Беневоленский ненавидел рестораны, салоны, клубы. Месяца через два после отъезда жены в дорогом и очень престижном месте, который посещали тщательно подобранные клиенты, он сумел подхватить сальмонеллу, и это ему стоило двух недель тяжких мучений. Не говоря уже о потере времени. В тот раз перепуганный насмерть владелец ресторана (еще бы — несколько почтенных клиентов едва не лишились жизни) провел самостоятельное расследование, в результате которого почти все повара были смещены, а тело кондитера, по слухам, очень скоро нашли в Москве-реке. Однако Георгию Ивановичу от этого легче не стало. И домашний врач советовал ему теперь очень даже беречься. Но как убережешься от пищи, которую готовят незнакомые руки, — не станешь же требовать, чтобы владелец тех рук сам пробовал каждое блюдо лично в присутствии клиента.

А всего через полгода, когда его организм только-только пришел в неустойчивое, но кое-какое равновесие, в другом таком же очень престижном месте его заразили гепатитом. И что ему было толку от наказания, которое понесли тамошние повара. Беневоленскому с тех пор было очень многое запрещено. Даже нельзя было спать на правом боку — сразу давала себя знать печень, гнавшая в желудок и пищевод желчь. А на левом — так и давно он спать не мог. И ничто из самых дорогих новейших медицинских открытий не помогало. Бывали дни, когда он так себя отвратно чувствовал, что при виде чудес ресторанной кухни, от ее запахов его готово было вывернуть наизнанку.

К тому же он и раньше не любил ходить на эти «ярмарки тщеславия», сопровождаемые крикливыми затейниками, дорогими проститутками обоих полов, и про себя изумлялся, сколько усилий, хитрости, энергии тратят люди весь день только на то, чтобы вечером выбросить очередную тысчонку баксов, а то и десяток тысяч просто так, в никуда. На какие преступления они идут ради этого, как ставят свои и чужие судьбы под удар!

И все же время от времени все эти клубы ему приходилось по-прежнему посещать. Во имя дела.

Очередное дело возникло и в этот вечер.

Голос в виртуальном пространстве

С тех пор как в жизнь вошла компьютерная программа голосовой связи, человек, так похожий на Скунса, стал иногда пользоваться ею.

Он поселился на несколько дней в столице не только для того, чтобы почтить память умершего директора детского дома. У него было и еще кое-какое дело.

На днях в своем любимом загородном леске он воспользовался этой программой, чтобы переговорить со своим Доверенным лицом. Доверенное лицо вело жизнь закрытую от посторонних глаз, хотя бы в силу своей инвалидности. Соседи жалели убогую личность, никак не догадываясь, что человек, который даже за пенсией сам не в состоянии сходить на местную почту, поддерживает связь со всеми континентами. И где-то, в разных точках планеты, он есть весьма известная и уважаемая личность.

У Доверенного лица было несколько псевдонимов и электронных адресов, а также множество кодировок. Даже постоянные клиенты вряд ли догадывались хотя бы о половой его принадлежности. Да и какая им была разница — с престарелым мудрецом они имеют дело или с шустрой девицей, лишь бы блюлась конфиденциальность да заказы исполнялись аккуратно и в срок.

Чтобы пользоваться голосовой связью, надо совсем немного — подключить к компьютеру наушники, микрофончик, соединиться с провайдером, один из которых у человека, так похожего на Скунса, был аж в Новой Зеландии, набрать с помощью клавиатуры нужный номер и спокойно дождаться отклика.

Сигнал, облетев земной шар, перекочевав от провайдера к провайдеру то в виде фривольной картинки, то в виде строго научного текста, пройдя несколько декодировок, спустя минуту долетал до Доверенного лица.

— Я обдумал предложение и готов несколько дней пожить в столице, — сообщил человек, похожий на Скунса.

— Дорогой друг! Я рад слышать это! — ответило Доверенное лицо детским звенящим голосочком.

Это была хитрость уже той программы, которую соорудили умельцы для человека, похожего на Скунса, в тайной лаборатории в одном из далеких уголков планеты. По-русски программа называлась просто — «Преобразователь голоса». А умельцы были большими шутниками, потому что преобразовывали не только басы в альты, но интонации. В результате торжественные фразы выкрикивались по-петушиному, и не дай Господь было бы через такую программу объясняться в любви.

— Предполагаемое свидание произойдет в клубе «Адонай», и, скорей всего, через три дня. Остальное при следующем сеансе. Ваше предложение о гонораре клиенты встретили благосклонно.

При таких разговорах была одна забавная сложность, к которой, правда, собеседники быстро привыкали. Когда говоривший заканчивал фразу, воцарялась пауза. Сигнал достигал второго человека не мгновенно. И надо было терпеливо дожидаться ответа. Как в разговоре через переводчика.

Теперь, приехав в Москву, где около двух лет назад он купил однокомнатную квартиру на имя Ивана Петровича Сидорова в новом доме за речным вокзалом, человек, похожий на Скунса, ждал сигнала.

Наконец уже другой, типично женский голос (шутки преобразователя) сообщил ему о дне и времени встречи заказанной личности с неким господином Беневоленским.

— Простите, милый друг, за напоминание, это я говорю вам лишь по настоянию клиента, — вещал женский голос. — Воздействие надо провести крайне аккуратно. Место пребывания клиента — Страна восходящего солнца, и он надеется на долгое плодотворное сотрудничество с вами. Клиент также хотел бы узнать о способе вашего воздействия. Он весьма наслышан о лестных мнениях по поводу вашей изобретательности — и все же…

— Сообщите клиенту, что не в моих правилах заранее раскрывать способ. Возможно, для себя я его обозначу как прогулку с собачкой. Но это лишь предварительная прикидка. Сообщите также ему, что по поводу аккуратности он может не беспокоиться. Пока нареканий не было.

— Всяких вам удач, дорогой посредник.

— Спасибо, дорогой друг. Удачи нужны нам всем.

Отключившись от связи и убрав все причиндалы в простенькую сумку, какие свисают с плеч у тысяч москвичей, человек, похожий на Скунса, отъехал от бордюра и направил свою «семерку» в сторону закрытого аристократического клуба «Адонай».

Свидание в клубе «Адонай»

Идея была проста как дважды два. В районе ветки БАМа, ведущей в сторону Якутска, несколько десятилетий высились терриконы — громадные искусственные горы, сложенные из пустой породы. Но это для России порода была пустой, на самом деле в ней содержалась вся таблица Менделеева, а некоторые сверхценные металлы — даже в очень концентрированном количестве. По этому поводу он вспоминал одну старинную историю, когда вроде бы из Аргентины везли добытое серебро и грузили его на корабли, отправлявшиеся в Европу. При этом к серебру примешивался какой-то ненужный металл, который тут же, рядом с кораблями, сбрасывали в море. Потом выяснилось, что тот металл был платина.

Примерно такая же ситуация была и с якутскими терриконами, которые на самом-то деле были своего рода кладовыми стратегического сырья. Только мало кто это соображал. Точнее, соображать-то соображали, но не те люди, которые могли Беневоленскому помешать.

А рядом находились страны с высокоразвитой химической индустрией, которые испытывали сырьевой голод. Япония, например. Беневоленский долго присматривал нужных людей и обдумывал подступы к делу. Наконец оно стронулось с мертвой точки.

Это был грандиозный совместный международный проект. Как известно, в районе Курильской гряды под океанским дном обнаружены столь большие запасы нефти, что на разработку их нет пока денег ни у одной из мировых держав. Опять же, если принять, что почти бесхозные с виду Курилы принадлежат России, то и запасы эти — тоже как бы российские. Япония это положение принять не желала ни за что. Тогда-то и всплыла идея о совместном российско-японском использовании Курил, которую когда-то провозгласил сам Ельцин. Он был тогда всего лишь одним из начинающих игроков в политике, еще не президентом, но идея нашла благодатную почву в головах у восточных соседей.

С тех пор прошло более десяти лет. И вот теперь идея взросла. Ее плодом стал проект строительства большого современного насыпного аэропорта на одном из островов. Но для аэропорта требовалось огромное количество грунта. В качестве грунта и были предложены якутские терриконы.

Никто не догадывался, что Беневоленский был одним из пахарей и сеятелей этого проекта. Так же, как никто не подумал и о том, как легко одну землю поменять на другую. По замыслу Беневоленского, якутская стратегическая руда, погруженная на суда в районе Находки, должна была хорошо подкормить японскую промышленность, а уж какую землю японцы привезут на Курилы взамен, это их проблемы. Лишь бы с не слишком большой радиацией. Беневоленский в этой операции тратился лишь на перевозку грунта, который шел как ненужный, засоряющий землю хлам. Ему даже из бюджета приплачивали за очищение земли. Зато счет его прибыли в этом проекте шел на миллиарды, причем, что забавно, сама руда стоила намного дороже, чем весь будущий аэропорт.

Кое-какие схемы проекта Беневоленский и собирался обсудить с человеком, которому доверяла японская сторона. Причем втайне от Бориса Бельды. Наконец-то то у него появилась возможность отделаться от пожизненного партнера.

* * *

Игра была слишком большой, и опасность засветиться — тоже немалой. Поэтому всю многоступенчатую схему держали в голове, а никак не в компьютерах и тем более не на бумагах, лишь несколько человек. Исполнители ведали только отдельными частями. Например, кто-то, считая, что проделывает большую экологическую работу, увозил искусственные безобразные нагромождения с Якутской земли на железнодорожных грузовых вагонах. Кто-то перегружал их на суда. Кто-то на острове получал тысячи тонн грунта.

Доверенным лицом со стороны японцев должен был стать обязательно русский. И они такого нашли. Это был Петр Бирюзов, в прошлом комсомольский функционер, известный тем, что в конце восьмидесятых одним из первых перешел в Приморском крае на сторону демократического движения. Довольно быстро из политики он ушел в бизнес и вел его так удачно, что сумел сохранить дружбу во Владивостоке с обоими враждующими кланами. Работая с юго-восточными партнерами, он появлялся в Москве не слишком часто и поэтому в центральных СМИ был не засвечен. Даже и в Приморье о нем писали мало, хотя именно он и проводил самые рискованные операции. В тот день Петр Бирюзов прилетел в Москву специально для разговора с Беневоленским, но не захотел проводить встречу в офисе. Поэтому и пришлось тащиться в клуб «Адонай» с мужскими и женскими балетными номерами, разыгрывающими сцены из Кама-Сутры.

Андрей Кириллович поставил на ноги всю московскую часть службы безопасности. Одни встречали в Домодедове Петра Бирюзова, другие — отслеживали «Адонай», третьи — везли самого шефа. Все три этапа прошли гладко, если не считать полуторачасовой задержки владивостокского самолета. Но это было делом привычным. Однако из-за этого опоздания пришлось слегка изменить маршрут. И вместо короткого отдыха в гостинице дальневосточного гостя повезли прямо в клуб. Он должен был в этот же день успеть на вечерний самолет.

Пока на сцене под монотонное «Болеро» Равеля полуобнаженные пары сливались в эротическом экстазе, Беневоленский, стараясь не морщиться от запахов блюд, которыми потчевал гостя, обговорил с ним окончательные сроки и схемы транспортировки груза. Работу надо было проделать стремительно, чтобы журналисты не успели поднять хай. Для этого требовалась слаженность всей системы и, главное, окончательное «добро» двух министерств, за которое отвечал Беневоленский. В этом был и смысл и риск его части операции. Система должна была заработать на следующий день после получения визы. Причем каждое министерство должно было ставить свою визу в один и тот же день на разных бумагах. Потому что если совместить все в одну, то тут и дебил сообразит, насколько дело нечисто. Совместить их должен был уже после Беневоленский, а также тот, кто это дело остановит, но с большим опозданием, когда значительная часть руды уже заполнит подземные хранилища японских заводов.

— А гениальную мы придумали игру! — сказал Петр Бирюзов с восхищением, когда деловая часть разговора подошла к концу и можно было расслабиться. — Сам дьявол не сотворил бы такую комбинацию.

Бирюзов закурил длинную тонкую сигару, и Беневоленский подумал про себя, что игру-то придумали никакие не «мы», а он лично. Причем прорабатывал ее постепенно, то во время ночной бессонницы, то в воздухе во время частых перелетов. Но поправлять, естественно, не стал. Людям всегда приятно чувствовать себя не просто участниками, но и учредителями большой игры.

Андрей Кириллович тоже сидел в уютном зальчике клуба и вместе с несколькими своими людьми изображал внимательного зрителя. Между ним и столиком, за которым сидели шеф с гостем, был еще один столик, пустой. Они так всегда делали — резервируя пространство. Это Андрей Кириллович когда-то придумал, а потом и многие стали делать. Кому нужны сидящие рядом посторонние наблюдатели, да и свой начальник безопасности тоже не нужен в качестве свидетеля. Опять же, в случае возникновения острой ситуации — большая свобода действий. Хотя, как и во всех приличных местах, сюда приходили без оружия, за этим пристально наблюдала с помощью спецсредств при входе своя служба, которая в случае сомнений могла интеллигентно подвергнуть гостя легкому обыску. Потому и смертей здесь никогда не было.

И где-то уже к концу беседы Андрей Кириллович, обводя зал как бы рассеянным взглядом, неожиданно уперся в Скунса. Скунс только что вошел. И был он никакой не белесый, а типичный шатен, с интеллигентной бородкой, усами и в элегантном прикиде. Но уши! Уши-то Андрей Кириллович знал теперь наизусть, до каждого мельчайшего изгиба. Он сел за свободный столик недалеко от сцены лицом к Андрею Кирилловичу.

Видимо, у него было обостренное чувство на наблюдателя. Потому что едва Андрей Кириллович несколько раз, как бы нечаянно, посмотрел на него, как он тоже направил встречный взгляд и, пожалуй, даже подмигнул.

«Вот наглец!» — подумал с восхищением Андрей Кириллович и тоже подмигнул в ответ, как бы показывая, что есть повод для тет-а-тет.

Новоиспеченный шатен с бородкой и усами сделал вид, что не понял знака, и отвернулся. Видимо, был занят, тоже обеспечивая безопасность клиента.

Так они и сидели некоторое время, не только ощущая присутствие друг друга, но даже порой обмениваясь короткими взглядами. Потом, когда эта игра в гляделки Скунсу поднадоела, он поднялся и пошел в сторону гардероба. В то время выходили двое важных персон, один был чином в Администрации Самого, другой — кем-то на уровне замминистра во внешнеэкономических связях.

«Вон ты при ком состоишь! — подумал Андрей Кириллович. — Ну, тут-то мы тебя найдем и перекупим».

Его шеф тоже закончил разговор и поднялся. Сразу поднялись и люди Андрея Кирилловича, Сам же он, позвонив водителю, вышел на улицу, чтобы, как обычно, окинуть взглядом дома напротив. Ничего подозрительного в округе не было. Да и что здесь может быть, если это место каждые пять минут осматривают такие же, как он, люди, оберегающие своих клиентов.

Машины чина из Администрации и его собеседника уже отъехали, увозя в одной из них и того, кого они назвали Скунсом. «Сегодня же с ним законтачу», — еще раз подумал Андрей Кириллович, глядя на выход своего шефа и на всякий случай прикрывая их спиной со стороны противоположных окон.

И тут из ближнего дома вышел старикашка, а следом за ним — маленькая потешная собачонка. Собачка — Андрей Кириллович разбирался только в служебных породах, — была одета в милую жилетку на медных блестящих пуговичках. Она так и семенила поблизости от старикашки, но, видимо, принадлежала не ему, потому что, когда он перешел на другую сторону и скрылся в подъезде, собачонка продолжала бежать по их стороне, смешно тыкаясь носом в ноги прохожих. Андрею Кирилловичу было не до мелких потеряшек собачонок, он провел шефа в машину и смотрел, как направляется к представительскому «Мерседесу» дальневосточный гость. Собачка же, пробегая мимо, остановилась у ног гостя. Тут-то и раздался взрыв.

Сколько там было граммов тротилового эквивалента в мундирчике собачки, Андрей Кириллович не считал, но его хватило, чтобы нижнюю половину тела Петра Бирюзова превратить в кровавое месиво.

Оглушенный взрывом и боясь, что за ним последует второй; — он тогда еще не успел понять, что пластит несла на себе собачка, — Андрей Кириллович немедленно отправил шефа с сопровождением, а сам остался на месте, доводить ситуацию до законного конца. А конец был такой, что дальневосточный гость, не приходя в сознание, через несколько минут умер. Андрей Кириллович в первое мгновение после отъезда шефа рванулся было подхватить остатки тела гостя и везти их в ближнюю хирургию, но потом понял, что толку от этого уже не будет. Естественно, и его люди, а также люди, поддерживающие клуб, еще до подъезда бригады следователей успели осмотреть лестницы и проходы соседних домов, опросили жильцов. Никто этой несчастной собачонки, от которой и следов-то почти не осталось, прежде тут не видел. Да и старикашку — тоже.

Два крупных прокола за неделю — это уж слишком. Ведь таким же манером мог погибнуть и шеф. И Андрей Кириллович возвращался в офис, неся в душе густой мрак.

И вдруг его ударила догадка: «Да ведь это же Скунс! Собственной персоной. Это его почерк». Он даже остановил машину, прижав ее к бордюру. Слава Богу, здесь было место, чтобы вклиниться между двумя «девятками». Посидев несколько минут с закрытыми глазами, он постарался расслабиться и прокрутить заново в памяти все недавнее «кино», которое кончилось внезапным взрывом. Вот сидит Скунс и рассеянно оглядывает зал. Время от времени он смотрит на «охраняемый объект» — двух собеседников: чина из Администрации и разбитного малого из министерства. А с какой бы это стати ему следить за «охраняемым объектом»? И с чего он взял, что именно этих людей Скунс охранял? Только потому, что тот поднялся почти одновременно с ними? Но в направлении его взгляда беседовали еще два человека: шеф и гость. И если шеф сидел к нему затылком, то гость — лицом. А если этот Скунс такой крепкий ас, то его наверняка и по губам учили читать. То есть он понял, что разговор шефа с гостем подходит к концу, и удачно воспользовался моментом, когда поднялась другая пара гостей. Только и всего.

Бог мой! Да ведь это же сразу можно было бы сообразить! И ждать любого подвоха. Хотя кто мог подумать, что эта мелкая смешная собачонка несла на себе смерть?

Андрей Кириллович стал крутить свое «кино» дальше. Не очень-то он останавливал внимание на том старикашке, что пересекал улицу. Но было одно мгновение: старикашка все еще шел по проезжей части и, скрипнув тормозами, его обогнула «Вольво». И, пожалуй, уши-то были у старикашки те самые.

Андрей Кириллович решил немедленно проверить свою догадку.

Как-никак, почти во всех службах безопасности работают свои люди. Где-то когда-то они обязательно пересекались. А многих связывает нормальное фронтовое братство, кровь, пролитая в горах и долинах. Все они лечатся в одной поликлинике, ездят бесплатно в одни санатории и оказывают друг другу приватную помощь.

Он круто развернул машину и поехал в другой офис, где сегодня шеф быть не собирался. Оттуда он связался с кадровиком Администрации, которого знал хорошо, обрисовал ситуацию и послал факсом фоторобот. То же самое он сделал и с министерством.

Минут через двадцать из обеих точек ему пришел отрицательный ответ. Похожих людей в службе безопасности у них не было.

Теперь, имея хотя бы крошечную зацепку, можно было ехать на разнос к шефу. Даже сообщение о собственном увольнении было уже не так обидно услышать.

Не все золото, что тонет

После нескольких выстрелов и Степиного удачного броска гранаты оставалось отшвырнуть лишь продырявленную со всех сторон палатку и удостовериться в наличии добытого золота. Небольшой, но очень увесистый мешок из крепкой ткани был в ногах у мертвого Романа. Степа послал эвенка посмотреть, что стало с его напарником, хотя был уверен, что тому уже не поможет ничто. Сам же он лишь на несколько секунд раскрыл мешок с поблескивающими крупными зернами, ощутил на ладони их тяжесть и, сразу же завязав, перегрузил его в свой рюкзак.

Задерживаться на месте боя он не собирался.

— Сейчас побросаем этих в пещеру, подорвем скалу и уходим, — сказал он эвенку. — Наших тоже туда же, раз так получилось. Их деньги — твои деньги. Хочешь, отдай семьям, хочешь, бери себе.

По-видимому, эвенк принял все сказанное, как надо. Пока Степа рылся на месте палатки, чтобы собрать документы и сжечь, эвенк перетащил все тела через ручей в пещеру, которую выбили в стене добытчики, охотясь за золотой жилой. Туда же Степа вполне профессионально заложил радиоуправляемый заряд. Когда все было готово, они отошли метров на двести и стали наблюдать, как скала над пещерой сначала приподнялась, а потом, развалившись на части, обрушилась вниз.

* * *

Степа брел с ношей золота в рюкзаке вслед за эвенком и думал о том, что план его удается на славу. Теперь осталось пройти вдвоем три-четыре дня, чтобы выйти к месту у реки, где замаскирована моторная лодка, а там избавиться и от этого эвенка.

Он надеялся, что с мотором справится. А там по реке доберется до первой большой пристани и пересядет на речное судно. Главное — скорей выбраться к железной дороге. Скидывать золото в Сибири он не собирался. Это лучше сделать в каком-нибудь из российских больших городов, близких к Кавказу, типа Ростова. Насчет Ростова у него были даже кое-какие туманные договоренности. По крайней мере, те, с кем он договаривался, не выразят удивления, если он явится к ним с металлическим товаром, расплатятся сразу и без подлянок.

С приближением темноты ему стало страшно. «А ну, как этот эвенк задумал сделать то же самое?» — вдруг подумал Степан. Поначалу ему нравилось, что живым остался именно образованный эвенк, а теперь он смотрел с ненавистью в его спину.

А тот шел вроде бы неторопливо, точно так же, как делал эти дни любое дело, но Степан едва поспевал за ним. И это при том, что ростом он был намного ниже Степана. Днем Степе было даже немного жаль его убивать: эвенк ему нравился своей рассудительностью, она создавала ощущение надежности. «А хрен с ним, пусть идет со мной до лодки. Заодно и мотор наладит, если что. Оставлю жить на радость его народу. Пусть права качает, может, его эвенки своим президентом выберут. Сядем в лодку, я его пристукну несильно, чтоб смог ожить, и на берег выкину».

Сейчас эти мысли показались Степе опасными: «С чего бы это оставлять лишнего свидетеля, который обязательно заговорит, тем более стукнутый по кумполу».

А с приближением темноты вдруг стало казаться, что и сам эвенк замышляет что-то недоброе. «Образованные, они всегда хитрее. Притворяется послушным, а сам ночью перережет горло — и пошел. Даже не похоронит. Ему тайга что дом родной».

Поэтому Степа решил с автоматом не расставаться и всю ночь не спать.

— Ты дрыхни давай, — сказал он, когда они сидели у костерка и пили крепкий чай, почти чифирь, о котором ему столько рассказывали. — Мне чой-то не спится, я так посижу покемарю. А если сморит, так и разбужу.

Эвенк и тут спорить не стал, согласно кивнул и полез под навесик, который они несли с собой.

Это его безмолвное послушание еще больше насторожило Степу.

«Притворяется, сука! — подумал Степа. — Ей-бо, а сам дождется, пока меня сморит, или в упор пальнет, или голову топором проломит». Ему рисовались и другие способы простого и быстрого умерщвления, например незаметно всыпанная в чай какая-нибудь здешняя травка, которая подействует, как клофелин. Он не заметит, выпьет и рухнет где стоит. Тогда и убивать не надо. Эвенк подхватит его ношу и пойдет во тьме. А он очнется — и окажется тут беспомощный, как лох.

И все же до реки оставалась половина пути, и Степа боялся заблудиться. Потому сидел с автоматом между ног, оперевшись спиной на дерево, и время от времени натирал свои уши, чтобы не заснуть.

Он проснулся утром, заботливо укрытый развернутым спальником. Рядом лежал автомат без магазина.

— Я ночью поднялся, смотрю, вы спите, — стал, улыбаясь, объяснять эвенк. — Хотел будить, а потом передумал, Нельзя весь день идти без сна — упадете дорогой.

«Издевается, падла, — угрюмо сообразил Степа. — Хочет, чтоб я золото подтащил поближе к реке, а там кончит».

Он тихо порадовался, что так и не показал стволов, спрятанных на теле.

— Ладно, раз вынул магазин, так и неси его сам, — добродушно распорядился он, чтобы окончательно притупить бдительность образованного эвенка.

Степа свалил его двумя выстрелами сзади почти в упор, когда они миновали основной бурелом. После первого выстрела эвенк успел оглянуться и с удивлением посмотрел на него. Он так и ткнулся в землю, с повернутой головой.

Взяв из рюкзака эвенка самое необходимое, чтобы прожить одному дня два-три, Степа с легким сердцем отправился в сторону реки. До нее, по расчетам, оставалось километров пять, не больше. Если строевым шагом, так понадобится меньше часа.

Однако строевым шагом не получалось. На пути возникло очередное болото, которое расходилось вдаль по обе стороны.

«Вроде бы его напрямки прошли», — подумал Степан, срубив на всякий случай жердь, как в кино «А зори здесь тихие», зашагал по хлюпающему мху.

Он провалился мгновенно, не успев отпрыгнуть от опасного места.

— Ни хрена, вылезу, — сказал он громко, словно спорил с кем-то.

Но из трясины цвета ржавчины вытащить полностью утопленные ноги оказалось делом непростым. Он попробовал было встать лишь на одну, чтобы вытягивать вторую, и почувствовал, что углубился еще сильнее — влага противно подкралась к паху.

Оставалось одно — сбросить тяжелый рюкзак, опереться на жердь, положенную плашмя, и медленно, очень осторожно выползти к ближней чахлой березе. Но как раз оставлять рюкзак с золотом на съедение болоту ему и не хотелось.

— Во, блин, положение! — снова проговорил он громко. — Вылезу, будет что рассказать.

Степа положил жердь перед собой вроде бы на крепкий мох и оперся на нее руками, жердь податливо пошла вниз вместе с руками, которые углубились по локоть. У него еще было мгновение, когда он мог освободиться от рюкзака и выползти, но Степа этот миг упустил. Руки с жердью под тяжестью рюкзака и его тела углубились до плеч, грудь залила жижа, и теперь лишь голова да часть спины с рюкзаком торчали из нее.

Последние его мысли были об эвенке. О том, что зря он его пристрелил. Сейчас бы было кому помочь. Он еще не верил в свою смерть, еще надеялся, что обопрется ногами о твердое и вылезет, выползет. Отвратительная жижа затекла в рот, он закашлялся и углубился сразу по затылок.

Спустя несколько часов на месте, где боролся за жизнь человек, не пожелавший освободиться от мешка золота, не осталось никаких следов его присутствия. Пучина поглотила тело и вновь сошлась над его головой.

В тот же день на место, где были захоронены под обломками скалы старатели, пришел лесной дед. Он обошел вокруг бывший лагерь, внимательно осмотрел кучу каменных обломков и почувствовал под нею присутствие живой жизни. Жизнь эта прослеживалась едва заметной тонкой пунктирной ниточкой, и все же она пульсировала. Старик отбросил несколько камней и обнаружил человека. Человек лежал между двух каменных глыб, и это пространство прикрывала третья каменная глыба. Получился как бы тоннель, размером чуть длиннее и шире, чем сам лежащий. Этот тоннель и спас ему жизнь, предохранив от ударов осколков обрушившейся скалы.

Старик, осторожно раздвигая камни, освободил умирающего старателя, обмыл его лицо водой из ручья и наложил на ружейные раны повязку с травами. После этого он сделал из больших и малых сучьев волокушу и, погрузив на нее раненого, потащил к своему жилищу.

Житие святого Антония

Старик Антоний жил один среди тайги несколько десятков лет. Прежде его жилье значилось как «Избушка охотника-промысловика № 316». В те давние времена раза два в году на лужайке около его дома, вздымая ветер, приземлялся вертолет, оттуда выгружали соль, порох, дробь, муку, спички, растительное масло в одной канистре и керосин — в другой, оценщик-заготовитель Охотсоюза забирал мешки с кедровыми орехами, дорогие лечебные корни. И полушутя спрашивал:

— Шкуры-то куда дел? Небось сотняру горностаев набил?

Этот вопрос отчего-то деда всегда немного сердил:

— Не бью я зверя, или не знаешь, что спрашиваешь?!

Летом порою проходящие мимо трассовики или просто заблудшие души оставались у него на ночлег. Приходили и люди из ближних по масштабам безграничной тайги селений.

Теперь ни топлива для вертолета не стало, ни Охотсоюза. И несколько лет, пока не появились заготовители другого рода, старик пробавлялся в основном тем, что росло в тайге да на огородике около дома. К людям его особенно не тянуло — он от них натерпелся в молодости немало бед, однако, когда приходили к нему с добром, охотно делился, чем мог.

При рождении Господь прописал ему другую судьбу, да, видимо, перепутал страницы в книге жизни. Его угораздило родиться в семье священника накануне Первой мировой войны в селе под названием Баргузин. Село расположилось на берегу реки с тем же названием, а был еще и ветер Баргузин, который, согласно песне, «пошевеливал вал». Вдоль улицы стояли крепкие дома, сложенные из толстенных бревен. И зимой в морозы, от которых трещали стволы деревьев, поднимались к ярко-голубому небу столбы дыма. Что ни дом, ни труба, то и свой дым.

Церковь тоже была бревенчатой, и Антоний, с малых лет обученный грамоте, выходил в каждую службу на клирос чтецом. Село считалось культурным — здесь немало поработали в свое время, начиная с декабристских времен, ссыльные — борцы за народную волю и светлое будущее России. Они оставили после себя умные книги, детей и могилы, которые во времена Антония жители продолжали чтить.

Отец Антония был просвещенным священником. Среди своего выпуска в Духовной академии Петербурга он шел одним из первых и мог получить приход в столице, но по договоренности с молодой женой запросился в сибирскую глухомань, чтобы пойти по стопам знаменитейших православных миссионеров: Стефана Великопермского и Иннокентия, апостола Америки и Сибири. Вокруг жили шаманствующие народы, и молодому священнику, только-только рукоположенному в сан, не терпелось одарить их светом православной веры. Супруга священника, или, как ее стали звать, попадья, — была, можно сказать, нонконформисткой в квадрате.

Сначала она, дочь важного генерала, преступила понятия своего общества, когда устремилась на Бестужевские курсы, чтобы, получив медицинское образование, поскорее сделать русский народ не только свободным и счастливым, но к тому же еще и здоровым. Второй раз она пошла вопреки установленным среди курсисток правилам, когда вместо занятий подпольной революционной деятельностью влюбилась в молодого человека могучего сложения, будущего священника. Так их семья и появилась добровольно в том месте, куда издавна самодержавная власть отправляла политических ссыльных.

Здесь они занялись активной просветительской работой среди местных бурят и эвенков, которых называли в то время тунгусами. Муж подружился с шаманами и склонял их к православию, а жена делала прививки от оспы и собирала образованное баргузинское общество на музыкальные концерты к единственному на весь поселок фортепиано. Она успела также основать школу для девочек, а затем начались потрясения.

Первую мировую и Гражданскую войну малолетний Антоний не заметил. Хотя весной семнадцатого года жителей в селе значительно поубавилось — все политические ссыльные ринулись в центр, заниматься революцией. Беды Антония начались в двадцать втором, когда новая власть решила окончательно истребить в народной душе живого Бога. Власть постановила это делать еще в двадцать первом, но до Баргузина от столицы любые веяния доходили с опозданием.

* * *

Мужики с ружьями, которых отчего то называли юной красной кавалерией, пока добирались до Баргузина, сильно изголодались по еде и по бабьему телу. А задание они несли такое: не только порушить церковь, но и уничтожить здешнего попа как классового врага.

Классовый враг был тоже мужчиной не слабым и встал на невысокой паперти с иконой в руках, преграждая безбожникам вход в храм Божий.

— Не с иконой надо было выйти, а с пулеметом, — обсуждали жители села, наблюдая издали за действом. — Тогда бы другая была беседа.

Но так как безбожники прибыли от имени власти, никто не решился открыто помогать священнику отстаивать храм. Тем более, что слухи о подобных погромах в других селах уже до них докатились.

Рядом со священником стояли тридцатилетняя попадья и восьмилетний попенок, Антоний. Все они крестились и читали хором молитву. Молитвы в тот год помогали плохо.

Священника посадили на кол невдалеке от церкви, где он, скрежеща зубами от боли, еще несколько часов молча вращал глазами. Прибывшим бойцам за светлое будущее чихать было на его высокие просветительские мечтания. Один из них лишь воскликнул:

— А смотри, как у попа валенки-то славно подшиты!

И, содрав их с его ног, напялил на свои.

Попадья, читавшая наизусть девочкам в своей школе пушкинскую оду «Вольность», едва ли не всего народного поэта Некрасова и даже современника Блока, показалась им просто аппетитной бабенкой. И ее вместе с сыном поволокли в поповский дом, что стоял рядом с церковью.

Там попадью, женщину высокой гуманистической культуры, сразу завалили на постель и задрали юбки, на ходу расстегивая собственные портки. Попенок крутился тут же, пытаясь укусить хоть кого-нибудь за мужской орган. Его полагалось тоже извести как классово чуждый элемент, но нашелся сострадалец — тот самый, который перед этим снял с попа валенки и сразу надел их на свои ноги, он выволок пацана на крыльцо и, подтолкнув, негромко посоветовал:

— Спасайся, малец, пока твою маманьку обихаживают, не то и до тебя доберутся.

Потратив мужскую силу на жену священника, борцы за светлое будущее народа похлебали горячих щей, чугунок с которыми стоял в печи, и остались недовольны, что щи были постными, без мяса, — в те недели стоял Великий Пост.

Попадья была вроде бы еще без чувств, по крайней мере, так и не поднималась с постели, но уже кто-то пошел у нее допытываться, где она держит мясную жратву.

Возможно, в другие селения приходили иные борцы с религией, которые всего-навсего разоряли храм и убивали попа, но сюда явились именно такие.

Восьмилетнего Антония жители села в тот зимний день хотя и жалели, но в дом свой принять боялись — ну как разгулявшиеся красные борцы за всемирную революцию поступят и с ними так же. Его узнал и увез в стойбище шаман, который, не догадываясь об опасности, как раз приехал для душевных бесед со священником. Шамана с местным попом связывала старая дружба, он не раз ночевал в семье у священника, вечерами они любили поговорить о божественном.

Так Антоний оказался среди эвенков.

* * *

Спустя восемь лет центральная власть добралась и до шамана. В тот год на селе по всей стране вводилось государственное рабство — у жителей отнимали паспорта, забирали скот и превращали их в колхозников. Вольных охотников, которые издавна занимались промыслом зверя в тайге, тоже обобществили. Шамана арестовали среди бела дня, увезли в Читу, и там в тюремной камере он быстро умер от непривычки к замкнутому пространству и сырому душному воздуху. Шестнадцатилетнего воспитанника он успел не только обучить своему искусству и посвятить в шаманы, но и переправить в дальнее стойбище.

Шаман уже давно разглядел в Антонии способность разговаривать с духами без какого бы то ни было камлания. Это случалось не каждый день, но однажды спасло шаману жизнь.

Все произошло в самом Баргузине, когда и церковь, и поповская семья были целехоньки. Шаман приехал в очередной раз в гости. А священник был в печали — у него только что украли рыболовные снасти, и он не мог теперь засолить рыбу на зиму.

— У Захара надо смотреть в клети, — встрял в разговор взрослых попенок, но отец тут же шуганул его: детям в те времена было не положено подавать голос, когда беседуют взрослые.

— Сейчас тебе помогу, — сказал шаман и вынул свой охотничий нож.

Он привязал нож к шнурку, дал ему покачаться и попросил священника мысленно идти вдоль улицы, перечисляя дома, а также хозяев.

Едва поп назвал дом Захара, нож дошел описывать круги по часовой стрелке. Опыт повторили, и снова нож отметил именно тот дом, который назвал Антоний.

Отец стал называть помещения: светелка, кухня, клеть, хлев, баня, сарай. Нож мгновенно отзывался на слово «клеть», а на другие — не реагировал.

Позвали Антония, который и не уходил далеко, стоял за дверью, подглядывая в щель.

— Ты почему назвал дом Захара? Или тебе кто сказал про снасти в его доме?

Оказалось, что Антоний ничего не знал до разговора. Но почему-то представил именно его хозяйство и в клети мысленно увидел знакомые сети.

Священник, не откладывая, отправился к Захару. Тот был пьяноват и сначала хорохорился, а потом вдруг покаялся, начал целовать попу руку и принес краденые снасти.

— А сын-то у тебя — не простой человек! — сказал шаман, когда снасти были водворены на место.

— Совпадение, обыкновенное совпадение, — отмахнулся священник. — Думал его в Иркутск отправить, в семинарию, так ее советская власть закрыла.

А утром случилось другое чудо.

Шаман засобирался домой. И стал снаряжать свою лосиху, на которой ездил верхом. Лосиха эта была знаменита на всю округу. Шаман воспитал ее с телячьего возраста, и она была сильней и умнее, чем якутские косматые лошаденки, с виду похожие на ту диковатую породу, которую открыл Пржевальский.

— Задержался бы ты, — сказал вдруг паренек, — не надо сегодня ехать, поезжай завтра.

Другой бы отмахнулся от слов ребенка, но шаман был человеком чутким к знакам жизни и решил остаться.

В тот день по тайге прошел редкостный смерч, и как раз там, где собирался проехать шаман, навыворачивало огромные деревья, погубив на своем пути все живое — и человека и зверя.

* * *

Прежде эвенков на военную службу не брали. Антоний, усыновленный шаманом, был записан эвенком. Неведомым образом в нем соединились те познания, которые спешили, словно предчувствуя беду, передать ему мать и отец, с наукой жизни в тайге, что преподал ему шаман. Второй учитель не затрагивал символ православной веры, но при этом учил общению с духами и слиянию с природой: с деревом, с птицей, с цветком. Потом, уже после гибели шамана в читинской тюрьме, на несколько лет появился в стойбище и третий учитель — молодой человек из русских, по имени Михаил Григорьевич. Он, как и отец Антония, горел мечтой просветить эвенков, только теперь уже не светом православной веры, а современными знаниями. Молодой человек создал кочевую школу и поделился с Антонием теми немногими книгами, что привез с собой в тяжелом заплечном мешке. Говорили, что потом его тоже увезли в тюрьму, но убить не успели, потому что умер вождь всех народов товарищ Сталин. Выпущенный из тюрьмы молодой человек вырос в большого профессора в Ленинграде.

С началом Великой Отечественной войны, когда власть стала призывать на фронт все нации и народы, отправился воевать и Антоний.

* * *

— Рад приветствовать вас, дорогой друг! На этот раз человек, так похожий на Скунса, выводил текст в своем мини-компьютере на экран.

— Хочу сообщить приятную новость. Клиент из Страны восходящего солнца просил передать вам свою благодарность за красиво исполненный заказ и в знак признательности добровольно увеличил ваш гонорар в полтора раза.

— Приятное приятно слышать, уважаемый посредник.

— Возможно, скоро от него последует еще один заказ.

— Что ж, ответьте ему, что я готов. Тот, с кем имела дело моя собачка, и в самом деле был большим негодяем.

— Такая уж у вас работа, дорогой друг.

— Уважаемый посредник, не могли бы вы выполнить мою новую личную просьбу. Мне нужны, как всегда, по возможности исчерпывающие данные на директора детского дома в Павловске. Дом для детей с проблемами интеллекта.

— Хотите заняться педагогикой и стать Песталоцци?

— Да, что-то вроде этого.

— Заказ принял, дорогой друг. До следующей встречи.

— Желаю удач, уважаемый посредник.

Эта беседа у человека, так похожего на Скунса, была по дороге в Павловск. Когда-то, несколько эпох назад, тамошний парк он считал своей родиной. А пятиэтажное здание неподалеку за невысоким забором было для него единственным родным домом.

Продолжение жития святого Антония

По дороге на фронт Антоний многое увидел впервые. Увидел бесконечной длины чугунные рельсы, которые, если верить словам командиров, соединяли Тихий океан с Атлантическим. Увидел паровоз, телячий вагон с наспех сколоченными нарами, куда укладывалось непомерное множество солдат, а также увидел разные орудия для убийства человека: пулемет, пушку, танк.

Он входил в состав тех самых сибирских дивизий, которые в начале зимы сорок первого помогли отогнать от Москвы захватчиков.

Самым трудным для Антония оказалось убить человека.

— Плохо — убить дерево. Еще хуже — убить рыбу. Совсем плохо — убить зверя или хозяина тайги, медведя, — учил Антония шаман. — И никогда нельзя убивать человека. Бог твоего отца запретил убивать. И наши духи тоже сильно гневаются, когда один человек убивает другого.

— Фашист — это не человек, он зверь! Он сжег наши дома, убивает наших матерей, насилует сестер, — учил политрук, — и поэтому подлежит истреблению, как политический враг.

Антоний не испугался танка, который с лязгом и грохотом шел на его окоп. Но когда он подбил этот танк, из него выскочили парни, у них были простые человеческие испуганные лица.

— Стреляй, стреляй по ним! — азартно кричал политрук, размахивая пистолетом.

Но по ним Антоний стрелять не мог.

— Хотел тебя к награде представить за подбитый танк, но воздержусь, — объявил политрук после боя плохо обученному солдату. — Научись стрелять по врагу из винтовки. Будешь завтра так же палить, как сегодня, передам тебя СМЕРШу,[1] а у них разговор короткий.

Этого политрука Антоний узнал сразу, хотя видел его восемнадцать лет назад и всего несколько часов. Это он сажал отца на кол, насиловал его мать и разграбил их дом.

Антоний знал, что такое СМЕРШ. Но страх убить живого человека был сильнее боязни за свою жизнь,

«Я даже тебя не убил, — думал Антоний, слушая политрука. — Откуда я знаю, может, эти парни из танка никого не насиловали и не ограбили, за что я буду лишать их жизни?»

Однако в тот же вечер он помог своим командирам. На них снова пошли танки. И на этот раз, подбив танк, Антоний не стал дожидаться, пока сидящие в нем танкисты полезут из люка, а сразу оказался рядом с гусеницами. Выскочившего из бронированной громадины фашиста он поборол и приволок в окоп.

— Сейчас пристрелю тебя вместе с этим фрицем! — сердился политрук. — Не было у нас приказа брать языка.

Но пленный оказался офицером, и, подумав, политрук послал Антония с пленником и донесением в блиндаж, где, склонившись над картой, обсуждали завтрашнюю атаку старшие командиры.

— Черт его знает! — ругался командир полка. — Если у них еще есть танки, они завтра ударят нам во фланг и сомнут наступление.

Командир полка с помощью переводчика потребовал, чтобы пленный лейтенант показал расположение своих войск. Немец ткнул карандашом в несколько мест, и командир недоверчиво покачал головой.

Антоний прикрыл на мгновение глаза, представил разложенную карту так, как это было на местности, вытащил свой нож на шнурке, чуть покачал им, прикрыв глаза, и вмешался в разговор командиров:

— Танки у них есть. Их двенадцать штук, спрятаны за леском, в стогах сена.

— Это еще что за придурок?! — спросил с изумлением командир своего начштаба. — Откуда тут могут быть танки?! Гони его, на хрен, назад.

Однако, чуть поостыв, он все же послал разведчиков проверить. Те подтвердили слова странноватого бойца. И командир успел договориться со штурмовой авиацией. Штурмовики внезапным налетом исполнили задание. Поэтому утренняя атака удалась.

— Ну-ка быстро найди этого гадателя хренова, если его не убило, — приказал вечером командир полка, — может, еще что подскажет.

Через час Антоний был доставлен в штаб.

На этот раз Антоний, поработав с ножом прямо над новой картой, уверенно сказал, что в ближнем селе танков нет, но зато на колокольне с одной стороны и на холме — с другой установлены пулеметные гнезда. Командир тут же приказал подавить их артиллерией. И полк взял село почти без сопротивления.

Скоро этот командир полка прослыл необыкновенно удачливым среди других командиров. Остальные части ежедневно несли огромные потери в личном составе и не могли толком выполнить ни одного боевого задания, его же полк был словно заговоренным.

Странный рядовой к этому времени был оставлен при штабе писарем. Его каждый вечер вызывали в штаб, где в эти минуты находились только два-три особо доверенных старших офицера.

Больше всего командир полка боялся, что слухи о гадателе просочатся к командованию фронтом, и запретил своим штабистам любые разговоры на эту тему. Хорош он будет, если наверху узнают, с помощью чего достигаются их победы! Однако слухи просочились. Но перед этим Антония попробовал на свой зуб майор из СМЕРШа.

* * *

После того как везучего командира полка вместе с начальником штаба убило шальным снарядом, нечаянно залетевшим на наблюдательный пункт, полк отвели на временный отдых. И тут Антония вызвал в свою землянку майор. Антоний брел туда, не ожидая ничего хорошего. «Про батюшку с матушкой станет спрашивать», — думал он. Несовпадение его русского лица с пятым пунктом анкеты, где было записано «эвенк», уже несколько раз вызывало удивление. Но его ждало другое.

— Присаживайся, Антоха, — весело разрешил майор после того, как Антоний доложился. — Выпить, закусить хошь?

От выпивки Антоний отказался. Он и свои фронтовые сто граммов всегда отдавал кому-нибудь. Но закуской — белым офицерским хлебом — не пренебрег.

— Значит, так, Антоха, хочу тебя сделать своим помощником. Не возражаешь? Мы с тобой каждого просветим рентгеном ненависти, чтобы вовремя опознать замаскированного врага. Ты там командиру полка фокусы какие-то показывал над картами, теперь будешь показывать мне. Я тебе дам список личного состава, а ты мне скажешь, кто из них враг. Задачу понял?

— Не получится у меня, — ответил Антоний.

— Ты чего, приказ отказываешься выполнять? — удивился пока еще вполне мирно майор. — Дурак, я тебя сразу к награде представлю, и сержантское звание получишь, а потом и младшим лейтенантом сделаю — будешь в офицерском составе, на другое довольствие перейдешь. Чего молчишь?

— Не могу я… — охрипшим голосом отозвался Антоний. — Отпустите меня лучше в окоп…

— Значит, так. Родине помочь ты не хочешь? — спросил, посуровев, майор. — Ты учти, ко мне вход один, а выхода — два. Или ты наш человек, или под трибунал, как изменник Родины. И через час — расстрел. Третьего не дано. Хорошо понял? Гляди на список и быстро показывай свой фокус!

Майор даже кулаком по столу грохнул, отчего подпрыгнул и едва не опрокинулся стакан с водкой. Но майор успел его подхватить и со злобой добавил: «Вражина!»

Под трибунал и расстрел Антонию идти не хотелось, но и показать «фокус» было невозможно. Он призвал на помощь силы небесные и неожиданно узрел кое-что интересное.

— Третьего тебе не дано, Антоха! — повторил майор.

— Дано, товарищ майор. Большой человек, хромает на правую ногу и без зубов, уже послал за мной.

И в это время за дверью землянки послышались громкие голоса, дверь без стука распахнулась, вошли несколько офицеров, перед которыми майор сразу вытянулся и доложил:

— Проводится профилактическая беседа с бойцом Александровым!

— Этот боец как раз нам и нужен, — сказал самый главный из командиров, по виду полковник, и распорядился: — Бойца быстро в машину — и к командующему армией.

Антония усадили в автомобиль на заднее сиденье и повезли по лесным дорогам в штаб фронта.

* * *

У командующего, прославленного полководца, случилась беда — пропала верхняя вставная челюсть. Зубы ему выбили на допросах перед самой войной. Но он оговаривать самого себя не желал и всякий раз в забрызганном его же кровью протоколе допроса следователю приходилось писать ответы, содержащие отрицания: «не признаю, не был, не знаю, не участвовал». Может быть, поэтому расстрелять его не успели, а когда началась война, вернули в строй. Челюсть ему изготовил опытный протезист. Без нее он не мог руководить боевыми действиями. Вид шамкающего генерала страха и уважения не внушал. После бесплодных поисков адъютант вспомнил рассказ о каком-то сибирском фокуснике, который с помощью ножа на веревке мог указать, где расположены замаскированные части врага.

— Я говорю, товарищ генерал-полковник, это наш Вольф Мессинг, — советовал образованный адъютант.

И за Антонием была послана машина.

Его поставили перед командующим. Тот сурово оглядел линялое обмундирование и растоптаную обувь бойца и, прикрывая зияющий чернотой рот, спросил:

— Найти утерянную вещь сможешь?

Антоний, не очень понимая, где он и с кем разговаривает, ответил:

— Раньше всяко находил.

— А зубы?

— Зубы? — удивленно переспросил Антоний. — Зубы, ежели они не проглочены, так и тоже найду.

— Сколько нужно времени?

— Коли недалеко, так и получаса хватит.

Командующий разрешающе махнул рукой, и эксперимент начался.

Антонию были предоставлены личные покои прославленного генерала — бывшая учительская сельской школы, С другой стороны двери посадили для наблюдения через отверстие замка молодого офицера-переводчика, который томился без дела.

Уже в первые десять минут Антоний убедился, что потерянной челюсти на территории штаба нет. И тогда он решил сделать то, что не раз повторял при нем приемный отец, — обратиться за помощью к духам. На нем не было ни тяжелой шаманской одежды, ни бубна-тунгура с деревянной колотушкой и железной рукояткой в виде волчьей головы, но танец и заклинания он исполнить мог. И потому начал свое камлание с обращения к великому духу по имени Кээлэни:

— Данный высшими лучшими родителями, лучший Ёгюр Кээлэни, приди! Приди ко мне своею широкой мыслью, тебя заклинаю я! Приди!

Он почувствовал, что великий дух услышал его, поэтому расставил руки, раскрыл широко рот и заговорил голосом самого Кээлэни:

— На какую беду вы заставили кричать этого шамана к верхнему и нижнему месту?

Теперь, когда связь с духом была налажена, Антоний пересказал ему свою просьбу. И всевидящий великий дух согласился помочь своему посреднику. Антонию оставалось лишь вежливо поблагодарить великого Кээлэни.

— Ну, скоро? — спросил нетерпеливый адъютант прильнувшего к дверному глазку переводчика. — Чего он там?

— Кружится, бегает по комнате и чего-то бубнит.

— А ну дай посмотреть. — И адъютант отодвинул переводчика от двери.

В эти мгновения Антоний как раз вступил в разговор и с другими духами, и те рассказали ему, где находится пропавшая челюсть. Они, правда, рассказали, как могли, на своем языке, что было не очень-то понятно современному человеку в условиях фронтовой жизни. Тем более, что когда Антоний стал расспрашивать духов о подробностях, дверь распахнул адъютант и беседа сразу оборвалась.

Антония даже шатнуло, и лицо его посерело от внезапного перехода из одного мира в другой.

— Ну, что тянешь резину? Говорил, в полчаса управишься, — грозно спросил адъютант. Он уже стал бояться позора.

— Так точно, управился, — ответил вошедший в себя Антоний. — Зубы надо искать поблизости. Тут рядом дом. В нем — женщина в белом, с белыми волосами. Не старая. У нее — мешок, похожий на чемодан. Там — зубы.

Беловолосой была тридцатилетняя докторша, военврач, которую командующий использовал как женщину.

— Так, — задумчиво проговорил адъютант. — Без самого генерала это дело не разрешишь. Придется докладывать.

Командующий страдал. Продуманная боевая операция без участия его командирского голоса повисала в воздухе, рушилась. А еще он ожидал, что с минуты на минуту его вызовут в штаб фронта и он предстанет там таким, каким есть. Когда адъютант влетел в его кабинет и тихо, на ухо, сообщил подробности, он поморщился и приказал немедленно доставить докторшу к нему.

Докторша была приведена прямо от хирургического стола.

— Таня, отдай мои зубы, — требовательно, хотя и шамкая, выговорил генерал. — Они у тебя в саквояже. Тебе ничего не будет. И мужу твоему тоже. Отдай, и мы с тобой распрощаемся. Я подпишу приказ, чтобы вы были вместе.

Ошарашенный, но старающийся скрыть удивление, адъютант отправился в комнату, где были личные вещи докторши, и там из саквояжа была извлечена генеральская челюсть.

Через несколько минут все штабные услышали зычный рокот генеральского голоса. И центральная битва за железнодорожный вокзал, которая была спланирована на самом верху, в Кремле, получив новое дыхание, двинулась к победному окончанию.

— Бойца ко мне, — распорядился командующий.

Антоний в это время наедал живот кашей. Когда его снова поставили перед генералом, адъютант принес железный ящик, в котором хранились боевые награды. Командующий вынул орден Красной Звезды, сунул бойцу в руку и отдал распоряжение:

— Фокусника переодеть в новое обмундирование, подобрать сапоги, наградной лист оформить. Оставишь его при штабе.

Но, пожалуй, больше всех была счастлива докторша. Вместе с супругом они в первые дни войны ушли добровольцами на фронт, надеясь, что будут работать вдвоем в одном госпитале. Однако стоило ей попасться на глаза командующему, как семья была разведена по разным местам. А затем ей, влюбленной в своего мужа, было сказано прямой просто:

— Будешь спать со мной. Пока раз в неделю. Чаще не получится. Тогда и у мужа все будет хорошо. И чтоб без женских фокусов: делай так, чтоб тебе и мне было в удовольствие.

В первую ночь она шла, как Иисус на Голгофу. Но Голгофа не может повторяться еженедельно. И тогда, решив хоть чем-нибудь малым отомстить генералу, она унесла под утро его челюсть. Однако у докторши не хватило сил ее выбросить.

* * *

И все же довольно скоро Антонию пришлось дважды за день стрелять в человека, как в мишень на учении.

Первой его жертвой стал бывший политрук, который после легкого ранения возвысился до батальонного комиссара. Зачем он прибыл в штаб, Антоний не ведал. Новоиспеченный комиссар ту же самую докторшу, которая показалась ему аппетитной, пропустить не смог. Опять же и над самой докторшей исчезла незримая генеральская защита. Только она об этом не догадывалась и смело шла к своему супругу, который располагался километрах в полутора, в другом сельце. Этот ее путь выследил новоиспеченный батальонный комиссар и сумел устроить личную засаду на небольшой поляне у чудом сохранившегося стожка сена. В кругу приятелей он любил повторять, бахвалясь:

— С любой бабой у меня разговор короткий: «Раз-раз — и на матрас».

В тот вечер матрасом должен был служить стожок.

Одного не учел комиссар. Антоний почувствовал опасность, окружившую в тот вечер докторшу, и на небольшом удалении своим таежным неслышным шагом отправился ее сопровождать. Они прошли так с полверсты, когда в блеклом лунном сиянии около стожка на нее навалился какой-то человек в белом полушубке, и докторша сдавленно крикнула:

— Пустите! Пустите, я вам повторяю!

Антоний ускорил шаг, на ходу перехватывая винтовку. Комиссар в это время, слегка озверев от нетерпения, уже подмял докторшу под себя и рвал на ней одежду, пытаясь сделать то же, что сделал когда-то с матерью Антония.

— Стой, кто идет! — выкрикнул Антоний вовсе не полагающиеся к месту фразы. — Стой, стрелять буду!

От волнения он забыл все слова, кроме предупреждающего оклика часового.

Комиссар в ответ прорычал что-то нечленораздельное.

И Антоний, не думая более, сделал то, что считал для себя невозможным. Почти не целясь, единым выстрелом под левую лопатку поразил комиссарово сердце. Насильник, дернувшись еще раз, распластался на докторше и замер. Чтобы освободить военврача, Антонию пришлось, словно медвежью тушу, перевалить его тело на бок.

— Господи, что вы наделали! — воскликнула докторша, вскочив и пытаясь запахнуть на себе то, что не было порвано. — Вы же его убили! Нет, спасибо, конечно! Не знаю, что бы я делала…

Антоний и сам стоял в полной потерянности. Мертвое тело комиссара, вытянувшись на спине, смотрело прямо в небо.

— Не знаю, как положено по уставу, но мы с вами об этом никому докладывать не будем. Вы меня слышите? Иначе нас расстреляют.

— Так точно, слышу, — ответил Антоний. Голос докторши и вправду едва доходил до его ушей.

— Я вернусь назад, в таком расхристанном виде дальше идти нельзя, а вы меня проводите. Этого подлеца попробуйте замаскировать в стожке. Хотя нет, пусть он так и лежит. Утром кто-нибудь его подберет. Пойдемте. Вы меня слышите: в штабе — полное молчание.

Они шли по тропинке молча до тех пор, пока докторша, тяжело вздохнув, не простонала:

— Господи! Когда же это кончится?! Я от врагов столько не натерпелась, сколько от своих!

На что Антоний степенно ответил:

— Не место женщине на войне. Я и сам-то первый раз человека лишил жизни.

В лунном свете уже проглядывались строения села, когда и с одной и с другой стороны они увидели подкрадывающиеся фигуры. Их было много, они лезли по снежной целине в сторону села.

— Это же немцы! — громко прошептала женщина, сообразив первой и схватив Антония за руку. — Быстрее, быстрее в село. У нас там что, боевого охранения совсем нет?