен с закрытыми глазами и губами, подставленными для поцелуя, Юнас Андресен в очках, с усами, на которых повисли хлопья пивной пены. Рука, державшая кружку, и – внезапная смерть.

— Обнажи свой меч, негодяй. Или трусишь?

Нет. Роар не был на них похож. Он напоминал мне самого себя, когда он внезапно появился у меня в конторе: маленький мальчик в потертой синей нейлоновой куртке, в джинсах с заплатами на коленях. Когда это было? Пять–шесть дней назад? Он напомнил мне другого мальчика, чуть младше, который очень давно не приходил ко мне.

— Много чести драться с тобой, щенок, — с нарочитым презрением ответил Акмад и кивнул одному из своих напарников: — Вахнир, успокой мальчишку.

– Правда красиво? – сказал я, кивнув на окошко.

Бритоголовый и безбородый разбойник послушно выхватил меч и без лишних предисловий бросился на синегорца. Со звоном скрестились клинки, в воздухе мелькнула левая рука Вахнира, сжимающая кинжал, и тут же бессильно повисла. Кинжал упал на доски палубы. Вахнир, суматошно отмахиваясь мечом, отскочил назад. На его левом плече не было ни царапины, но тем не менее рука висела плетью и отказывалась подчиняться.

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Ну, видели?! — завопил Акмад. — Это все колдовские штучки!

– Что красиво?

В его глазах смешались злоба и страх.

– Вид.

— Колдовство здесь ни при чем, — твердым голосом произнес Ронг. — Я тоже знаю этот прием. Синегорец ударил ребром ладони по предплечью Вахнира. Молодец князь! У тебя был хороший учитель.

– Вид?

— Заткнись, Ронг! Ты с потрохами продался ублюдку!..

— Еще одно слово, Акмад, и я посмотрю, какого цвета твои потроха.

Нет, он был еще слишком мал. Видом не любуются в восемь лет. Чтобы ощутить красоту природы, надо влюбиться.

Акмад скрипнул зубами, но промолчал. Ронг был весьма уважаемой личностью среди пиратов; чтобы выступить против него, нужно было иметь достаточно серьезные аргументы. Ватага приутихла.

Мы допили каждый свое и поехали дальше. Дорога к Квамскугену была не заснежена и чернела от дождя. Снег тонкой повязкой лежал на склонах гор, и, для того чтобы покататься на лыжах, нужно было забраться довольно высоко.

— Вперед, Вахнир! — приказал Акмад в наступившей тишине.

Дорога была хорошая. Легендарные времена ухабистых дорог на Квамскугене прошли: туризм, кроме всего прочего, способствовал строительству хороших дорог, хотя его влияние противоречиво и неоднозначно.

Бритоголовый, пробормотав какое-то заклинание, сломя голову ринулся на синегорца. Бродяга легко уклонился от мощного, но слишком прямолинейного удара, который в щепки разнес дверь светелки, и коротким резким тычком рукояти меча двинул Вахнира по черепу. Тот, словно тяжелый мешок с отрубями, рухнул на палубу.

Мы быстро миновали поселок летних домиков, тесно прижавшихся друг к другу, похожий на неприбранные окрестности большого города, и спустились по Токагьеллет, где тоннели сначала заглатывали, а потом выплевывали нас, как протухшую рыбу.

Разбойники оторопели. Опытные вояки, они повидали всякое, но ловкость, с которой действовал молодой синегорец, потрясла их. Что это — редкостное мастерство или все-таки Черная магия? Ропот недоумения прошелестел между ними и тут же затих, ибо вперед выступил Акмад. Рядом с ним дикой кошкой скользнул второй приятель Акмада (его звали Крысоловом, и Акмад выбрал его из бывших рабов на Острове Смерти).

Чудесный вид снова открылся перед нами. Мы увидели долины Хардангерфьорда и Нордхеймсунна. И здесь внезапно началась весна. Был тот единственный миг в году, когда невидимая рука вдруг сдвинет в сторону облака и из–под их завесы выглянет солнце. Солнце катилось по склонам гор, высвечивая прошлогоднюю зелень и смешивая ее с бурым, белым и грязно–серым зимним цветом, а смешав, бросало все это нам под ноги, как, играя на заднем дворе, ребята бросают кости. Это была весна.

Первым на синегорца бросился Крысолов. Бродяга встретил его парирующим ударом меча, качнулся в сторону и почти неуловимым движением подсек соперника левой ногой. Крысолов упал на колени, сразу вскочил, выхватил из-за пояса узкий нож и метнул его — буквально с двух шагов — в спину синегорца. Увернуться от столь коварного удара было не в человеческих силах, но Бродяга (словно глаза имел на затылке!) мгновенно пригнулся, и нож Крысолова пролетел мимо.

Была весна. Щепоть солнечных лучей озарила ландшафт: отвесные склоны гор, дорогу, извивающуюся к фьорду, к сине–белому, полосатому заливу там, вдалеке, к сине–зеленой окантовке гор на противоположном берегу, редко рассыпанные домики, выкрашенные в белый и серый цвет, красный автобус, идущий нам навстречу, старую женщину, остановившуюся у обочины дороги рядом с навесом для молочных бидонов, одетую в серую юбку и темно–коричневую вязаную кофту, в черном платке на голове. Женщина повернулась к нам лицом, искромсанным временем, изуродованным годами. Была весна, пока еще смутная, но весна.

Акмад, воспользовавшись удобным моментом, наотмашь рубанул мечом, однако и он промахнулся: клинок просвистел в полувершке от горла Бродяги. Акмад, теряя равновесие, неловко развернулся и… синегорец, вместо того чтобы покончить с громилой одним точным ударом, молниеносно рванулся вперед, зажал голову Акмада под мышкой и кинжалом (когда только успел вытащить из-за пояса?) вспорол кожаную куртку на его широкой спине.

Я молчал, чтоб не спугнуть очарование мгновенья, чтоб не разрушить цельности картины, не разбить ее на тысячу осколков. В наступившей паузе я вдруг заметил, что и Роар ощущает то же самое, и он увидел это внезапно выглянувшее солнце и почувствовал, как что–то изменилось, как солнце перевесило чашу весов, почувствовал, что зима уже готова убраться восвояси, а молодая весна потянулась и расплескалась, как морской прилив, распласталась над морем и небом.

— Я так и думал, — воскликнул Бродяга, брезгливо отшвыривая Акмада на окончательно растерявшегося Крысолова. — Твой хозяин уже отмечен клеймом древнего проклятия!

Может, все–таки необязательно быть влюбленным, чтобы почувствовать все это.

— Не-ет! — отчаянно завопил Акмад. Освобождаясь из невольных объятий Крысолова, он ударил его кулаком по лицу, быстро поднялся на ноги и вновь завопил: — Не-ет! Не верьте щенку! Это же его колдовские проделки, неужели не ясно?!

Короткий отрезок пути с широкой многополосной Дорогой между Нордхеймсунном и Эстесе проходил вдоль фьорда, похожего сейчас на расплавленное блестящее серебро. Фьорд отбрасывал солнечные лучи на горы и водопад и так же, как мы, радовался весне.

Акмад вертелся как юла, пытаясь спрятать от удивленных глаз собратьев свежее клеймо на своей спине. Но пираты окружили его, содрали остатки кожаной куртки — и испуганно отшатнулись. Почти всю спину Акмада покрывал странный рисунок: багровый скорпион с необычайно выпуклыми, словно живыми, черными глазами.

Так мы доехали до Эстесе, ощущая зиму в крови, но с весной во взгляде и с жаждой лета, упрятанной под кожу. И тут нас снова охватило ощущение зимы и смерти, и мы вспомнили, зачем сюда прибыли.

— О боги! Что это? — с ужасом прохрипел Крысолов, торопливо отползая в сторону.

28

— Такое же клеймо было на спине Виркуса, — громко, чтобы все услышали, ответил Бродяга. — Каждый, кто наденет золотую корону, становится рабом сокровищ.

Дядя и тетя Роара жили в большом доме, кубической формы, недавно отремонтированном и обновленном как изнутри, так и снаружи. Окруженный разросшимся фруктовым садом, он стоял высоко на склоне, с видом на Эстесе, на фьорды и горы по ту сторону залива. Обитателям этого дома должно было казаться, что они живут на картинках рекламного проспекта.

— И наша принцесса?.. — спросил Ронг.

Тетя подбежала к калитке еще до того, как мы вышли из машины. Она нас ждала. Тетя долго и ласково обнимала Роара, и у того в глазах опять заблестели слезы. Потом она выпрямилась и протянула мне руку.

— К счастью, нет. Я успел вовремя сбить корону с ее головы. Агния не стала рабыней сокровищ, у нее нет клейма, но проклятие древней расы все-таки проникло в ее сознание. Если мы не достанем слезы Бордиханга, принцесса погибнет.

– Сиссель Баугнес.

— Он врет! — завопил Акмад. — Неужели вы верите словам безродного синегорца, самозваного князя, который даже имени своего не знает?! Убейте его!

– Веум.

Пираты в растерянности смотрели то на одного, то на другого, совершенно не зная, как поступить. Однако на всякий случай отодвинулись подальше от обоих. Вдруг их взгляды устремились на разбитую дверь светелки. Там, на пороге, поддерживаемая чернокожей служанкой, стояла принцесса Агния.

Она была значительно старше своей сестры, и черты ее лица были более резкими. В возрасте около сорока, она и не пыталась выглядеть моложе. Тонкие губы, длинные седые пряди в волосах. Веки, покрасневшие от слез, и тени под глазами – следы многих бессонных часов. На ней была широкая синяя юбка и светлая кремовая блузка, кисти рук слегка красноватые, а сами руки покрыты светлыми веснушками.

— Синегорец сказал правду, — с трудом проговорила Агния непослушными губами. — Он знает, что делать… Теперь он… ваш князь…

– Это страшный удар для всех нас.

— У-у-у, сучка! — взвыл Акмад. — Однажды ты увернулась от моего ножа. Так попробуй еще раз!

Она вглядывалась в мое лицо, будто там можно было что–то прочесть, узнать еще какие–то жуткие подробности.

Только безумец посмел бы сделать то, что в следующее мгновение сделал Акмад. Он вскинул руку и, дико завизжав, метнул нож в принцессу пиратов! Бродяга, уже понимая, что бесполезно даже пытаться, в отчаянном прыжке попробовал перехватить летящий нож. Нет, не успел.

– Да, это был удар для всех нас, – ответил я.

Узкий отточенный клинок, сверкнув на солнце, вонзился… в грудь Урсулы. Каким-то чудом она сумела разгадать безумный замысел Акмада и в последний миг заслонила собой принцессу. Тихо охнув, Урсула опустилась на палубу.

– Извините, я сразу не подумала, хотите кофе с бутербродами?

— А-а-э-у! — в истошном крике Акмада уже не было ничего человеческого.

Я поблагодарил и согласился. Она выглядела как раз тем человеком, с которым в такой день лучше всего пить кофе.

Вскинув над головой меч, он бросился на Агнию. Но тут на его пути встал синегорец. Клинки скрестились, высекая искры. Проклятие древних, завладевшее душой и телом Акмада, придало ему небывалые силы: меч сверкал молнией, из глотки вырывались звериные рыки, удар следовал за ударом. Казалось, этот дикий смерч укротить невозможно. И все же, несмотря ни на что, синегорец теснил Акмада, заставляя его отступать к низкому борту драккара. Лицо Бродяги осунулось, в глазах пылал пламень гнева.

В комнате, свидетельствующей о том, что здесь течет размеренная семейная жизнь, она усадила меня на диван. На узких книжных полках разместилось больше семейных фотографий, чем книг. Телевизор в углу был черно–белый старой марки. Транзисторный приемник был поновее. Из него лились мягкие звуки, напоминающие латиноамериканские ритмы в западногерманской аранжировке с хором ангелов из гамбургской студии звукозаписи: музыка для ушей, мед для души, если напрочь отсутствует музыкальный слух или не очень ранима душа.

Акмад, словно крыса, загнанная в угол, на каждый выпад отвечал двумя-тремя, и никто не мог сказать, чем закончится их поединок.

Радостно виляя хвостом, подбежал рыжий коккер–спаниель. Он прыгал на Роара, а тот опустился на колени и позволил лизнуть себя в лицо.

Позднее Ронг утверждал, что в те мгновения в голове у него был полный сумбур, а его рукой двигала божья сила, что, будь он в здравом уме, ни за что не посмел бы вмешаться в схватку двух одержимых противников. Но, так или иначе, именно он вырвался из круга потрясенных зрителей, скользнул вдоль борта и, улучив момент, воткнул кинжал в горло Ак-мада.

– Прыгай! Эй, Прыгай! – кричал Роар.

Наверное, собаку звали Прыгай – ничего иного я не мог предположить.

Для всякого смертного этот удар обозначил бы конец жизни. Но меч в слабеющей руке нового стража древних сокровищ еще дважды рассек воздух, едва не задев грудь Ронга. И лишь после этого Акмад — уже мертвый или еще живой? — отшатнулся назад и, неестественно переломившись спиной, рухнул за борт. Его тело сразу ушло под воду.

Сиссель принесла бутерброды, разложенные на металлическом блюде, и разлила кофе в высокие, солидные чашки, разрисованные красными цветами.

— Зря, — коротко сказал Бродяга.

– Девочки еще в школе, – попробовала она перевести разговор на обычные темы.

— Что зря? — растерянно переспросил Ронг.

– Сколько им лет? – спросил я.

Не ответив, синегорец подбежал к принцессе.

– Верит одиннадцать, а Анне–Лизе тринадцать. Рейдар, мой муж, обещал сегодня прийти пораньше с работы.

Агния едва держалась на ногах, опираясь плечом о дверной косяк. Широко распахнутыми глазами она смотрела на неподвижное тело своей чернокожей подруги и не могла осознать очевидное: Урсула мертва.

– А где он работает?

— Ты спасешь ее… — то ли спрашивая, то ли утверждая, произнесла принцесса.

Она провела рукой по лбу и волосам.

Бродяга опустился на колени перед бездыханной Урсулой, положил ладони на ее лоб. Пираты молча окружили их, ждали… Они знали, что только чудо способно вернуть Урсулу к жизни, и они надеялись на чудо. Увы, чуда не произошло.

– Он заведует магазином. Раньше у нас была своя собственная небольшая лавочка, но при такой жестокой конкуренции он почти не бывал дома. Не мог себе это позволить. Ну а взять помощника нам было не по средствам. По вечерам он выкладывал товары, пополнял запасы, делал заказы на поставку и вел счета. Он и теперь здорово устает, но все–таки сейчас поспокойней.

Бродяга поднялся, избегая взгляда принцессы, и отрицательно покачал головой. Агния молча повернулась, шагнула в светелку. Здесь силы покинули ее и она упала без чувств. Ронг бросился к своей госпоже, но Бродяга жестом остановил его, накрыл Агнию легким плащом и вышел на палубу.

Она выглядела озабоченной на какой–то особый манер. В ней не было ничего нервозного или истеричного, хотя она и казалась обескураженной. Тонкая сетка сосудиков проступала на ее некрупном носу, а губы были блеклыми и сухими.

— Сейчас принцессе ничего не грозит, — громко сказал он, — Однако нельзя терять времени. Нужно как можно скорее добраться к Гремучей Горе.

– У меня просто не укладывается в голове, как все это… – начала она и посмотрела на Роара. – Роар, ты бы забрал собаку и поиграл с ней в саду.

— Это слишком опасно! — заволновались пираты. — Оттуда никто не возвращался живым!..

Роар кивнул и взглянул на меня.

Бродяга подошел к мертвой Урсуле, выдернул нож из ее груди, осмотрел рукоятку и швырнул под ноги пиратам.

– Ты еще не уезжаешь, Варьг? – спросил он.

— На этом ноже метка — рогатый череп!.. Урсула не подозревала никого из вас, но знала, что когда-нибудь ее убьет рогатый мертвец…

– Нет, нет, Роар. Я еще не скоро. – И я снова не узнал своего голоса.

— Откуда она могла знать? — крикнули из толпы. — Что за чушь?!

Как только Роар вышел, она сказала:

Бродяга поднял руку, призывая пиратов к спокойствию:

– Полиция дала понять… что вроде Венке подозревается в том, что… что она… – Сиссель не могла этого выговорить. Ее глаза недоверчиво глядели на меня.

— Вам хорошо известно, что Урсула была верной подругой принцессы и отважной женщиной. А еще… Об этом я узнал только сегодня: она, как и ее мать, была ведуньей. Однажды мать Урсулы встретила чужеземца, выброшенного бурей на пустынный берег. По законам племени его ждала смерть на жертвенном костре, но она помогла ему спастись. Когда сородичи узнали об этом, ей самой пришлось бежать с острова. Вскоре родилась Урсула… Через несколько лет мать погибла, а Урсула оказалась среди пленниц Варик-Сонга.

— Говори короче, Бродяга, — прервал его Ронг. — К чему ты клонишь?

– Да. Можно сказать – да, – ответил я и наклонился вперед. – Но я не верю и не поверю ни на секунду. Я не слишком хорошо знал вашу сестру – фактически встретил ее впервые меньше недели назад. Но я не верю, что она убила своего мужа. – Я проглотил слюну. – Не знаю, сказали ли вам, кто я такой…

— Урсула знала, что погибнет, если решится ступить на берег родного острова. Она рассказала мне, что недавно ей было видение: рогатый мертвец, — он указал на нож Акмада, — настигает ее и Агнию, предоставляя ей самой сделать выбор… И Урсула сделала выбор у вас на глазах, отдав свою жизнь за принцессу. Неужели вы…

Она слабо кивнула.

Ронг не дал ему договорить. Обернувшись к пиратам, он крикнул:

– Я частный сыщик. Моя работа состоит в том, чтобы расследовать всякие дела, правда не такие серьезные, как убийства. Но дело Венке – для меня не просто дело. Это трагедия, обрушившаяся на людей, которых я люблю. И я вам обещаю, фру Баугнес, я обещаю вам, что, если есть что–либо, что может помочь Венке и будет доказательством для полиции, я непременно это выясню. Я обещаю, я даю вам честное слово…

— Гребцы, на весла! Кормчий, идем на запад, к острову Гремучей Горы. Да помогут нам боги!

Она посмотрела на меня будто откуда–то издалека.



Поздним вечером Ронг вошел в светелку, где рядом с беспокойно спящей принцессой сидел Бродяга.

– Нет, мы тоже не можем в это поверить. Она так любила Юнаса, и она была так несчастна. Я не видела никого несчастнее ее, когда все кончилось и они разошлись из–за… из–за этой…

— Бывшие смертники отказались плыть к острову, — сказал он, присаживаясь рядом. — Только один согласился.

Открылась входная дверь, и мы услыхали шаги в прихожей. В комнату вошел мужчина. Сиссель и я поднялись ему навстречу.

— Лысый Дорк?

– Веум, – представила она меня, – а это мой муж Рейдар.

— Да, — кивнул Ронг. — Он перешел на «Зверолова». Других мы не стали удерживать. Их драккар, если все будет нормально, через два дня подойдет к устью реки Эридань. Остальное не наша забота.

Рейдар Баугнес поздоровался со мной за руку и сказал:

— Сколько у нас людей?

— Три дюжины на «Единороге» и две с половиной на «Зверолове». Маловато, чтобы рассчитывать на успех. Верно?

– Очень приятно.

Бродяга не ответил. Вздохнув, Ронг встал, шагнул к выходу, однако на пороге обернулся и спросил:

У него было запоминающееся морщинистое лицо, с четким профилем и ясными темно–синими глазами, некрупным ртом и со срезанным подбородком, так что трудно было сказать, где кончается подбородок и где начинается шея. Лет около пятидесяти. На нем был серый рабочий фартук. Три шариковые ручки и один желтый карандаш торчали из нагрудного кармана. Голос низкий, густой, как будто простуженный.

— Ты сказал, что я напрасно встрял в твою схватку с Акмадом. Почему?

– Мы как раз сидели и говорили о… – начала

Бродяга поднял глаза. Взгляд его был усталым и отрешенным.

Сиссель.

— Я хотел взять Акмада живым.

Он кивнул и сел рядом с нами.

— Зачем? — удивился Ронг. — Разве предатель не заслуживал смерти?

— Он заслужил десять смертей. Но прежде чем казнить его, я должен был выяснить, чья воля им управляла.

– Ужасно, – сказал он мне.

— Ты ведь сам объяснил нам, что все дело в древнем проклятии.

Сиссель вышла на кухню и вернулась с чашкой кофе для Рейдара. Вместе они выглядели вполне счастливыми, как–то спокойно и не напоказ. Они прожили половину жизни и уже миновали все свои перекрестки, перед ними была одна дорога, и компас им был ни к чему. Никто не останавливал их в пути и не задавал трудных вопросов; никто не пересекал им дорогу, не завладел их вниманием.

— Боюсь, Ронг, не все так просто… Слишком много совпадений. Дело в том, что я и раньше видел скорпиона, задолго до того, как мы нашли тайник Виркуса.

– Вы воспитывались в патриархальной семье, и, как я понимаю, вас держали в строгости, – сказал я и посмотрел на Сиссель.

— И на чьей же спине была эта мерзкая отметина? — заинтересовался Ронг.

— Не на спине. Золотой браслет с изображением скорпиона был на руке колдуна, с которым я столкнулся в Синегорье. Теперь я отчетливо его помню… Но зачем колдуну понадобилось меня похищать? И что помешало ему в последний момент?

– Кто вам это сказал? Юнас? – спросил ее муж.

— Н-да, странные дела, — согласился Ронг. — Кто же ты есть, парень, если вокруг тебя такое творится?