— Профессора Отто фон Вейса. — Марина Викторовна заглянула начальнику в расширившиеся зрачки и в свою очередь торжествующе улыбнулась: — Специалиста по лицевой пластике.

Говорят, что умные люди смеются редко, в основном они улыбаются.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Аристократия помойки диктует моду на мораль… Из песни слова не выбросить
— Прошу вас. — Мэтр золотозубо улыбнулся и степенно повлек Андрея Петровича Ведерникова со спутницей к свободному столику.

Несмотря на июньское марево, в ресторации царила прохлада. Неслышно сновали по ковролину официанты, искрились в хрустале дары французских виноградников, а музыка была неутомительна и позволяла общаться не повышая голоса. Во всем чувствовался тонкий вкус и соответствие лучшим европейским традициям.

«Еще бы, блин, не чувствовался. — Андрей Петрович мрачно глянул на окружавшую его роскошь и поправил узел пятисотдолларового галстука от Армани. — Заряжают здесь круче „Крыши“. Не надо было Зойку слушать, все попадалово от баб».

Верно говорится, что скорбь по собственным деньгам всегда самая истинная. Только за вход в заведение Андрей Петрович выложил по сто баксов с носа — своего, картофелеобразного, и чертовски пикантного Зоечкина, а потому сейчас чувствовал себя лохом, которого только что развели.

Мэтр тем временем гостей усадил, сверкнув лысиной, придвинул даме облагороженное кожей меню и скользнул наметанным взглядом по «Ролексу» кавалера:

— Официант будет через минуту.

Скатерти здесь крахмалили так, что можно было порезаться. Ярко-алые розы в хрустальной вазе источали благоухание, свечи, оправленные в бронзу, оплывали стеарином, однако все это великолепие Андрея Петровича не радовало. Он пристально смотрел на Зоечку, которая, наморщив хорошенький лобик и помогая себе губами, увлеченно вчитывалась в меню, видимо, готовясь выставить кавалера из денег по полной программе.

Познакомился со своей дамой Ведерников банальнейшим образом — подвез на машине до дому. Попутчица ему приглянулась, и, получив за извоз номер телефона, Андрей Петрович вот уже с неделю пытался ошеломить ее широтой размаха, однако пока безуспешно. Не давалась Зоечка, в койку идти не желала, и Ведерников, будучи господином весьма прижимистым, страдал вдвойне — от представительских расходов и все еще не разделенной страсти. А неудовлетворенное желание, как известно, всегда самое сильное.

Между тем официант действительно появился через минуту — черный пиджак, снежно-белая рубашка, красный галстук бабочкой. Принял заказ, бесшумно исчез и вскоре вернулся, элегантно держа в руках тяжеленный поднос. На столе появились емкости с дарами моря — членистоногими, вареными, сырыми, и, ловко налив в бокалы золотистое шабли, официант улыбнулся:

— Приятного аппетита.

— Ладно, ладно.

Ведерников по просьбе своей дамы загрузил ее тарелку икрой, добавил крабового салата и сверху положил сочный кусок мяса молодой барракуды в банановом соусе, — было бы чего. Сам же он, не испытывая особого аппетита, капнул лимонным соком на устрицу, дождался, пока мясо побелеет, и, нехотя отправив в рот, задвинул тост:

— За тебя, родная.

Выпили, повторили, налили еще, однако приятного общения пока что не получалось. Зоечка, не отвлекаясь на разговоры, пила и ела с энтузиазмом докера, Ведерников же вообще даром красноречия никогда не блистал и, помнится, еще с пионерского возраста предпочитал все вопросы решать кулаками.

Из-за своего косноязычия он и в рядовых бойцах проторчал дольше, чем следовало бы, — врубались командиры, что Ведро без проблем кому угодно въедет в вывеску, а вот с понтом перетереть по понятиям — слабо ему. Позже, правда, к Андрею Петровичу прилипла другая кликуха. Это после того, как со своей командой он упер контейнер с гуманитарной помощью, которую прислали наивные империалисты российским сиротам. Тогда он поднялся неслабо, забурел и стеба ради подогнал-таки обделенным деткам долю малую. Общественность в ответ назвала его в центральной прессе «отцом родным», и погоняло это прижилось надолго. С тех пор Андрей Петрович поумнел и, завязав бандитствовать в открытую, с размахом занялся коммерцией. А если кто из братанов, заглянув к нему нынче в офис, имел интерес насчет крыши, Ведерников был лаконичен, как спартанец.

«Я, блин, сам себе крыша, — говорил он обычно любопытному и, как бы между делом, рассматривал свой огромный, с набитыми суставами, кулак, — вы, ребятки, еще у папы в яйцах пищали, когда я уже по понятиям жил. Так что имею право. Съезжайте, пока молодые и красивые, а то психика у меня нарушена в боях — сокрушу». Вот так, коротко и по-русски, а главное — доходчиво.

— Очень вкусно. — Утолившая первый голод Зоечка решила наконец, что молчание несколько затянулось, и одарила Ведерникова обворожительно-белозубой улыбкой. — Андрюша, ты такой милый!

— Потанцуем? — Тот широко просиял, показав крупные прокуренные зубы, и внезапно ощутил бешеное желание схватить Зоечку крепко-крепко. — Я тебя приглашаю.

В центре ресторации под сенью раскидистых пальм уже кружились в извечном томлении пары. Переливались, словно росинки в солнечном свете, бриллианты в женских ушах, музыка пела о чем-то несбыточно-далеком, и казалось, что мир совершенен, а правит им любовь.

— Прошу. — Ведерников помог своей даме подняться и, увлекая ее на танцпол, сразу же почувствовал, как она взяла его за локоть — уверенно и цепко.

На них обращали внимание — пара была хоть куда. На фоне почти двухметрового, чем-то напоминавшего медведя-шатуна кавалера вообще-то нехуденькая блондинка Зоечка смотрелась этакой девочкой-дюймовочкой, тонкой как тростинка и наивной до невозможности. Доверчиво прижималась она к широкой мужской груди, и казалось, что в душе ее царит полнейшая гармония, однако дело было совсем не так.

Танцевала Зоечка неспокойно, просто вся извелась, переживая за сумочку, оставленную на стуле. Мало того что была та из чистой крокодиловой кожи и сама по себе стоила денег, так и содержимое представляло определенную ценность. Находились же в ней резервные трусы, зубная щетка, упаковка ароматизированных презервативов и — все случается в этой жизни — вазелин.

Это непростая женская доля сделала Зоечку запасливой и предусмотрительной. А что делать? К своим двадцати пяти она имела на личном счету профессию парикмахера, три аборта и два неудачных замужества, а потому на отношения полов смотрела трезво и без идеализма. Ну кто есть мужчина? Кобель главным образом. И поначалу надо его притомить. Пусть страдает, говорит о любви и дарит подарки. Известно ведь, что запретный плод самый сладкий.

Однако вечно так продолжаться не может, и дальше с мужичком следует поступать согласно старому «правилу паркета». С первого раза его необходимо уложить так, чтобы потом можно было ходить по нему без опаски. Эти нехитрые правила Зоечка соблюдала неукоснительно и, ощутив под конец танца, что партнер уже дошел до нужных кондиций, внутренне настроилась — фаза «паркета» приближалась.

Музыка наконец смолкла, и, содрогаясь от несбывшихся пока желаний, Ведерников повел свою даму к столу. Официант уже успел сменить приборы и по команде моментально принес балканское жаркое из молодой свинины. Для разнообразия были также заказаны маринованные ломтики из телячьих ножек, фазан, фаршированный шампиньонами, и салат а-ля росси, а запивать все это было решено французским красным «Сант-амор».

Правильно говорят, что танцы возбуждают аппетит и жажду. Зоечка с наслаждением вонзила зубы в сочную, истекающую розовым соком плоть и, лукаво глянув на сотрапезника сквозь хрусталь бокала, отпила большой глоток.

— За любовь.

Ведерников поддержал, и под жареную телятину вино прошло превосходно, закончившись скорее, чем ожидалось Заказали еще, а заодно, чтобы не тревожить официанта, бутылочку «Смирновской» и пару упаковок «Хольстена». Хватанули под фазана водочки, повторили, выпив на брудершафт, поцеловались, и вот наконец, слава тебе Господи, проклятая пелена отчужденности начала исчезать. После шампанского с коньячком от нее и следа не осталось, а Зоечка, усевшись Андрею Петровичу на колени, внезапно запечалилась:

— Зима скоро, холода, а как пережить их без песцового манто?

— Будет тебе теплуха. — Крепко обхватив партнершу, Ведерников стремительно пьянел от ощущения ее близости, а в это время свет в ресторации поубавился и на сцене началась программа из номеров нестерпимо пикантных.

Весело запрыгали под лучами софитов прелестницы в купальниках, постепенно от них освобождаясь и демонстрируя все то, чем их так щедро одарила мать-природа. Им на смену лихо выкатился колесом красноносый клоун в безразмерных лакированных башмаках, однако без штанов и принялся на полном серьезе ставить своей ассистентке клизму из скипидара.

— Лапа, ты посмотри, как весело! — Окружающее воспринималось Андреем Петровичем через густую завесу алкоголя, и, может быть, поэтому весь мир казался ему достойным восхищения. — Во негры дают, эфиопы, мать их!

Действительно, парочка измазанных чем-то черным акробатов вытворяла на сцене черт знает что, однако, не дождавшись окончания, Зоечка внезапно проснулась и подняла лицо с груди Ведерникова:

— Андрюша, поехали отсюда, тошно мне здесь.

Ведерников страшно обрадовался — веселье плавно перетекало в свою «паркетную» фазу.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Что не дано Юпитеру, у нас позволено быку. Песня
— Сдачу себе оставь. — Не моргнув глазом, но с томлением в душе Ведерников расплатился с официантом и повлек свою даму на выход. — Да, дорогая, ты права, здесь душилово. Поехали туда, где повеселей.

— Обоссусь сейчас. — Зоечка сбросила руку спутника со своего плеча и по большой дуге направилась к дверям заведения «для лядей». — Жди меня, и я вернусь.

Управилась быстро и, выпорхнув из туалетной комнаты во всем расцвете своего обаяния — с опорожненным мочевым пузырем, реанимированным макияжем и надушенным бюстом, крепко прижалась к дымившему «беломориной» кавалеру:

— Трогай, дорогой, я готова.

Ведерниковский джип «тойота-раннер» уже урчал мотором у самых ступенек входа, и, получив на лапу, парковщик широко оскалился:

— Счастливого вам пути. — Открыл дверцу, элегантно помог Зоечке усесться и с ухмылкой отправился обувать очередного клиента, сволочь.

— Ну, поехали. — Запрокинув голову, Ведерников высыпал в пасть полпакета «антиполицая», вздрогнул от чудовищного вкуса и, помотав массивным, пробитым пару раз в драках черепом, шумно выдохнул воздух: — Ну и зараза, словно не пил ничего.

Залихватски, с проворотом колес, тронул джип с места, невзирая на белые ночи, врубил дальний свет и, покосившись со значением на спутницу, воткнул любимую кассету:

«Твои ноги, Верка, стоят по рублю, все равно, халява, я тебя люблю, наплевать, что груди виснут до колен, никого не надо мне взамен…»

Время было уже далеко за полночь, однако город еще не спал. Млели не имевшие своего угла влюбленные, вдоль закованных в камень невских берегов раздавались пьяные выкрики, слышался девичий смех, а сама река невозмутимо несла свои воды в Финский залив — за столетия видывала и не такое.

«И хотя ты в койке, стерва, горяча, соблюдай, зараза, наказы Ильича, береги, паскуда, скважину свою, а иначе я тебя прибью…»

Понукаемый мужскими гормонами и песней веселой, Ведерников лихо вырулил через мост на Петроградскую, миновал Каменноостровский и, не докатившись до места, где угробили поэта, ушел налево на Зеленогорск. Ехать в джипе было приятно — движение на шоссе будто вымерло, из кондиционера тянуло прохладой, а за окнами проносились недорубленные остатки некогда могучих карельских лесов.

Привычный глазу ландшафт, родина-мать, одним словом.

Уже дважды Ведерников бледнел, начинал неровно дышать и, выбирая обочину поукромнее, пытался уложить пассажирку на просторное заднее сиденье.

— Ах, солнце мое, отдайся мне с криком, умираю от страсти я.

И каждый раз та не давалась, призывая к водительскому благоразумию:

— Я, милый мой, сторонница безопасного секса. Back seat fucking не для меня.

Ведерников нехотя соглашался, терпел и, приближая заветный миг, вовсю притапливал педаль газа: «Ладно, ждать недолго осталось». Так они миновали озеро Разлив, на берегу которого когда-то обретался в шалаше Ильич, проехали репинские хоромы и уже были неподалеку от Зеленогорска, когда впереди на шоссе неожиданно показались человеческие фигуры. Ведерников даже не понял, что произошло, однако его нога инстинктивно вжала в пол педаль тормоза, джип пошел юзом, и сразу же что-то мягкое глухо ударилось о его передок, защищенный массивными стальными «рогами».

— Ты что, охренел, козел? — Зоечка была непристегнута и, двигаясь в соответствии с законами физики, только чудом не погубила свою красоту о лобовое стекло. — Забыл, кого везешь, блин?

— Рот закрой. — Андрей Петрович оставил праведный гнев спутницы без внимания и, тяжело вздохнув, принялся вылезать из машины. «Съездили повеселиться, такую мать, что, бля, за непруха!»

Худшие его опасения подтвердились сразу же — неподалеку в луже крови раскинулся мужчина, и из всего увиденного больше всего Ведерникову не понравилось, что лежал тот босиком, с грязными, давно не мытыми ногами.

Носки ему, видимо, и не полагались, а вот стоптанные, войлочные ботинки «привет с кладбища» валялись рядом, и это означало только одно — хозяин их мертв. Как говорят в народе, «кеды кинул». Есть еще похожее — копытами накрылся, врезал дуба, окочурился, зажмурился, откинулся, сыграл в ящик, преставился, надел деревянный макинтош, Богу душу отдал, да всего и не упомнишь, велик и могуч русский язык!

Однако Андрею Петровичу было не до словесности: выражаясь стилем популярной сказки о папе Карло, мерещилась ему плетка и железная решетка. Налицо был пьяный водитель и жертва его преступных деяний — вон лежит с грязными пятками, остывает потихоньку. Нагрянут менты, и хана, а гуманный российский суд, которого еще и хрен дождешься, отмотает на всю катушку, дело проверенное.

Из-за кого? Из-за небритого вонючего алкаша, некстати оказавшегося на дороге. Не тянуло Ведерникова в СИЗО и на зону. Более того, он был категорически против, потому что однажды уже побывал в сих учреждениях и ничего радостного оттуда не вынес.

Недаром говорится, что все неприятности от женщин. Помнится, привело Андрея Петровича в места не столь отдаленные горячее, разделенное лишь отчасти чувство к одной из представительниц прекрасного пола. Он тогда только что пришел со службы в ВДВ, бравым сержантом с «косячком» на берете, и влюбился по уши в подавальщицу цеха номер два механической макаронной фабрики имени товарища Воровского, проживавшую на первом этаже в его подъезде. Было очень удобно, стоило только спуститься по лестнице, и вот он, предмет желаний, — губастый, грудастый, выкрашенный сверху платиновым лондаколором, а если закрыть глаза, то вообще полное впечатление, что рядом Мэрилин Монро. Скоро выяснилось, что такое впечатление было не у одного только Андрея Петровича, и, испытав все муки ревности, он выбрал тернистый путь Отелло, однако удушить свою избранницу надумал более оригинально. Угнал ассенизационную машину и, улучив момент, когда неверная ушла на фабрику, закачал через форточку в ее квартиру три тонны жидкого, еще теплого дерьма — сколько было в цистерне. А на суде, обращаясь к потерпевшей, проникновенно произнес:

— Я-то свое отсижу, а ты, сука, попробуй-ка от говна отмойся.

Пассажирка между тем вылезла из джипа и, моментально оценив ситуацию, презрительно посмотрела на водителя:

— Чего смотреть, он холодный. Хорош любоваться, надо дело делать.

Вот она, судьба. Из-за какого-то паршивого бомжа приятный вечер, а если глянуть в суть вопроса, то и светлое Зоечкино будущее заодно с норковым манто очень даже запросто могли не состояться, и пустить дело на самотек могла только полная дура. А мужики-то хваленые, мать их за ногу! Пока донимает их сухостой, наобещают с три короба — только губу раскатывай, а чуть что случится посерьезнее — все, полные штаны дерьма, да еще норовят девушку подставить ментам для дачи свидетельских показаний.

— Кантуй его в машину. — Зоечка оглянулась по сторонам и, сморщив нос от мерзкого запаха, кончиками пальцев швырнула в джип кладбищенские боты пострадавшего. — Андрюша, хватит стоять столбом, шевелись.

— Ну и шмонит же от него.

Ведерников наконец оправился от шока и, ухватив покойника за плечи, принялся грузить обмякшее тело на заднее сиденье.

— Черт, тяжелый, кабан.

— И вонючий. — Зоечка сноровисто залезла в салон и, нетерпеливо хлопнув дверью, вновь оглянулась по сторонам: — Поехали, Андрюша, поехали.

Все было спокойно — шоссе пустынно, по сторонам тихо шелестел в словнике ночной ветерок, только на асфальте жирно чернело мокрое пятно, но кто обратит внимание на подобную мелочь.

— В натуре, воняет. — Усмехнувшись побелевшими губами, Ведерников стремительно тронул машину с места и, пролетев пару километров, резко свернул направо на лесную дорогу. — Поэтому присыпать товарища надо побыстрее…

— Лопата-то хоть есть у тебя? — Зоечка со второй попытки прикурила коричнево-туберкулезную палочку «Моро» и, держа сигарету дрожащими пальцами, деланно улыбнулась: — Ты, искатель приключений на свою жопу.

Как же бывшему герою-десантнику обойтись без шанцевого инструмента? Лопата натурально имелась — малая саперная, заточенная с трех сторон до остроты бритвы и употребляемая Андреем Петровичем в качестве аргумента ближнего боя.

— Ну вот, самое то.

Остановив «тойоту», он потащил покойника к замшелому березовому пню и, распустив свой красный галстук стоимостью в пятьсот зеленых, принялся энергично рыть землю.

— Везет же некоторым, не каждого хоронят на халяву.

В лесу было хорошо — пахло прелой листвой и грибами, Вилась облачком мошкара — к теплу, а где-то неподалеку, ухал голодный филин. Острая лопата легко резала податливую почву, изредка высекая искры о мелкие камешки, затем раздались стоны подрубаемых корней, и Ведерников разогнулся, вытирая вспотевшее лицо.

— Хорош, не хватает только кремлевской стены.

Он бесцеремонно скинул труп в яму, подождал, пока Зоечка принесет из машины обувь покойного, и принялся закапывать импровизированную могилу — спи спокойно, дорогой друг, единись с природой. Накидал сверху прошлогодней листвы, затем сухих веток и, уперевшись изо всех сил, с кряхтеньем завалил на бок вместо памятника пень.

— Зоечка, толкани-ка речугу в честь покойного!

— Лучше поедем помянем его светлую память, а то комары зажрали. — Высоко подняв подол, та продемонстрировала свои загорелые округлые ляжки и медленно полезла в машину. — Фу, все еще воняет.

— Поехали, поехали, здесь уже недалеко. — Представив вкус холодненького пива, Ведерников воодушевился и, обтерев лопату мхом, бодро запрыгнул в джип. — Ух и повеселимся же!

Запустив музыку на всю катушку, он выехал на шоссе и, опустив стекло, чтобы кошмарный запах побыстрее выветрился, до пола вжал педаль газа — один хрен, менты все дрыхнут. Настроение у него существенно улучшилось — жмур зарыт так, что и с собаками не сыщешь, свидетелей нет, ну а Зоечка далеко не дура: наденет свою норковую теплуху и как миленькая будет держать язык за зубами. Ах, Андрей Петрович, Андрей Петрович, быстро же вы забыли, что все зло в этом мире от женщин!

Между тем на обочине высветился указатель с мигающей надписью «Акварай», на котором улыбалась развеселая девица, прикинутая только в загар, и, повернув по стрелке налево, Ведерников порулил по бетонной дорожке, не в пример шоссе качественно освещенной ртутными фонарями.

— Дорогая, момент. — Остановив машину у небольшого домика с надписью: «Менеджер», Ведерников исчез за дверями и скоро вернулся в сопровождении пары молодых людей.

Молодцы были одеты в одинаковые белые рубашки с галстуками «кис-кис» и в предвкушении чаевых действовали с огоньком.

— Прошу вас, господа. — Пока один из них запарковывал джип, другой с необычайным тактом определил прибывших в электрокар, в каких обычно ездят по полям для гольфа миллионеры, и под негромкое гудение двигателя направился вдоль зарослей благоухающей сирени. — Ваш коттедж, господа, номер семь.

— А здесь недурно у вас, — после смердящего жмуром салона Зоечка вдохнула с наслаждением свежесть ночного воздуха и с интересом посмотрела на огромный, играющий неоновыми всполохами павильон, — и размах чувствуется…

— Прошу прощения, это «Тропикана», лагуна, белый песочек, океан, — в ожидании мзды провожатый улыбался широко, а в глаза смотрел кротко и ласково, — чуть подальше расположена «Амазония», кусочек девственного леса, водопады, экзотика, знаете ли. После двух часов вход разрешен без купальников, очень рекомендую.

— Жаль, южного берега Карского моря у вас нет. — Ведерников некстати вспомнил, как пилил зимой кедры в Тюменской области, и тягуче сплюнул в розарий. — Менты бы вам клиентов подогнали выше крыши.

— Ну вот, прибыли. — Провожатый тактично вздохнул и, остановив электрокар у небольшого уютного бунгало, кинулся открывать дверь. — Гостиная, ванная рядом со спальней, кабельное телевидение имеется, тридцать каналов, но если есть желание, у нас отличный видеопрокат. — Он вытащил пакеты с бельем, на которых стояло клеймо «Стерильно», проверил наличие туалетной бумаги в сортире и, извиняющимся тоном заметив: — Биде, к сожалению, отсутствует, — замер статуей Командора на входе. — Желаю вам отлично отдохнуть.

— А… — Догадавшись наконец, в чем было дело, Ведерников стал мрачен, царственным жестом вытащил пятидолларовую и, наградив ею провожатого: — Молодец, пока свободен, — сразу же повернулся к спутнице: — Ну что, дорогая, пойдем купаться?

— Спасибо. — Молодой человек посмотрел ему в спину с ненавистью и, въехав, что ловить тут больше нечего, быстро отчалил в ночь, только было слышно, как мотор электрокара прогудел: «У-у-у, бу-у-ржуи проклятые».

— Не мешало бы, трупный запах не французский парфюм. — Зоечка почему-то перешла на шепот и, дернув плечом, посмотрела на часы: — Половина третьего. Купальника нет, так что придется идти в «Амазонию», там сейчас самое время «укладывать паркет»…

— Чего? — не понял Ведерников, и уже через минуту парочка двигалась по песчаной аллейке к огромному, светящемуся изнутри павильону, напоминавшему мерцанием огней кремлевскую рождественскую елку. Еще издали слышался шум водопадов, доносился рокот тамтамов, заглушаемый дикими криками, и только Зоечка вошла в обвитые лианами двери, как от восторга глаза ее округлились.

— Здорово как, блин!

В самом деле, все здесь поражало размахом и великолепием. Вышибалы носили боевые зулусские плащи из тигровых шкур и держались за настоящие копья-бангваны, на кассе сидела полуголая вислогрудая тетка, чем-то натертая под негритянку, а когда с тяжелым сердцем Андрей Петрович заплатил по таксе, откуда-то появился стройный розовозадый папуас с берцовой костью в ухе и элегантно повел татуированной рукой:

— Доброй ночи, господа, прошу.

Отдельная, на двоих, раздевалка больше напоминала гостиничный номер — кожаный диван, телевизор, чистые, словно несовершеннолетняя девственница, полотенца. Нисколько не смущаясь присутствием мужчины, Зоечка начала раздеваться.

— А чего это мы ждем? Решил костюмчик постирать?

Ведерников отозвался не сразу. Он только что обнаружил, что по причине жаркой погоды белье его избранница игнорирует напрочь, ягодицы у нее округлые, но с ямочками, а на левой груди имеется родинка, и, неровно задышав, он проглотил обильную слюну:

— Я мигом, — одолел некстати подкатившую эрекцию, скинул прямо на пол шикарный тысячебаксовый костюм и, обхватив левой рукой Зоечку, а правой объемистый лопатник, двинул в сказочную страну «Амазонию», где, к слову сказать, без наличности делать было нечего. Скоро остался позади длинный, выполненный в виде грота предбанник, в ноздри шибануло влажной прелью тропического леса, и, увернувшись от внезапно проснувшегося гейзера, парочка в восхищении замерла.

Да, деньги здесь драли не зря. В центре павильона был устроен водопад, и, с грохотом сбегая по отвесным скалам, он превращался в тихий, с удобным пляжем речной затон, на дальнем берегу которого виднелись девственные джунгли и раздавались дикие, на редкость экзотические крики. Именно так, говорят, рыдает павиан, пожираемый заживо ягуаром.

Справа от песчаной косы, там, где начинались непроходимые заросли буша, расположилась на поляне туземная деревушка — с пяток построенных из прутьев и травы небольших хижин, и стоны, доносившиеся из них, заглушали крики хищников. Это лишенные одежд и каких-либо претензий девушки делали всем желающим эротический тайский массаж. Кондиционеры струили в воздух тропическое марево, светотехнические установки неотличимо изображали ночь на Амазонке, и в целом зрелище трогало до оргазма — именно так Зоечка и выразилась.

Несмотря на позднее время, любителей экзотики было хоть отбавляй. Звонко повизгивая, скользили с водных горок на задах румяные от выпитого барышни. Их спутники, волосатые местами россияне, с цепями толщиной в член, грузно сигали с «тарзанки» и, вынырнув-таки, орали от восторга громким матом. Кое-кто просто лежал на песочке, вусмерть ужравшись французским шампанским, а у дальнего берега, там, где изредка всплывали камуфляжные крокодилы, сожительствовали стоя романтики полового акта, и пьяные их крики заглушали стоны горемычного павиана.

— Вода, как моча, теплая. — Ведерников положил бумажник на видное место и, не спуская с него глаз, начал заходить в речные просторы. — Ты со мной или лопатник возьмешь под охрану?

Он напоминал со спины шкаф, и, оценив ширину его плеч, Зоечка прикинула: «Наверняка под центнер, надо подумать насчет позиции. Да только хоть на уши встань, проку от него как от кролика… Жизнью проверено: чем амбалистей мужик, тем кончает быстрее. Права народная мудрость: мал золотник, да долго».

— Иди, я потом. — Она махнула кавалеру рукой, отчего ее упругая грудь заколыхалась, и, чтобы хоть как-то ослабить напряжение, Ведерников рванул по-собачьи к дальнему берегу. «Погоди, я тебе засажу по самые волосатые…» Закончив заплыв, он с шумом выбрался на берег и, ощущая на всех своих членах восхищенные женские взгляды, плюхнулся на песок рядом с избранницей.

— Здорово, вылезать не хочется!

— Чего ж тогда вылез? — Зоечке вдруг захотелось спать, и, чтобы развеять дрему, она зашла по копчик в реку. — Здорово, говоришь?

Вообще-то ко всем закрытым водоемам она питала чувство отвращения, возникшее в ее душе как результат недавнего вояжа в Японию. Помнится, как-то раз на Невском случай свел ее с капиталистом из Киото — в очках, морщинистым как гриб, но денег — куры не клюют, и в койке очень даже ничего себе. А главное, вдовец. Любовь-морковь, часики с бриллиантами и горячее желание с его стороны жить семьей в Стране восходящего солнца. А она дура, что ли: ах, дорогой, я ждала тебя всю свою жизнь. Рванули в Киото, и вот во время ритуального купания Зоечка возьми да и пописай в священный водоем предков, — что такого, ведь столько подогретого саке и пива было выпито, а золотые рыбки небось не издохнут! Однако тут же вода вокруг нее окрасилась в радикально-красный цвет, — видимо, сволочи-предки что-то в нее намешали, и любовь сразу закончилась. «Та, которая ссыт в священный бассейн, способна нагадить в душу и матерью моих детей быть не может», — сказал тогда желторожий капиталист и купил Зоечке обратный билет экономического класса.

«У, паразит узкоглазый. — Помотав головой, чтобы отогнать воспоминания, купальщица зашла в реку по пояс и натурально, очень по-бабьи, присев, медленно поплыла вдоль пляжа. — Не соврал, теплая, как моча». Вылезла, рассчитанным жестом, чтобы все посмотрели на нее, выжала волосы и томной походкой от бедра подошла к Ведерникову:

— Тебе выпить не хочется, дорогой?

Бар располагался неподалеку, в просторной, обмазанной глиной хижине и был устроен на славу. Царил полумрак, негромко играла музыка, а воздух был наполнен благоуханием сандалового дыма. В центре заведения находилась клетка, внутри которой стоял за стойкой обряженный самцом-гориллой бармен и бойко разливал из шейкера умопомрачительные коктейли. Укротительница зверя, она же посудомойщица, была стройна, мила и одета в мини-юбку из трав, без труда позволявшую рассмотреть знак качества на ее бритом лобке.

— «Плевок черной мамбы», пожалуйста, два раза. — Ведерников протянул деньги, горилла цепко взяла их на лапу, пробила чек и, по-обезьяньи ловко смешав чуть-чуть рома, много коньячного спирта и щепотку перца с разбавленным соком манго, принялась трясти шейкером: «Хур-хур-хур». Плюхнула в стаканы ледяные глыбы, сверху плеснула мутную, с пронзительным запахом жидкость и, облагородив композицию ломтиком ананаса, голосом Семена Натановича Бриля от всей души пожелала:

— На здоровье.

Действительно, это был аксакал прилавка собственной персоной. Злая судьбина загнала его на старости лет в обезьянью шкуру и заставила работать в ночную смену. Тело Семена Натановича, чуть менее шерстистое, чем у натуральной гориллы, исходило потом и нестерпимо чесалось, походы по нужде являли жуткую проблему, однако самое тяжелое заключалось в другом. Уж больно аксакалу нравилась его посудомойщица Маруся, и, постоянно пребывая в напряжении, он натирал свои интимные места о грубую изнанку обезьяньей шкуры. Решить же кардинально половой вопрос было никак нельзя — барменову помощницу брал на конус сам директор, и бедный Семен Натанович безропотно нес свой крест. Ну что поделать, говорят, Бог терпел и нам велел.

Между тем Ведерников с Зоечкой выкушали по «Плевку черной мамбы» и, сразу же расхотев пить что-нибудь еще, решили отправиться баиньки — собрали вещички и двинули в свое бунгало, причем в преддверии райского блаженства Андрей Петрович летел на бреющем как на крыльях. И вот желанный миг настал, свершилось. Ведерников изобразил протяженный коитус, Зоечка — бурный оргазм, и скоро Морфей обнял их своими крыльями, — ничего странного, в большинстве своем все постановки в койке нынче одноактны. О присыпанном жмуре никто даже и не вспомнил — было не до того.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

— Тебя как, с вазелином или без? — Да уж лучше с вазелином! — Эй, Вазелин, заходи, дорогой… Старый дурацкий анекдот про голубых
— Значит, объявился, голубчик. — В предвкушении решительных действий Плещеев даже снял очки и, прищурившись, как все близорукие люди, посмотрел на заместительницу: — Извини, Марина Викторовна, что прервал, больше не буду…

— Сегодня, в двенадцать сорок пять, он прошел пулковскую таможню, в гостиницу не поехал, а поселился в частном секторе. — Пиновская поправила прическу, и на ее виске высветилась седая прядь. — Снял приличную двухкомнатную за триста баксов. По документам числится Мишелем Богарэ, швейцарским бизнесменом. Вот полюбуйтесь, каким его Кефирыч запечатлел на память. — Она разложила веером пачку еще влажных фотографий и презрительно, очень по-женски, усмехнулась: — Каков красавец ангорский?

— Да, физиономию ему отрихтовали по высшему разряду, не узнать. — Дубинин шмыгнул носом и поверх очков всмотрелся в волевое, с правильными чертами лицо на снимке. — Прямо-таки Бельмондо, Чарльз Бронсон лет этак пятьдесят назад…

— Бельмондо так Бельмондо. — Плещеев сделался задумчив и, покосившись на пустое кресло, в котором обычно размещался Лоскутков, тяжело вздохнул: — А какого черта он вообще вернулся-то? Ведь не свой же электорат порадовать — явление депутата народу?

— Скорее, блудный внук вернулся. — Пиновская на мгновение улыбнулась, и стало видно, что она еще очень даже ничего, верно говорят, что баба в сорок пять ягодка опять. — За четыре месяца он звонил деду из Санкт-Диля каждый божий

день, все здоровьем интересовался и сегодня прямо из аэропорта поспешил Степану Порфирьевичу напомнить о себе. — Она раскрыла папку и вытащила текст записи телефонного перехвата. — Вот пожалуйста: «Дед, здравствуй, это я. Как здоровье? Ну что, надумал?» А тот отвечает: «Надумать-то надумал, но давай все разговоры на завтра отложим, сердце что-то сегодня щемит», — и трубочку повесил. То есть я не думаю, что дело здесь в горячих родственных чувствах. — Марина Викторовна убрала бумажку на место и папку закрыла. — Просто ему что-то от деда надо, вот вам и ответ. — Она сморщилась как от кислого и ткнула пальцем в правильный овал на фотографии: — Бельмондо, мать его за ногу!

И коллеги удивленно воззрились на нее — чтобы Пиновская да заругалась! Вот это да! Чудеса, да и только!

Если ехать по Большой Пушкарской и где-то в ее начале повернуть налево, то можно без труда отыскать уютный кабачок с названием вполне заурядным — «Голубой Дунай».

Посмотришь, вроде ничего особенного — играет себе негромкая музычка, «Балтика» пенится в кружках, россияне тусуются. Но это так, первое впечатление, а оно, как известно, обманчиво.

В кругах же определенных заведение это имеет славу громкую и скандальную, что, впрочем, ни на йоту не уменьшает его популярности — клиентов хоть жопой ешь. Не слышится здесь, правда, никогда заливистый девичий смех, а если ты, добрый человек, желаешь просто попить пивка, сплюнь и двигай побыстрее куда-нибудь в другое место, потому как в «Голубом Дунае» собирается народ непростой, главным образом в плане сексуальном.

Давняя это история. Тянется она из глубокой древности, когда Создатель сотворил две человеческие ипостаси — мужскую и женскую — и дал команду: «Будьте единой плотью». Дошло, однако, не до всех. Уж не с тех ли времен и возникло то самое, за что мною позже, при развитом социализме, запросто сажали в тюрьму? Да, слов нет, радели коммунисты за нравственность, а вот среди древних финикиян, сирийцев да лидийцев педерастия считалась делом привычным и, надо полагать, приятным. Недаром апостол Павел писал, что их мужчины отвергают любовь к женщинам и заменяют ее позорным сочетанием с лицами своего пола.

Дальше — больше. Во время таинств в честь культа Молоха, на празднествах Осириса и Милидаты происходил разгул содомии, народ избранный также быстро забыл наказ Моисея: «Ты не должен лежать с мужчиной, как лежишь с женщиной», а потом пошло-поехало. Этруски, самниты и греки вкусили плод однополой любви и поделились ее прелестями с римлянами. Если вдуматься, странные вещи творились.

Ганимед исполнял по отношению к Юпитеру обязанности весьма двусмысленные, величайший, жутко добродетельный греческий герой Эраминанд был любовницей своих солдат, и даже сам Александр Македонский жаловал исключительно мужчин, причем до такой степени, что было трудно заставить его принимать меры предосторожности, необходимые для поддержания царской славы. Ну а о римских императорах даже и говорить не приходится, достаточно вспомнить Цезаря, которого Светоний называл женой всех мужчин.

Что же касаемо времени более позднего, то мало что изменилось — имена маршала Жилля де Ретца и маркиза де Сада говорят сами за себя, поражая помимо всего прочего, болезненной жестокостью их обладателей. В век же нынешний и, говорят, просвещенный педерастов явно не убавилось — Оскар Уайльд, Нуриев, Фредди Меркури, а уж среди революционеров через одного, только вот общаться им становится все труднее — СПИД лютует. Зато простатитом они практически не болеют. Так что у голубых есть свои плюсы и минусы. И сидят они на своих рабочих органах в Думе, в кино снимаются во всю экранную ширь, а то и песню веселую несут в народ, выкаблучиваясь на сцене, потому как теперь свобода и всеобщая демократия. Главное, сдать декларацию о доходах, а, любить можно кого угодно, хоть пуделя Артемона на пару с Мальвиной.

Трудно сказать, заплатила ли налоги публика, собравшаяся одним июньским вечером в «Голубом Дунае», но что касаемо триллера про Буратино, она несомненно предпочла бы папу Карло. В заведении царила духота, волнительные звуки музыки медленно, но верно пробирали до самой глубины прямой кишки, и, объятые истомой, в танце кружились мужские пары — мокрые от пота и полноты ощущений. Блестели под фуражками бритые затылки, кое-кого уже прижали к стенке, нет, не морду бить, просто убедиться, насколько хорошо его упругое мускулистое тело, а на всю эту суету поглядывал из-за стойки толстый волосатый бармен. В жизни и на душе у него все было великолепно — клевая работа, авторитет в обществе и уютный дом, где его ждал сладкий, как нераскрывшийся бутон, молодой «пряник», прямо-таки очаровашка.

Было уже часов девять, когда ко входу в «Голубой Дунай» подкатило такси, звякнул колокольчик на двери, и активная часть завсегдатаев дрогнула — в заведение пожаловал, сразу видно, «минус», но какой! Экстра-класс, Жан Марэ в молодые годы.

— Коньяк с шампанским в большом фужере.

Провожаемый алчными взглядами красавец томно-волнительно прошествовал к стойке, и бармен в восхищении ласково улыбнулся:

— Момент, сладкий ты мой…

— Я же просил коньяк, а не бренди. — Забравшись на табурет, вновь прибывший кивнул на бутылку «Бисквита» и капризно надул губы: — Ты, нехороший.

Скосив чуть подведенный глаз на бармена, он пригубил янтарный дурман, поморщился и игриво посмотрел на голомозого амбала, ухватившего его за талию:

— Не так быстро, дружок. За кого это ты меня держишь? — Тем не менее ухажера гнать не стал, а, ухмыльнувшись паскудно, крепко прижался к нему в медленном танце. — А «поросенок» у тебя ничего, настоящий кабан и шерстистый, наверное…

— И ужасно компанейский — без мыла в задницу влезет. — Амбал похабно завертел ягодицами.

«Любовь, ты чудо из чудес, ты так прекрасна», — в ре мажоре громко законстатировала музыка.

— Надеюсь, он не сдохнет сразу, поехали. — Томно закатив глаза, красавец припустил к выходу, кавалер поспешил за ним.

— Известное дело, как дама скажет…

В темпе заловили тачку и двинулись в амбаловы пенаты на улицу Салтыкова-Щедрина. Вернувшую себе девичий статус с прежним названием — Кирочная.

Облагодетельствованный полтишком водитель с энтузиазмом погонял «восьмерку», сидевший на коленях голомозого красавец следил, как «поросенок» становится «свиньей», и дела никому не было до микроавтобуса «фольксваген», ехавшего следом в десяти корпусах.

— Шеф, стопори.

Парочка вышла неподалеку от издыхающего коммунального монстра, и, морщась от помоечной вони, амбал повлек партнера к подъезду.

— Шевели грудями, ласковый ты мой, нам на самый верх. В грязной, пропахшей табаком комнатухе они выжрали бутылку водки, затем в ход пошли руки, губы и, наконец, особо прочные, созданные с учетом специфики анальные презервативы. Видимо, в самом деле, как говорят итальянцы, Due cose belle ha il mondo: Amore e Morte, то бишь по-нашему, «в мире прекрасны два явления — любовь и смерть».



— Командир, выдвигаемся на базу. Все тихо — с концами.

— Как прошло?

— По четвертому варианту. Мягкое приземление. Эвакуировались через чердак.

— Жду. Конец связи.

Приватный разговор по телефону с использованием скремблера

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

«Добрый день, дорогой друг. Пришел контракт на деятеля из мэрии Бурмистрова Илью Григорьевича, но не уверен, что он заинтересует вас, — овчинка, на мой взгляд, не стоит выделки».

«Здравствуйте, Аналитик. Нельзя ли добавить конкретики?»

«Все банально до простоты. В начале года сей господин был осужден на десять лет за тягу к мальчикам, однако благодаря амнистии, не побывав даже на зоне, снова стал свободным. Говорят, уже ведет прием граждан. А в результате его художеств шестеро детей остались инвалидами, трое получили расстройство психики, и родители их, разуверившись в российской Фемиде, нарисовали на Бурмистрова контракт. Однако денег смогли собрать лишь половину, и кто подпишется работать на таких условиях — вопрос».

«Ну почему же, энтузиасты найдутся всегда, особенно если речь идет о Бурмистрове Илье Григорьевиче, который занесен у меня в записную книжечку. Итак, пятьдесят шестого года рождения, служил вторым секретарем в Кировском, уже имел неприятности за совращение малолетних и эксгибиционизм, однако, как представитель номенклатуры, отделался легким испугом — уж не тот ли самый?»

«Тесен мир, дорогой друг, именно он — бывший партийный вожак Нарвской заставы. Тут в деле имеются еще кое-какие подробности, в общем, тип совершенно мерзкий».

«Главное, полностью психически вменяемый, ведает гад, что творит, значит, и получит по заслугам. Контракт беру под себя, а денег не возьму — в апреле был день рождения вождя, и пусть считается, что это у меня субботник в его честь. До свидания, Аналитик».

«Всего хорошего, дорогой друг. Конец связи».

Хоть человек и венец мироздания, ухайдакать его ничего не стоит. Можно тихо, по-домашнему, всадить клиенту пару пуль из «Токарева» с глушаком, добить контрольную в лобешник и, подобрав отстрелянные гильзы, если, конечно, они маркированные, рвануть с концами когти. Когда подопечный человек серьезный и возможен нежелательный резонанс, хорошо устроить ему бытовое поражение электротоком, поездку на «мерседесе» после водочной клизмы или перелом основания черепа в ванной, — ничего не поделаешь, судьба, и все претензии к Тому, Кто наверху. А Его, как известно, доставать не рекомендуется. Ну а чтобы было побольше хипежа и вспоминались слова поэта — «его пример другим наука», — можно клиента взорвать, заживо поджарить, обливши бензином, или просто повесить на видном месте с назидательной табличкой на груди: «Он не поделился с друзьями». Да мало ли на что способен пытливый человеческий ум, потому как полет фантазии границ не знает.

«Уж Герман близится, а полночи все нет. — Скунс посмотрел на часы и, отложив в сторону бинокль, потянулся так, что кости затрещали. — Все члены затекли, и почему это мне талоны на повидло не дают за вредность?» Стоял безветренный июньский вечер, в тополиных кронах щебетали птицы, и сквозь опущенные стекла «Нивы» струился аромат цветущей сирени — вокруг девятиэтажки, где обретался господин Бурмистров, был зелено.

«Ну давай, родной, приезжай, перед смертью все равно не надышишься». Самого работника мэрии дома еще не было, изволил задержаться на службе, и, горя желанием решить вопрос побыстрее, Скунс с неотвратимостью боа-констриктора дожидался в засаде. Очень уж ему не нравился Илья Григорьевич. Тщательно ознакомившись с его биографией, киллер сразу понял, что выражение «Человек — это звучит гордо» к господину Бурмистрову не относилось никак, и задумал угомонить его с размахом. Дело в том, что среди жертв партаппаратчика была девчушка чуть моложе Стаськи и, по прогнозам медиков, своих детей она уже иметь не будет.

Наконец послышался рев мотора, брякнула при въезде на поребрик подвеска, и, проскочив во двор под арку, показалась черная, с густо тонированными стеклами «Волга».

Она стремительно пронеслась мимо скопища автомобилей, выстроившихся вдоль проезда, резко сбросила скорость и, скрипнув тормозами, остановилась у подъезда с железной дверью и кодовым замком.

— Коля, завтра как всегда, не опаздывай.

Из «Волги» шустро выкатился коротконогий толстячок и, вытянув рыжеусый рот трубочкой, мелкими шажками посеменил к дому. Он был какой-то бесформенно-амебообразный, даже хитрые глазенки на одутловатой, с тремя подбородками, физиономии превратились в заплывшие жиром прорези, и весь его облик вызывал отвращение, смешанное с недоумением: и это est Homo?

«Ну ты и урод». Замерев, словно перед прыжком, Скунс навел бинокль на бугристый, в поперечных складках, потный затылок, а в это время толстячок остановился перед дверью и принялся жать на кнопки кодового замка. Ему не было дано знать, что под решеткой, на которой он стоял, лежали две тротиловые шашки ТП-200 с дистанционным подрывом.

«На взлет!» — Сломав предохранительный кронштейн, Скунс надавил кнопочку, узконаправленный радиосигнал инициировал реле, цепь замкнулась, и четыреста граммов взрывчатки превратили господина Бурмистрова в россыпь мелких брызг, испоганивших стену дома, дверь и бетонный козырек над входом в подъезд. К слову, чтобы с гарантией угробить человека, вполне достаточно тротила раза в четыре меньше. Киллер действительно постарался. Проявил размах. Субботник все-таки.

Грохот взрыва заставил замолчать пернатых, разогнал котов с близлежащих помоек и вызвал неподдельный интерес у окрестных аборигенов — как же, кинематографические ужасы наяву и на халяву.

«Отзывчивый у нас народ, любознательный. — Понаблюдав с минуту за ажиотажем у подъезда, киллер запустил двигатель и улыбнулся одними губами. — А вообще-то есть на что посмотреть, покойник был нехуденький. Чертям в аду явно работы прибавилось».

Больше здесь делать было нечего. Включив передатчик на режим самоликвидации. Скунс тронул «мышастую» с места.

«Ну и парилка, — подумал он, — наверняка гроза будет».

Действительно, вечерний воздух был как в русской бане — влажный и теплый, как влагалище. Обильно обливаясь потом, плелись по тротуарам рядовые россияне, бюстгальтеры лежали мокрыми компрессами на женских прелестях, а граждане солидные с энтузиазмом рулили на природу, хватаясь вместо рычагов переключения передач за круглые коленки спутниц, — проклятая жара, она одна во всем виновата.

«Рексу небось тошно в шубе-то». Проехав печально известные Кресты, названные так из-за особенностей своей архитектуры. Скунс остановился и, прихватив останки дистанционного взрывателя, похожие на скомканную пачку «Беломора», неспешно отправился дышать речной прохладой. «А впрочем, аксакалы в своих теплых халатах не очень-то потеют в жару, главное, чтобы сохранялась стабильная температура тела». Он оперся о шершавый гранит набережной и, небрежным жестом избавившись от улики, сплюнул следом в мутные невские воды. «Вот так и рушится экологический баланс, всю реку загадили». Сел в машину, выбрался на мост императора Александра Второго, известный ныне более под партийной кличкой Литейный, и скоро уже парковал «мышастую» в родных автостояночных пенатах.



— Зинаида Павловна, вы неотразимы.

— Ну ты, Алеха, скажешь, как в лужу пернешь. — Размякшая, точно из бани, главнокомандующая достала снегиревский пропуск и смачно почесалась под столом. — По ляжкам течет, в жопе хлюпает, в котловане чавкает, сиськи набок — чертова жара. Всех мандей попарила…

Толстыми, бриллиантовоокольцованными пальцами она изобразила сдохшую лобковую вошь, и, содрогнувшись, Снегирев стал прощаться:

— Вы, Зинаида Павловна, дама опасная, — помахал отставной морской волчице ручкой и, обойдя стороной будку со сторожевым, дрыхнувшим по случаю жары кабыздохом, бодро пошагал к дому.

Небо между тем помрачнело и всей своей тяжестью придвинулось к земле. Налетел резкий, порывистый ветер, далекий горизонт все чаще стал отсвечивать сполохами молний, а громовые раскаты подняли в воздух потревоженное воронье. «Кар-р-р, кар-р-р. Буря, скоро грянет буря…»

«Сейчас брызнет». Первые капли упали Снегиреву на лицо у входа в подъезд, а когда, осчастливив Рекса ошейником, он повел питомца на моцион, дождь уже хлестал вовсю — теплый, косой, слава тебе Господи, если не радиоактивный. Из водосточных труб струились пенные потоки, застигнутые непогодой барышни живо утратили весь свой шарм и натурально напоминали несчастных помойных мурок, а Снегирев с подопечным мгновенно вымокли насквозь и, не придавая этому значения, общались со стихией, пока не нагуляли прямо-таки зверский аппетит.

— Ну что, брат, жрать хочется небось? Мне тоже. — Снегирев взял Рекса на поводок, и, не сговариваясь, оба устремились по лужам к дому. — Тебя «Чаппи» ждет, а меня тетя фира, не знаю, правда, с чем…

Оставляя на ступеньках мокрые следы, человек и зверь двинулись наверх и, очутившись в своем жилище, без промедления привели себя в порядок. Хозяин переоделся в сухое, а кавказец встряхнулся столь энергично, что подвернувшийся некстати Васька поневоле принял холодный душ, а на обоях в коридоре появилось бесформенное, долго не высыхавшее пятно.

— Жрать подано! — Снегирев от души всыпал в миску «Чаппи», шваркнул следом пару яиц и, мелко порезав для пикантности зельц домашний, придвинул посудину к исходящему на слюну питомцу. — Не забудь: тщательно пережевывая пищу, ты помогаешь дворнику.

Убедившись, что процесс пошел, он одобрительно хмыкнул и, скрипя рассохшимися половицами, двинулся коридором на кухню.

Так было всегда: когда-то люди кучковались у костров, позднее — собирались приятным обществом у пламени каминов, а нынче их влечет к многоконфорочному чуду техники, уставленному емкостями с дымящимся жоревом. Одним словом, народу на кухне было не протолкнуться. Тихо кипел приготовляемый на неделю вперед фирменный, из китайской тушенки, борщ Вити Новомосковских, в воздухе стоял чад от подгоревшего и потому не съеденного Тарасом Кораблевым омлета, а Гриша Борисов, возмутившись рекламой про сваренного не по-нашему «Мишутку», кипятил, как истинный патриот, банку российской сгущенки и вел разговоры о месте интеллигенции в период демократических реформ. На интеллигенцию, а тем более в период демократии, всем было начхать, и поэтому оратору внимал лишь вежливо Урчащий Пантрик, который с умильной мордой распластался на столе и ждал момента, чтобы упереть хозяйскую тушенку.

— Алеша, скушаете горбушку? — Заметив квартиранта, тетя Фира перестала на время лепить пельмени и до краев наполнила тарелку дымящейся похлебкой из индюшачьих потрохов с морковью и перцем, приговаривая: — Первое дело для желудка — это суп.

— Пахнет очень вкусно. — Сглотнув слюну, Снегирев благодарно посмотрел на кормилицу и с хрустом впился зубами в хлебную корку, а впавший в ораторский раж Гриша Борисов сразу же придвинулся к нему:

— Вы не можете равнодушно пройти мимо, Алексей Алексеевич. За идею демократии страдают лучшие люди, цвет нации, интеллигенты до корня волос. Вот только что передали по радио, погиб ответственный работник мэрии, принял мученическую смерть ради становления новой жизни. Мы, российские интеллигенты, — Гриша постучал себя кулачком по груди и поправил на веснушчатом курносом носу очки, — мы все обречены нести свой крест на голгофу радикальных перемен, но наши дети, надеюсь…

В это время послышался смачный хлопок, заполошно взвыли несчастные, оказавшиеся в опасной близости от кастрюли оратора, а исчадие кошачьего ада — колченогий паршивец Пантрик свистнул-таки под шумок двести граммов полукопченой «краковской» колбасы. Оказалось, что российские интеллигенты умеют не только говорить, но и конкретным делом активно вмешиваться в окружающую жизнь. Обуреваемый ораторским экстазом, интеллигент Борисов, например, и думать забыл о своей кастрюле со сгущенкой, пробудив тем самым стихию, мирно дремавшую в недрах продукта. В действие вступили фундаментальные законы физики — вода испарилась, жестянка нагрелась и, разорвавшись не хуже гранаты, щедро оросила содержимым все окружающее. Ужасно липким, плохо смываемым, цветом и консистенцией неотличимо напоминающим утреннее Рексово дерьмо. А главное, обжигающе горячим…

Взвизгнула уделанная с ног до головы Таня Дергункова, Тарас Кораблев сделался похожим на мавра, а Витя Новомосковских, чей новый халат стал расцветкой напоминать шкуру гиены, вдруг истерически расхохоталась и указала половником на огромное, по виду говенное, пятно на потолке:

— Мишутка… мать!

Меньше всего продукта досталось Снегиреву с тетей Фирой — его заслонил спиной российский интеллигент, а Эсфирь Самуиловна как раз на момент взрыва отошла к холодильнику и отделалась испачканным рукавом.

— Сука, урою! — заорал Тарас Кораблев, когда шок первых впечатлений прошел и загорелись болью скулы. Он ухватил Борисова за грудки и с легкостью Шварценеггера поднял в воздух. — Я тебе покажу, лидер, голгофу!

— Кастрировать гада. — Витя Новомосковских горестно посмотрела на свой подол и устремилась к раковине. — Олька ему живенько даст семейный уют!

— Тетя Фира, спасибо, из индюшатины особенно вкусно. — Невозмутимо хлебавший суп Снегирев доел последнюю ложку и, отказавшись от пельменей, ласково улыбнулся Кораблеву: — А говорят, плохо живем. У них в грязи бьются, а у нас в сгущенке. Ну все, брек! Забыл, что вы в разных весовых категориях?

— Катись, интеллигент. — Тарас отпустил свою жертву, и та, всем видом выражая готовность и впредь страдать на благо отечества, удалилась — руки в карманы.

Страсти постепенно улеглись. Пострадавшие смыли сгущенку с пораженных мест, на кухне появилась Оля Борисова и начала подтирать за супругом, а тетя Фира достала ужасно дорогое, присланное Софочкой оливковое масло и стала пользовать им страждущих: при ожогах, говорят, нет лучше средства.

— Кыш, падла фекальная. — Снегирев согнал наглую зеленую цокотуху с налитого в блюдечко варенья и принялся пить чай, а тем временем напутствия в адрес интеллигенции, выраженные в сугубо расейской форме, поутихли, откуда-то выполз обожравшийся Пантрик, и воцарилась гармония. Однако, как показало дальнейшее, ненадолго, — видимо, уж день выдался такой сволочной.

Снегирев даже не успел долить себе заварки, как из коридора послышался звук шагов, перемежаемый громкими криками, и в сопровождении Юрасика появился господин Новомосковских. Он был зол как черт и, заметив свою благоверную, с грозным видом приблизился к ней:

— Пожрать есть чего? А то мы пиво пить сядем. — В предвкушении полудюжины «Невского оригинального» он сделал мощное глотательное движение.

— Ты это откуда такой наскипидаренный? — Воспоминания о погубленном халате были еще свежи, и Витя прищурилась на супруга, как потревоженная пантера: — Прищемил чего-нибудь в дверях? Так не печалься, невелика потеря…

— Нишкни у меня, стервоза. — Набычившись, Валя Новомосковских сделался мрачен как туча, однако от неприятной темы тут же ушел. — Будешь тут наскипидарен. От бомжей прохода не стало, достали, сволочи. — Сморщившись, понюхал борщ, посмотрел, ища поддержку в лицах окружающих, и мысль свою продолжил: — Едем мы с Юрасиком спокойно по Кирочной, скорость шестьдесят, никого не трогаем. Вдруг уже на подходе к дому — пожалуйста: появляется чувырла. Грязная как свинья, одета в драную кацавейку и явно не в себе. То ли обкуренная, то ли бухая, хрен ее разберет, только по сторонам не смотрит, а бредет, уставившись в землю, прямо на проезжую часть. Прям мне под колеса! — Валя изобразил ситуацию руками и вытер покрасневший от волнения нос. — Я по тормозам, дорога, блин, мокрая, ну и натурально шваркнул эту бомжовку в окорок. Не сильно. Меня чуть кондратий не хватил, из машины вылезти не могу — вдруг, думаю, с концами, а ей, суке, хоть бы что: встала и похромала дальше, только за жопу держится. И самое интересное, поковыляла-то она куда? — Валя выдержал эффектную паузу и внезапно разъярился: — В нашу парадную, едрена вошь, в подвале, оказывается, у нас обретается. Ну я устрою ей веселую жизнь…

Снегирев неожиданно поднялся и, тронув рассказчика за плечо:

— Пойдем-ка со мной, — быстро направился в коридор. — Проведаем кое-кого.

— Ты чего это, Алексеич? Куда я от пива-то? — Еще не понимая, в чем дело, тот двинулся следом, успев только оглянуться на Юрасика: — Без меня не начинай, я быстро.

— Эй, соседи?.. — В подвале, как в гадюшнике, было тепло и сыро, едко пахло крысиным дерьмом, и, придерживая Новомосковских за локоть, Снегирев принялся пробираться через залежи мусора. — Дрыхнете, что ли?

Ему никто не ответил, только где-то капала вода из проржавевших труб, и лишь когда приблизились к бомжовскому лежбищу, стали слышны прерывистые свистящие хрипы. Будто кто-то умирал мучительно и трудно.

— Алексеич, бля, а что это с ней? — Новомосковских внезапно вздрогнул и замер как вкопанный. — Честное слово, она из-под моих колес на своих двоих ушла, сукой буду, да и Юрасик не даст соврать.

У его ног лежала давешняя чокнутая бомжовка в драной промокшей кацавейке, на ее губах клубилась белая пена, а на груди был приколот листок с одним-единственным словом «Надоело». Тут же неподалеку валялась бутылка из-под уксусной эссенции, и Снегирев, приподняв пострадавшую за плечи, оглянулся на Новомосковских:

— Не стой столбом, берись с другой стороны.

— Ну вонища… — Сморщившись, Валя обхватил обутые в обрезки валенок немытые целую вечность ноги и сразу же отвернул в сторону нос. — А куда ее кантовать-то, Алексеич?

— В машину к тебе. — Киллер осторожно придержал голову пострадавшей и стер ладонью пену с ее губ. — А потом в больницу. Давай шевелись!..

— Ты что, Алексеич! — Вздрогнув, Новомосковских разжал пальцы, и, ударившись о землю, женские ноги подняли облачко пыли. — Да она же мне весь салон испоганит, чехлы…

— Не поедешь, я тебе всю жизнь испоганю. — Снегиревский голос был тих, а сказал он это как-то нехотя, словно через силу, однако Валя ему поверил сразу. Даже ни секунды не сомневаясь.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Верно говорят в народе, что старый друг лучше новых двух. Особенно если член у него массивный и изогнут словно боевой лук, а жена с детьми сопливыми пребывает на даче.

Зоечка мудрость народную не забывала ни на миг и, помимо Ведерникова, имела отношения весьма близкие еще и с давним своим знакомцем — Игорем Спиридоновичем Крученком.

Несмотря на кой-какие минусы — жену и лысину, — любовником тот был неотразимым и, заглотив бутылку водки, мог не кончать целую ночь. А что еще надо бедной девушке, кроме денег, конечно, для полного счастья? К слову сказать, и в финансовом плане Игорь Спиридонович был когда-то очень неплох, но времена изменились, и нынче от него Зоечке перепадали в основном гормоны.

Дело было далеко за полночь. За распахнутыми настежь окнами стояла августовская ночь. В теплом воздухе роилась мошкара, ветер шелестел в ветвях деревьев и доносил сквозь занавеску запах свежескошенных трав, приятно щекотавший Зоечкины разгоряченные ноздри. Она пребывала в истоме, высоко уперев пятки своих стройных ножек в цветастые обои, и в ее уставшем теле уже не осталось ни сил, ни желаний, а во взлохмаченной голове вертелась одна-единственная, правда приятная, мысль. О ста зеленых, обычно презентуемых ей господином Крученком в конце свидания А ну как дела у него пошли в гору и отвалит больше? Сам Игорь Спиридонович, начавший, как обычно, ночь страсти с бутылочки «Столичной», тоже изнемог и, не доведя свой коитус до победного конца, что, строго говоря, является одной из вариаций импотенции, пронзительно храпел, уткнувшись лысиной возлюбленной в плечо.

Нос картошкой, грудь впалая, цыплячья, ноги кривые, густо поросшие рыжим волосом, — неказист, да и не важно.

«Корявое дерево, оно в корень растет. — Зоечка сняла со своей груди цепкие, с обкусанными ногтями руки партнера и, ощутив под ногами жесткий мех медвежьей шкуры, пошатываясь, направилась в ванную. — Мужик чуть лучше черта и то красавец, главное, чтоб у него стоял и деньги были. А вообще-то все они козлы».

Громко размышляя вслух о жизненных ценностях, она залезла в исходящую паром джакузи и первым делом стала приводить в порядок главную свою прелесть. «Так создал Бог, баба начинается между ног…» Горячая вода истомно обволакивала ее невесомое тело, выпитый в изобилии коньячок наполнял желудок теплом, а сердце радостью, и Зоечкины глаза начали потихонечку закрываться. «Парней так много холостых, а я дою женатого. У, козла рогатого…»

Приснился ей банальнейший сон, приторно-сладкий, как засахарившаяся патока, тем не менее для девичьего сердца весьма приятный. Будто бы повстречался ей прекрасный принц в белом балетном трико, обтягивающем нечто совершенно завораживающее, да не пешедралом, а на нежно-голубом «шестисотом». Мастерски, с помощью одного только петтинга, довел он ее до не выразимого пером оргазма и, посадив в «мерседес», повлек в волшебную страну, где хрустально звенели ручьи и журчали прозрачные струи. Под сенью цветущих магнолий принц опытной рукой сорвал с нее батистовое платье, ласково уложил на капот и только сподобился избавиться от своих белых подштанников, как Зоечка проснулась. Господи, какой контраст! Покрытая гусиной кожей, она лежала в остывающей джакузи, принца не было и в помине, правда вот, журчание струи имело место быть. Она повернула голову и, увидев господина Крученка, бодро справляющего по соседству малую нужду, вздрогнула: «Какой мрак!»

А чему было, спрашивается, радоваться-то? Больше месяца своей молодой жизни отдала Зоечка господину Ведерникову, а что толку? На деле проку от него оказалось как от козла молока. Мало того что в койке никакой — трахнуть нормально не может, только обмусолит бедную девушку, так и по жизни жуткий моромой. На бабки его фиг раскрутишь — вот тебе, дорогая, пятьдесят долларов, купи что хочешь, в ресторан ни ногой, а взамен обещанного норкового манто урвал, гад, на летней распродаже шубу из китайской собаки. «Куа… куао… еще и хрен выговоришь, как тот кабыздох называется. — Зоечка с шумом вылезла из джакузи и, мелко дрожа всеми своими формами, завернулась в махровую простыню. — Ладно, сволочь, тебе барбос этот боком выйдет, пожалеешь еще».

— Чего так рано-то, Лохматовская? — Игорь Спиридонович в конце концов иссяк и, пшикнув пенкой для бритья, намазал от души щеки. — Давила бы себе харю, у меня сегодня санитарный день.

С бородой от «Жиллетта» он здорово напоминал сексуально озабоченного гнома, наконец-таки уломавшего Белоснежку, и, отвернувшись, Зоечка принялась чистить зубки — она терпеть не могла, когда ее звали по фамилии.

Да, да, прискорбно, но факт, от второго мужа ей не доспалось ничего, кроме этой ужасной клички — Лохматовская, а сменить ее на прежнюю девичью Кнопкина все было как-то недосуг.

— Ах, Игорек, что-то нездоровится мне, домой бы.

Скоро с туалетом было покончено, и пока Крученок, как истинный мужчина, звонил по телефону в таксярник, Зоечка прямо из банки доела икру, напилась горячего кофе и в ожидании машины навалилась грудью на подоконник.

— Все-таки не дураки были самодержцы, знали, где прописаться, — здесь так кайфово.

В самом деле, красиво Царское Село: золоченые дворцы, парки со столетними дубами, видевшими тинейджера Пушкина, и если бы еще нашлись финансы для реставрации сего великолепия, то было бы и совсем хорошо.

Наконец, обильно извергая ядовитые газы, подкатило жуткое творение горьковских умельцев — цвета детской неожиданности, кошмарно прожорливое, но тупое, как валенок, и господин Крученок потащил из кармана стодолларовую, а также полета тысяч деревянных:

— Вот, зайчонок, как всегда, и довесок тебе на топчилу.

— Спасибо, мой козлик, понадоблюсь — звони. — Зоечка смачно поцеловала его в лысину — «ах, Игорек, Игорек, не знающий устали член, благородное сердце!» — и, убрав зелень в сумочку, принялась спускаться по широкой с бронзовыми перилами лестнице парадного. «И хорошо бы сперма надавила тебе на уши побыстрее…»

Она вдохнула с наслаждением свежесть летнего утра и, сунув в рот сразу две подушечки «дирола», с достоинством устроилась на заднем сиденье.

— Алло, водитель, пожалуйста, на Ржевку. Кивнув, таксист выщелкнул в траву окурок и, крутанув тяжелый, как на самосвале, руль, начал разворачиваться.

— Сделаем.

Скоро царские хоромы в окружении райских кущ остались позади, желтый драндулет выкатился на трассу и, просочившись мимо гаишной заставы, двинулся в направлении Средней Рогатки, ныне гордо обзывающейся площадью Победы. У каменной стамески ушли направо, выехали на проспект Славы и, удачно миновав затор под мостом через Витебский, потянулись в транспортном потоке к мосту мокрушника Володарского.

Четырежды крещенный град трех революций просыпался. Отходившие свое «Икарусы» трясли пассажиров в утробах и вздыхали выхлопными трубами — вонюче и сизо. Народ на остановках косился на часы и злорадно поглядывал на представителей частного извоза — хрен вам, кровососы, не поедем ни за что. Махали метлами еще не проспавшиеся дворники, сгоняя кошек с помойных баков, приступали к трапезе бомжи, а сверху за всей этой суетой наблюдали пернатые и гадили, гадили, гадили..

— Затормозите вот здесь.

Остановив такси на Ириновском, Зоечка расплатилась и, обогнув сборно-панельную махину девятиэтажки, сразу же увидела ведерниковский джип, припаркованный прямо на детской площадке у песочницы. «Ну вот и славно, косолапый в берлоге».

Да, наблюдателен женский глаз: в самом деле, Андрей Петрович переставлял свои ступни сорок восьмого размера несколько неуклюже, по-медвежьи, и, к слову сказать, страшно этого стеснялся.

«А у берлоги выход только один. — Лохматовская двинулась через детскую площадку и, выбрав со сноровкой пумы место для засады, уселась на скамейку за кусты боярышника. — Нет ничего хуже, блин, чем ждать и догонять».

Томиться ей, однако, пришлось недолго. Скоро под ведерниковские окна подали такси, и выкатившаяся из подъезда широкоформатная телка принялась грузиться в него.

Сам Андрей Петрович появился в голом виде на балконе и, наблюдая за процессом посадки, трогательно махал конечностью — сомнений не было, баба только что выползла из-под него. Собственно, не баба — бабища, гвардеец в облегающих крутые бедра джинсах и с размером бюста никак не меньше шестого.

«У такой небось не сорвется — чесалка ковшом. А жопой можно башню гвардейского танка заклинить». Дождавшись, пока такси с соперницей отчалит, Лохматовская стремительно, словно голодная пантера, выбралась из засады и, быстро заскочив в подъезд, принялась подниматься по лестнице. На площадке третьего этажа она перевела дыхание и, облизнув губы, позвонила в знакомую дверь.

— Людок, забыла чего?

Было слышно, как Ведерников шлепает по паркету своими косолапыми сорок восьмого размера, затем щелкнул замок, и возникла немая сцена из гоголевского «Ревизора».

— Э-э, ы-ы, ты-ы?

— Так! — Зоечка прошмыгнула мимо остолбеневшего Андрея Петровича в спальню и, презрительно сморщив нос от густого запах «Мажинуар», бросила демонстративный взгляд на смятые после бурной ночи простыни: — Значит, не сберег нашу любовь и нагадил мне в душу? Я правильно тебя поняла?

Голос ее при этом дрожал, глаза подернулись влагой, а лицо изобразило тихую скорбь, смешанную со страданием, — куда там Комиссаржевской!

— Зоя, понимаешь, я влюбился. — Ведерников все еще пребывал без штанов, и его детородный орган напоминал несвежую шпикачку Черкизовского колбасного комбината, а вид был растерянный и усталый. — Никогда такого раньше в жизни не случалось.

Самое интересное, что это была правда голимая. С неделю тому назад, устав от моногамии своей половой жизни, Андрей Петрович вызвонил прелестницу по объявлению и, познакомившись с ней ближе, понял, что это судьба. Никогда еще руки его не обнимали форм столь пышных, а постельная сюита не была столь проникновенной и долгоиграющей, легко переходящей в ораторию с длительными экскурсами в музыкальные анналы. Лямур, одним словом, если по-французски.

— И теперь ты будешь трахать эту свою шестипудовую корову, а между нами дохлый бобик? — внезапно всхлипнула Лохматовская и осторожно, чтобы не испортить макияж, пустила по щеке слезу. — А ведь я в залете, Андрюша, я от тебя беременна…

— Беременна, значит. — Ведерников широко улыбнулся и, отыскав-таки свои трусы, принялся натягивать их. — У нас ведь, кажется, был безопасный секс, так с чего — святым духом?

По жизни он был совсем не дурак и, въехав по-рыхлому, что сейчас на него наедут, мысленно обругал себя — сразу нужно было догадаться, что со стервой связался, теперь малой кровью не отделаешься. Эх, такую бы рассудительность да месяц тому назад. Знал бы, где упадешь, соломки бы подстелил, тем более если заваливаешься с дамой.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Известен исторический факт превращения воина в дикого зверя (разумеется, не в буквальном смысле, а в психоповеденческом). Воину оно давало силу и ловкость, отвагу и ярость того зверя, что был тотемом данного племени. Франко Кардини
Весь мир театр, а люди в нем актеры. Вроде бы Шекспир
То, что было