«Мяу», — утвердительно ответила кошка и сделала попытку выбраться.

— Ну что с тобой делать? — вздохнула Ольга. — И как ты только туда забралась? Ну что мне теперь делать, как я эту махину сдвину с места, а? Что ж, придется ждать, пока придут Петруша с Павлушей. Так ведь они неизвестно когда заявятся, а ты что, так и будешь там сидеть?

Ольга отошла и с сомнением оглядела трехкамерную махину, которая была значительно выше ее самой. А если она его уронит, что тогда? Да еще на себя? Может быть, позвать кого-то из соседей?

Это было совсем не так просто. Они жили в этой квартире всего три года, и коротко познакомиться с соседями Ольга не успела. В старой хрущевке подвинуть холодильник, да хоть передвинуть всю мебель в квартире, не было проблемой. Равно как оставить у кого-то ключи, занять соли и тому подобное. Там Ольга жила с детства и знала абсолютно всех, а здесь в лучших традициях большого города едва узнавала в лицо тех, кто жил на той же лестничной площадке, а остальных не знала вовсе. И вот теперь нужно идти к соседям. Не очень-то удобно обращаться с такой необычной просьбой. Но Пуня за холодильником мяукала так жалобно. Неужели ей там сидеть до самого вечера?

Ольга вышла на лестничную площадку и, преодолев внутреннее сопротивление, позвонила в соседнюю дверь, Никто не откликнулся. Разумеется, этого и следовало ожидать: время — четвертый час, все на работах, в институтах, школах и детских садах. Никого не оказалось и во всех других квартирах. «Вот так, — подумалось Ольге, — убивать будут, хоть кричи — не докричишься».

Однако вопрос с кошкой надо было решать, и Ольга спустилась этажом ниже, рассчитывая здесь найти подмогу. Она поднесла руку к кнопке звонка, когда услышала за спиной глуховатый голос, первые звуки которого заставили ее вздрогнуть.

— Здравствуйте, Ольга Васильевна, вам помочь? Ольга резко повернулась. Перед ней стоял Савва.

— Помочь — в чем? — спросила она невежливо, опустив даже непременное «здравствуйте».

— Ну как в чем? — пожал худыми плечами Савва. — Животину-то надо ослобонить. Чего ж ей маяться за холодильником.

— Но… — Ольга хотела спросить: «Откуда вы узнали?» — но ничего не сказала, а только кивнула: — Хорошо. А вы уверены, что мы с вами справимся?

— Абсолютно, — ответил Савва и улыбнулся.

— Хорошо, пойдемте.

Они поднялись этажом выше и вошли в Ольгину квартиру. Ольга с сомнением смотрела на долговязого и худого Савву, однако он оказался значительно сильнее, чем можно было подумать. Он без труда отодвинул холодильник, кошка выпрыгнула из своей тюрьмы и сразу же бросилась под пальто, висевшие на вешалке. Она всегда пряталась здесь, когда пугалась.

— Боже мой, что с ней? — У Ольги упало сердце.

Кошка была вся облита зеленой краской, а к хвосту было что-то привязано.

Савва наклонился и бережно вытащил испуганную Пунечку наружу.

— Просто зеленка, — сказал он, рассмотрев яркие пятна на шкурке. — А вот это придется отрезать. Принесите, пожалуйста, ножницы.

К хвосту кошки скотчем была прилеплена записка: «Счетчик включаем завтра».

— Господи, какое варварство! — Ольга не смогла сдержать слез. — Мучить ни в чем не повинное животное! Я уверена, это они забросили ее за холодильник. Сама она не могла туда забраться.

— Я с вами совершенно согласен, — кивнул Савва.

— Живодеры, — Ольга выбросила скотч вместе с запиской в мусорную корзину, — бесчувственные скоты.

— Не уверен, — ответил Савва, осторожно опуская все еще испуганную кошку на пол. — Скорее всего, совсем наоборот. Они не хотели встречаться с вами лично, видно, им уж очень тяжело дался ваш предыдущий разговор. Слишком уж вы их задели за живое.

— Что-то мне этого не показалось, — покачала головой Ольга.

— Ну, они уж постарались скрыть свои чувства, — ответил Савва, — Но, похоже, им было тяжело заниматься вашим делом. Они ведь обещали прийти через три дня и не пришли.

— Пришли через пять, мне от этого не легче.

— Насколько я знаю таких людей, у них есть своя профессиональная этика, набор правил, другими словами. Они неукоснительно исполняют то, что обещали. Если они сказали, что придут через три дня, — придут, будьте уверены. Они ведь должны продемонстрировать свою всесильность и всезнание. Вы должны поверить, что их кара неотвратима, как закон природы. А они появляются на пятый день, да еще, боясь встретиться с вами лично, передают записку через кошку.

— Мучают животное!

— Полноте! Любые другие на их месте просто бы убили ее и положили при входе. Мол, с тобой будет то же самое. А так — бросили за холодильник, приклеили записку скотчем. Милые, мягкосердечные мальчики, куда им в выколачиватели долгов! По ним общество защиты животных плачет.

Ольга улыбнулась. Выходило действительно занятно. Значит, она все же смогла дать «крутым» должный отпор.

— Но все-таки они вернулись.

— Работа у них такая, — пожал плечами Савва. — Вы тоже каждый день идете в школу. А насчет зеленки не беспокойтесь, она отмывается плохо, но вреда не приносит.

— Да, мы ведь мазали ее зеленкой, я знаю, видите у нее на мордочке…

— Аллергия на что-то, — продолжил Савва. — Скорее всего, на этот линолеум. Кстати, и людям он не полезен. Надо бы его сменить, и чем быстрее, тем лучше.

— А вдруг придется менять квартиру, — сказала Ольга. — Тогда какой в этом смысл?

— Э-э, вы эти упаднические настроения бросьте! Если вы в своем воображении нарисуете четкую картину того, как вы продаете квартиру или меняете ее на меньшую, то так и произойдет. Вы моделируете событие, вы его уже создали, как бы это получше выразиться, виртуально. И ему остается только воплотиться в реальность. Ведь не секрет, что многое из того, что с нами происходит, мы притягиваем к себе сами. В частности, когда представляем какое-то событие, особенно если говорим о нем вслух. Так что линолеум пора на свалку. И поскорее. Лучше просто сегодня же.

— Как это — сегодня же? — не поняла Ольга.

— Сегодня — значит, в этот же день. У вас есть чем его отодрать?

— Ой, так как же… — забеспокоилась Ольга, которая никогда ничего не делала с бухты-барахты, как она это называла. И для того чтобы хоть на какое-то время отвратить неизбежное, она сказала:

— Так, может, лучше чаю сначала? Я вот не обедала еще.

— Ну чаю, так чаю.

— Вы хоть разделись бы, — сказала Ольга, не представляя, как Савва будет выглядеть без этой шляпы, которая казалась его неотъемлемой частью. Она бы не удивилась, если бы он так и сел за стол в шляпе.

Савва тем не менее спокойно снял шляпу и повесил ее на тот же крючок, что и куртку. На нем оказался пушистый зеленоватый свитер и такие же джинсы.

Ольга вспомнила, как много лет назад они с Геной ходили во Фрунзенский универмаг покупать ему костюм. Ей очень понравился зеленый, не цвета листвы, разумеется, а благородного темного цвета, переходящего в оливковый. Но, услышав о том, что ему предлагают зеленый, Геннадий буквально взвился: «Я еще пока не председатель колхоза!»

— А вот человек ходит — и ничего, — возразила она тогда.

— А я люблю зеленый цвет, — сказал Савва. Ольга покраснела. Она на миг забыла о его способности угадывать (или читать) чужие мысли.

— А чай? — спросила она. — Тоже зеленый или, может быть, черный?

— А чай — любой.

— С бергамотом будете?

— Давайте с бергамотом.

Выяснилось, что Савва чай пьет без сахара. От еды он также отказался, только погрыз немного крекера с кунжутом.

— Скажите, Савва, — спросила Ольга, — вы сегодня не ехали в трамвае?

— Как будто нет, — покачал головой тот. — А что?

— Нет, ничего. Просто сегодня в трамвае я видела человека, очень похожего на вас, правда, издали.

— Ольга Васильевна, клянусь Богом, я вообще стараюсь не пользоваться транспортом. Это совсем не так сложно. Вот святой Сергий Радонежский всегда ходил только пешком. Выходил из монастыря затемно, а к вечеру бывал в Москве, а расстояние-то там приличное, на электричке минут сорок, не меньше.

«Господи, откуда я это знаю? — пронеслось у него в голове. — Значит ли это, что я бывал там или просто слышал от кого-то…»

— Значит, мне показалось, — с сомнением проговорила Ольга.

— Вы хотели меня увидеть, вызвали в воображении, вот я и пришел, — просто объяснил Савва. — Как, кстати, ваш новый директор?

— Ужас, — ответила Ольга, — хуже не придумаешь. Это просто трагедия для гимназии.

— Ну уж! Не говорите так. Нет предела ни хорошему, ни плохому. Уверяю вас, легко себе представить директора куда хуже вашего. Любителя объявлять выговоры с занесением в личное дело, самодура, да просто любителя выпить.

— Ну, такого в школах не бывает.

— В наше время бывает все. — Савва поднялся. — Спасибо за чай. А теперь, если хотите, давайте передвинем вещи с кухни и сдерем этот линолеум. И сегодня же постелем новый.

— Но, — Ольга очень не любила, когда ее заставляли что-либо делать, — наверное, сначала нужно купить новый. И вообще…

— Хорошо, — миролюбиво согласился Савва. — Как хотите. Просто желательно это дело не затягивать. Эта гадость ведь отравляет не только кошку, но и вас самих. Или вы решили, раз придется расставаться с квартирой, пусть травятся супостаты. Не доставайся ж никому!

Все это он говорил легко, что не вязалось с серьезным, внимательным взглядом его темных глаз. Он подошел к вешалке и снял шляпу. И Ольга решилась. Действительно, почему не сделать этого сегодня, почему обязательно откладывать на завтра?

— И аллергия у кошки пройдет? — на всякий случай спросила она.

— Не моментально, но пройдет.

— Но нам самим линолеум не снять. А как мы будем выносить холодильник?

— Его достаточно передвинуть с места. Кроме того, сейчас придет Петр и нам поможет.

— Почему вы решили, что он сейчас придет?

— Ну а вы сами этого разве не чувствуете? Любой человек знает о приближении близкого ему человека заранее. Насколько заранее — зависит от степени близости, от качеств самого человека. Замрите на месте и прислушайтесь к себе.

Ольге вовсе не надо было застывать с закрытыми глазами, она и сама чувствовала, что Петруша вот-вот войдет в квартиру.

— Я пока буду все вынимать из холодильника, чтобы ничего не опрокинулось.

Экспедиция к золотоносной скале

Это место на реке Витим было отмечено Романом на личной потайной карте несколько лет назад в последние дни работы геологической партии. То, что эта река богата выносами золотоносных жил, знает любой второкурсник. Но чтобы встретить такое!

Все же, чтобы не обмануться, Роман отбил несколько образцов скальной породы, но не отдал их на камералку. А вернувшись домой, сам, закрывшись на ночь в ванне, произвел необходимые анализы, которые подтвердили: он наткнулся на золото. С тех пор Роман несколько лет готовил собственную экспедицию.

К счастью, неразбериха с финансированием свела почти на нет геолого-поисковую работу, и Роман был почти уверен, что этот участок не посетит никто: он был закреплен за их институтом. Опять же по документам, которые были сданы, ничего интересного там не имелось.

Готовиться к экспедиции надо было основательно, начиная с подбора людей и кончая снаряжением, оружием и продуктами. На всякий случай он зарегистрировал свой маршрут в туристском клубе как поход на байдарках и получил нужные бумаги. Чтобы сбить с толку, официальный маршрут проходил километрах в пятидесяти от подлинного. Всегда можно отговориться тем, что заблудились. Из пятерых неслабых парней, которых подобрал Роман, двое были родственниками, один — даже родным братом, трое — проверенными друзьями. В середине июня они погрузились в поезд, сначала до Москвы, потом из столицы в Читу. А уж от одной из небольших станций начинался их водно-пешеходный путь.

* * *

Спустя три недели они вышли к назначенному квадрату. В целях безопасности точного маршрута их группы не знал никто, кроме Романа. Так было надежнее во всех отношениях, поэтому парни даже не пытались подглядеть личную карту Романа. В конце концов, каждый знал, что за незарегистрированную старательскую деятельность им грозил солидный срок. К тому же на слухи о золотишке, как на мед, слетаются самые опасные мухи или осы. К вечеру они вышли к тому изгибу ручья, который был у Романа помечен маленькой точкой.

С одной стороны ручья была небольшая россыпь камней, среди которых вполне можно было отыскать и самородное золото, чуть выше тянулась можжевеловая поляна с одуряющим запахом. А с другой — скальной стеной уходила к небу порода, в которой Роман, благодаря счастливому углу падения солнечных лучей, обнаружил золотую жилу. В тот год он, начальник небольшой геолого-разведочной партии, забрел сюда случайно, а если честно, то попросту заблудился. Наткнувшись на ручей, он нагнулся обмыть лицо, подняв голову, скользнул взглядом по каменной стене напротив и замер, пораженный. До него в этом районе дважды проходили геологи, но никому не повезло увидеть этот обрыв в лучах закатного солнца. Тогда, не доверяя самому себе (сколько раз по молодости он натыкался на обманки), Роман и полез выламывать кусочки породы.

На другой день он еще раз наведался сюда, чтобы получше запомнить место, и нарисовал подробную карту квадрата. В прежние советские времена таиться не имело смысла: тоталитарное государство накрыло бы его быстро, хотя бы при попытке сбыть золото. Зато ему светило тогда звание Героя Социалистического Труда — за такие подарки страна щедро расплачивалась звездочками, или, как их называли, «Гертрудами». Но теперь, когда все рушилось и приватизировалось, дарить месторождение какому-то малоизвестному дяде не имело смысла.

* * *

Тайга за эти годы сильно обезлюдела. Роман всегда удивлялся стихийной силе природы: стоило человеку уйти с насиженного места на несколько лет, как оно зарастало и дичало так, словно нога хомо сапиенса сюда не ступала за всю историю человечества. Если на первой реке они еще натыкались на редких рыбаков-аборигенов, с которыми приветливо здоровались, выдавая себя за веселых туристов, то в районе, где когда-то работала его геологическая партия, о близком и даже дальнем жилье не напоминало ничто.

И все же, обустраивая лагерь, они соблюдали осторожность. Громко не кричали, чересчур яркий и дымный огонь не разводили.

По плану Романа, все золото, которое они должны были надыбатъ за один раз, полагалось честно поделить на равное количество паев. Но он как организатор и вдохновитель получал два пая. Этот вариант был бесспорен, и его приняли все, тем более что ребята они были не жадные. Хотя как знать, во что мог превратиться каждый из них, ощутив себя богачом.

Поэтому Роман продумал не только план подхода, но и план выхода. По этому плану они сдавали все золото дальнему родственнику его жены, который ждал их на той железнодорожной станции, откуда начался их водно-пешеходный маршрут. Родственник состоял при бизнесе и расплачивался с ними сразу на месте баксами. Хотя при этом они теряли процентов тридцать, зато все дальнейшее их не касалось. Что он делал с тем золотом потом, было уже его дело. Они возвращались домой чистыми и быстро разбогатевшими. А в туманных далях такой же поход планировался и на следующее лето.

* * *

На всё и всех у них были припасены две бутылки коньяка. И в первую ночь Роман разрешил выпить им по граммулечке, чтобы расслабиться. За неделю перехода по буреломной тайге с неподъемными рюкзаками они сильно измотались. Это когда-то геологов доставляли в нужный квадрат вертолетом.

Но теперь они добрались до места. Судя по всему, после экспедиции Романа здесь никто не был. Километров за двести ниже по Витиму стояло большое село под названием Бодайбо — в недавнем прошлом своеобразный центр золотодобычи Ленского бассейна. Таежная река Витим была притоком Лены, так же, как их ручей — притоком Витима. Поначалу Роман и планировал лететь прямо в Бодайбо. Но теперь, когда часть приисков была заброшена, поселки обезлюдели, и толпы оголодавших, но приметливых и опытных людей, шастали, перебиваясь случайными заработками. Их группа стала бы слишком приметной. Поэтому Роман выбрал более трудный путь, но зато такой, где можно, сразу отойдя от реки, раствориться в тайге.

Ночью все, кроме Романа, крепко спали. Роман же сидел у крохотного костерка и сторожил лагерь. Он решил отдохнуть днем, когда расставит людей, покажет простейшие приемы работы с кайлом и убедится, что все пошло, как планировалось. А пока, привалясь спиной к толстой сосне, он наблюдал, как черное бездонное звездное небо пересекают время от времени огоньки — то летели самолеты, быть может, из Иркутска на Бодайбо и Диксон или из Читы на Хатангу, если эти рейсы сохранились по-прежнему.

В ту ночь он не знал, да так никогда и не узнал, что в самолете, полет которого он наблюдал в виде яркой звездочки, сидел тот, кто уже спланировал его смерть.

* * *

На четвертый день работы к лагерю вышел дед с бородой до пояса. В это время один из шестерых, дежурный по лагерю, как раз приготовил обед — вермишель с тушенкой и чай.

— Савин! — негромко крикнул ему Роман. — Как там у тебя, скоро?

— Обед! Обед! — призывно ответил дежурный.

И тут из-за ближнего густого мелколесья появился лесной дед. Он шел без ружья, с линялым рюкзаком за спиной и длинным толстым посохом. Сам он был немалого роста и глядел на мир спокойными светло-голубыми глазами.

— Золото, значит, забираете, ребята? — спросил он собравшихся к обеду.

Все помолчали, вопросительно посмотрев на Романа. Роман, решив, что темнить перед таежным стариком глупо, согласился:

— Забираем, дед, совсем малость. Чего ему в скале быть?

— Садитесь с нами, — предложил Савин.

Дед уважительно присел вместе со всеми, и Савин хотел было в свободную миску положить ему общей горячей еды, издающей ароматные запахи. Но дед от еды отказался, зато подставил свою зеленую эмалированную кружку под чай. А в ответ выложил довольно свежий хлеб, аккуратно завернутый в сероватую холстину. Ребята, которые последние недели питались лишь сухарями, возликовали.

— Откуда хлеб, отец? Вроде продмага здесь не было… — удивился Роман.

— Сам пеку. Вчера как раз и испек.

— Так ты близко живешь? А что без ружья ходишь? — Ребята говорили хотя и уважительно, но все же интонация превосходства городских жителей чуть-чуть проскальзывала. Но дед ее как бы не замечал и отвечал всерьез:

— Не так, чтобы близко… А ружье мне зачем, если я вышел за корнем, зверь меня и так знает. Кто хочет — подойдет, кто не в настрое — отойдет.

Старик похлебал чай и, еще раз оглядев всех, посмотрел на скалу.

— Золота здесь много, золота мне не жалко, берите сколько унесете, если надо, — проговорил он с одобрением. — Только место это дурное. Побереглись бы вы, ребята, от него бедой пахнет. А если уж такая у вас нужда, я могу и другое какое место указать — там его, этого золота, и не столь много, но зато риску нет.

— Нет, дед, чужого нам не надо. — Роман и дальше решил говорить правду. — Мы это место давно нашли, и чего нам болтаться туда-сюда, как дерьмо в проруби.

— И то верно, — подтвердил дед, стряхнув кружку и укладывая ее в рюкзачок. — Но бедой отсюда сильно пахнет. Я сказал, вы услышали.

— Тебе, может, крупы какой отсыпать или тушенки банку? Мы через неделю уходим, запас у нас есть. Бери, пока тут, — предложил Савин и спросил у Романа: — Дадим деду?

— Если солью богаты, отсыпьте, — согласился старик, — а другого чего не надо.

Он подставил холщовый мешочек, и Савин отсыпал ему с полкило соли.

— Однако, ребята, побереглись бы вы, — еще раз предупредил он на прощание, сделал десяток легких быстрых шагов и мгновенно растворился в мелколесье.

Трое вышли из леса

Коля Савин был самым младшим в этой компании. Роману он приходился родственником, но таким дальним, что их семейная связь едва прослеживалась в виде туманного пунктирчика — что-то вроде четвероюродного племянника. Аспирант с кафедры философии, Коля был не очень могуч физически, но вынослив, как древний баобаб, и к тому же абсолютно надежен. Его надежность Роман однажды испытал на собственной голове, а также и шкуре в буквальном смысле этого слова. Как известно, многие герои, вернувшись после совершения подвигов в зоне экстремального риска, погибают в самых пустячных обстоятельствах. Магеллана, уже почти совершившего бессмертное кругосветное плавание, во время остановки на случайном островке употребили на мясо аборигены, знаменитый русский террорист Степняк-Кравчинский попал под пригородный поезд, переходя пути в предместье Лондона, а один из космонавтов умер, поскользнувшись в собственной ванне и ударившись о край затылком. Примерно такое должно было произойти и с Романом, но не случилось только по причине присутствия рядом тогдашнего десятиклассника Коли Савина.

Роман с друзьями часто отмечал первомайские выходные плаванием на надувном плоту по порожистой реке. Этих самых порогов за годы странствий он навидался множество, и, может быть, потому чувство опасности в нем притупилось. Если остальным он советовал запастись спасательными жилетами, то сам плавал всегда налегке.

Река была стремительной, могучей и бурной только две-три недели в момент половодья. Они выгружали снаряжение из машины на берегу, машину ставили во двор егерского дома, надували крепкие ярко-оранжевые корабельные спасательные плоты с высокими бортами, способные нести по двенадцать человек, и отправлялись в плавание. Перед одним местом, особенно бурливым и опасным, обычно выгружали всю женскую часть команды, которая обходила его по берегу. А мужчины — по двое на плот — в шлемах и спасательных нагрудниках, едва успевая отталкиваться длинными складными алюминиевыми веслами, мчались в кипящих и ревущих струях реки.

Здесь тоже было так до тех пор, пока у Романа не обломилось весло и он не вылетел за борт. А дальше, будь он хоть стократным чемпионом по плаванию, его все равно точно так же ломало бы, бросая, как щепку, о камни, било бы головой и обдирало кожу на теле. Шанса выжить у человека, попавшего в эти пороги, не было. Тем более без спасательного жилета и шлема, чего Роман лично для себя не признавал, хотя других обязывал надевать.

К счастью, Романа выбросило позади плота, а на Коле Савине все эти причиндалы были. Поэтому Коля в следующий миг не раздумывая прыгнул в стылую воду следом за Романом, успел обхватить его. Шлем у него сорвало при ударе о первый камень, и дальше их било вместе. Весь проход через оставшуюся часть порогов длился минуты две. Коле каким-то чудом удавалось хватать воздух, а Роман был уже в состоянии, близком к утопленнику.

Сразу после порогов река расширялась, и течение становилось плавным. Коле удалось, поддерживая голову Романа сверху, отбуксировать его до плота, который, потеряв тяжесть двух человек, пронесся через пороги с бешеной скоростью, и теперь река медленно прибивала его к берегу. Сил перебросить тело старшего родственника через высокий надутый воздухом борт у Коли уже не было, и он поддерживал в ледяной воде Романа на плаву до тех пор, пока к ним не подоспели люди со второго плота.

На этом их весеннее плавание и закончилось — обоих немедленно отвезли в сельскую больницу, которая, к счастью, была неподалеку. У Романа кроме сотрясения мозга, полученного при ударе головой о камни, оказалась сломана ключица, Коля отделался лишь множественными ушибами.

И хотя память о том неудачном плавании давно отошла в прошлое, Роман не задумываясь взял Колю в поход за золотом.

Коля к этому времени обзавелся женой и грудным ребенком. К тому же после того, как в аспирантуре стали платить стипендию, которой не хватало даже на хлеб и воду, ему постоянно приходилось перебиваться случайными приработками.

* * *

После предупреждения лесного деда о незнамо какой опасности Роман решил установить ночные дежурства. Хотя и понимал, что толку с них немного, но все же береженого сам Бог… Так как у них все было посвящено одному делу, а темнеть начинало довольно рано, особенно когда небо закрывали тучи, то они и ложились рано. Зато вставали с рассветом и сразу брались за работу. Темное время, непригодное для выбивания из горной породы золотой жилы, занимало около девяти часов. Поэтому Роман разделил дежурство на две смены: с десяти вечера до половины третьего ночи и вторая, ее назвали «собакой», — до семи утра. Утренний дежурный готовил к наступлению рассвета чай и подогревал еду, оставшуюся с ужина.

За десять дней беспрерывной работы они выбили в горе довольно основательную пещеру, и Роман считал, что дело идет к концу. Добытое золото они взвешивали вечером. Это был торжественный ритуал. Роман по старой привычке вел рабочий дневник, где особым шифром записывал цифры ежедневной добычи. Жила не истончалась, и общий вес подходил к пятнадцати килограммам. Этого было достаточно. По два с половиной кило на брата и пять кило Роману. В пересчете на баксы общая сумма тянула на энное количество баксов. Или на максимальный срок, потому что большая партия увеличивала риск. Они надеялись поработать последний день, выпив по граммулечке, проспать ночь и с утра отправиться восвояси. Роман предполагал, что они доберутся до ближайшей пристани и туристское их снаряжение ни у кого не вызовет подозрений.

* * *

Двадцать пять минут третьего Колю Савина разбудил Роман. Тот после первого толчка зашевелился в своем спальном мешке, расстегнул молнию, вылез, стараясь не шуметь, из палатки, помахал руками, чтобы окончательно проснуться, и заступил на дежурство.

Роман передал ему охотничье ружье, заряженное картечью. Документы на ружье, как и все остальные бумаги, были у них в исправности.

Ночи, особенно ближе к утру, становились холоднее, и Коля вытащил из палатки теплую куртку солдата войск НАТО, купленную в сэконд-хэнде почти задаром. Надев куртку, он сел на пенку и, привалившись спиной к сосне, поставил ружье между колен. Как ни странно, ночное дежурство Коля любил. Ему нравилось, глядя в далекое черное небо с мерцающими звездами, мечтать о тех днях, когда, сплавив золото, они обзаведутся деньгами и вернутся домой.

Он в деталях представлял, как откроет ему дверь жена Вера, а он выставит перед ней спрятанный за спиной букет дорогих роз. Она счастливо засмеется, а он, сбросив рюкзак у двери, потащит ее в комнату, и они станут целоваться как тогда, до свадьбы. А потом скажет: «Идем в магазин». И приведет ее туда, где продают самую дорогую и красивую одежду. «Выбирай все, что нравится». Верка сначала испугается, и тогда он сам поведет ее по магазину или попросит продавщицу: «Подберите моей жене все, что у вас есть — только самое красивое». Они давно уже не покупали новое и даже несколько раз не ходили в гости, оттого, что Верке было нечего надеть, да и денег на подарок хозяевам тоже не было. Верка с испугом станет допытываться, откуда столько денег. А он скажет так легко и свободно: «Заработал. Уметь надо!» Пусть даже половина заработка на это уйдет. Зато другую половину они станут тратить разумно, чтоб хватило на год, а то и на два. Сыну каждый день покупать фрукты. Себе он купит хороший компьютер, последний пентиум. А с личным компьютером человек, имеющий мозги, сейчас не пропадет. Заплатит за Интернет на год вперед, выберет ночные часы, они в два раза дешевле, и заработок сразу пойдет постоянным ручейком. С компьютером он и диссертацию быстро закончит. Небо на востоке уже посветлело, и скоро из-за горизонта должны были показаться первые солнечные лучи. Коля Савин слегка разгреб угли, чтобы добраться до мерцающих алым светом, положил бересту, несколько поленцев и повесил низко над вспыхнувшим огнем закопченный чайник. Рядышком он поставил котел с кашей, чтобы и она согревалась понемногу, и снова уселся мечтать.

Его мечтания прервал треск ломающейся невдалеке сухой ветки. Он попытался всмотреться в сторону, откуда донесся треск, но там были еще сумерки и распластывался над землей негустыми полосами туман.

Внезапно из этого сумеречного тумана выплыли две человеческие фигуры. Коля сразу вскочил и понял, что обе фигуры держат наизготовку стволы — ружья или автоматы. Одна из фигур тут же миролюбиво приложила к губам палец, улыбнулась и покачала головой.

От волнения горло Коли перехватил спазм. Все же он успел продавить крик «Тревога!», а потом, почти не целясь, выстрелил. Следом за его выстрелом прогремели два других. Подрезанный ими, он упал под сосну, рядом с которой отсидел половину ночи.

Викуля, Роман и Степа

Роман в этой жизни не доверял никому, кроме своей жены. Отдав много лет геологоразведке, самым главным качеством в человеке он считал верность. В жене своей он не ошибался — она была очень верной любовницей. Можно сказать, показательно-образцовой в своей верности. В муже она разочаровалась лет пятнадцать назад.

— Ну что за радость! — жаловалась она своему молодому дальнему родственнику Степе, такому дальнему, что степень их родства едва прослеживалась туманной черточкой в океане жизни. — Сначала уходит на полгода в свою экспедицию. А потом вернется — и даже не поласкает как следует. Не то что вы, Степочка, вы такой внимательный! А ведь женщина — как цветок, она без ласки и нежности вянет!

— Викуля, я просто удивляюсь, глядя на вас! — утешал ее родственник Степа. — Вы такая красивая, такая возвышенная, да любой мужчина был бы счастлив быть с вами рядом! Только позовите!

И она очень скоро позвала. Конечно, не любого мужчину, а этого самого дальнего родственника, который стал для нее самым близким человеком. Сначала ее слегка смущала разница в возрасте: ей тогда было двадцать пять, мужу — тридцать, а Степе — двадцать. С тех пор прошел десяток лет. Муж за все годы так ни о чем и не догадался, что тоже возмущало его жену.

— Ну такой бесчувственный! Не человек, а дерево какое-то! — говорила она тому же Степе. — Из него бы дорожные столбы делать.

Однако бросить мужа и переехать навсегда к любовнику она не решалась, хотя Степа, который давал ей при каждой встрече необходимые нежность и ласку, иногда ее звал. Ему уже давно хотелось жить полным домом, а не с приходящей украдкой женщиной. Да и своего ребенка он был не прочь заиметь. Но не рожать же его при живом муже — сколько тогда будет проблем!

Поэтому, когда она поделилась с ним мужниными планами насчет добычи золота, у него стал созревать собственный план.

Роман предвидел на своем пути немало опасностей. И на всякий случай доверил все единственному человеку — жене. Он оставил ей не только подробные копии карт, описаний маршрута, но и четкие инструкции, как действовать, если в условные дни он не подаст о себе сигнала. Эти карты и инструкции он запретил кому бы то ни было показывать. И только если выйдут сроки, а от него не будет ни телеграммы, ни звонка — вот тогда жена должна была без промедления действовать. Искать пропавшую экспедицию ей полагалось с помощью все того же Степана.

Роман знал его плохо, они встречались изредка, но жена отрекомендовала его как человека очень делового, Степан и предложил план выкупа всей партии золота, который показался вполне приемлемым. Родственник состоял при бизнесе и ездил по городу хотя и не на новом, но «БМВ». Однако осторожный Роман указал ему лишь конечную станцию своего маршрута, где они должны были в назначенные дни встретиться, не догадываясь о том, что жена уже много лет делится со Степаном всеми мыслями, и не только своими, но и мужниными. Все его инструкции, тайные карты и описания маршрута давно были им отксерены.

Поначалу Степа думал просто кинуть Романа и его команду, подсунув им на малоизвестной задрипанной станции не те доллары, и свалить от них навсегда. Но тогда пришлось бы расстаться и с женой Романа, чего он не желал. Вовлечь же ее в свою игру он тоже не хотел — а ну как, испугавшись, она бы бросилась к мужу? И тогда он решил разрубить гордиев узел противоречий простейшим путем — устранить Романа вместе с группой на подходе к станции, а для любовницы изобразить страшную историю с трагическим концом. Это было сделать легко с помощью двух-трех нанятых быков. Но потом и этот вариант отпал. И только тогда стало вызревать последнее решение.

* * *

Чтобы пристрелить спящего человека, большого ума не надо.

В Иркутске, где у компаньонов Степы были кой-какие связи по бизнесу, ему порекомендовали на работу, связанную с риском, — естественно, он не сказал, какую, — здешних быков не брать, а прямо на месте, в Бодайбо, прихватить конкретных парней.

— Там они сшиваются без работы, на любое дело пойдут, только покажи бакс.

Степан и в самом деле легко нашел парней — русского и двух эвенков. Каждому за выполнение двухнедельного задания он пообещал по тысяче зеленых бумажек с портретом. И выдал аванс в сто баксов. У одного из эвенков была своя моторная лодка. За нее Степан обязался выплатить еще двести долларов. Он мог бы обещать и больше — все эти люди тоже были обречены на устранение. Но Степану было ни к чему выделяться. К тому же в последний момент, когда он сговаривался с каждым из них по отдельности, взыграла природная жадность.

Нанятые им быки впервые увидели друг друга в качестве компаньонов лишь утром в момент отплытия. И это было правильно: оказалось, что все трое слегка враждовали между собой. Зато у них не стало возможности сговориться за его спиной и, опять же, каждый может следить за другими. О подлинной цели Степан собирался сказать лишь после того, как лодка пристанет к нужному месту на берегу. Если карта, нарисованная Романом, была верной, им после плавания вверх по течению Витима предстоял переход километров в пятьдесят посуху. Еды он захватил для своей группы с расчетом на шесть дней. Если план удастся, на обратный путь можно будет прихватить продукты золотодобытчиков.

В первый же день плавания многое пошло наперекосяк из-за того, что мотор несколько раз глох. Они были вынуждены приставать к берегу и чиниться. Причем оказалось, что второй эвенк лучше разбирается в моторах, чем хозяин лодки. В результате они потеряли день. И Степа всерьез стал бояться, что они придут к опустевшему лагерю. Поэтому, едва их лодка стала подходить к нужному квадрату, он приказал второму эвенку смотреть во все глаза на берег. И когда эвенк узрел в месте впадения речушки в Витим замаскированную чужую моторную лодку, на душе его полегчало. Они отошли назад километра на два и свою лодку замаскировали тщательнее.

Тут-то Степа и рассказал ужасающую историю о том, как некий городской мужик вместе с приятелями, надругавшись над его женой, убил ее. Все только для того, чтобы выкрасть у него из дома карту, которую потом и кровью добыл десяток лет назад Степин отец. Эти подонки долго пытали отца, надеясь отнять карту, и несчастный старик так и умер под пытками, не сказав, где спрятана карта. Потому он и нанял их троих, чтобы отомстить тем нелюдям.

Русский наемник отнесся к этому рассказу с пониманием, а по лицам эвенков догадаться, приняли ли они все сочиненное на веру, было трудно. Тем не менее они без отговорок согласились исполнить роль священных мстителей. Даже второй эвенк, который, как выяснилось уже в первый день, прежде работал учителем физики.

Степа поначалу смутился, когда, обратившись к нему со словами: «Моя будет говорить, а твоя моя слушай», тот спросил с удивлением:

— Вы так со всеми по-русски разговариваете или только со мной?

Тогда Степан заговорил с ним нормально. И эвенк — невысокий, слегка сутулый, но жилистый и с очень сильными руками, что было видно сразу, — рассказал ему про себя. До того как работать учителем физики, он, естественно, учился. И происходило это в тогдашнем Ленинграде, в Педагогическом институте. А теперь, когда детей почти не стало и школу закрыли, он был рад заработать где угодно.

После ночевки на берегу Степан показал им место, на которое они должны были выйти, следуя вдоль ручья. Первым шел один из эвенков, за ним — русский, следом снова эвенк, а последним — он сам. Так Степа хотел приучить их к тому, что он всегда будет за их спинами. Они сразу взяли хороший темп, однако несколько раз приходилось делать большие крюки, потому что ручей переходил из болота в болото. Эти крюки тоже отняли время — приходилось преодолевать буреломный лес, а главное, все довольно сильно измотались. Поэтому когда они наконец добрались до цели и Степа убедился, что лагерь не покинут, он решил дать своей команде небольшой отдых. Тем более, что открывать стрельбу вечером было опаснее. Кто-то из кандидатов на тот свет легко мог раствориться в темноте с оружием, и тогда охотник с жертвой поменялись бы местами. Он расположил всех на отдых так, чтобы подойти к лагерю в час рассвета.

Отдыхали у крохотного костерка, который каждый раз умело разводили эвенки. И тут неожиданно русский бык едва не развоевался с бывшим учителем.

Степан не понял, с чего все началось, он только услышал слова русского:

— Да ты нам спасибо скажи! Вас русские люди ложками-вилками есть научили! Дикарь и есть дикарь, как ни корми, все равно в лес смотрит!

Русский бычина сказал это эвенку-лодочнику. Но тут неожиданно встрял второй абориген.

— Чтоб ты знал, за богатство фольклора эвенков еще до революции называли французами Сибири.

Он выделялся из них своей вежливой интонацией и был похож на колхозного счетовода в материной деревне, где Степан отбыл первые десять лет своей богатой приключениями жизни.

— Это вас-то французами?! — захохотал бык. И добавил с презрением: — Да вы бы тут в своем дерьме так и купались. Тебя мать-Россия читать-писать научила, ты, француз! Технику к вам в тайгу прислали!

— Ваша техника убивает в тайге все живое. Вы украли у нас золото, нефть, загубили рыбу в наших реках! Вы сделали людей Севера бездомными бродягами. А они могли бы стать миллионерами. Почему в Кувейте каждый гражданин с рождения получает столько, что учится в лучших университетах? А вы ведете себя на нашей земле так, как конкистадоры средневековья!

Образованный эвенк словно выступал с трибуны, и Степан понял, что он становится опасным. Ему еще не хватает национальных разборок.

— Кончай базар! — лениво, но твердо скомандовал он. — Похлебали чай и на боковую. — И, почувствовав на мгновение себя комиссаром в пыльном шлеме, вдруг тоже решил сказать речь: — Завтра трудное утро. С этими суками, которые там в палатке, будем кончать. И чтоб ты, ты и ты, все эти свои национальности забыли! В Бодайбо вернетесь, там делитесь на эвенков, блин, китайцев, русских. Хоть все в евреи записывайтесь. А тут пуля не разбирает.

Сказав это, Степа громко зевнул, и зевок его стал последней командой к отбою.

Команда стрелять по выпуклостям

Стволы у них были такие: два ружья у эвенков, дряхлый «Калашников» у русского и граната у Степана. Он еще прятал на своем теле два пистолета, но об этом его гвардия не догадывалась. Пистолеты полагалось задействовать на обратном пути. По первоначальному плану все они должны были подойти к лагерю на расстояние броска, он швырял в палатку гранату, а его люди добивали оставшихся в живых.

Этот план сорвался сразу, потому что на расстояние броска гранаты подобраться не удалось. Сразу после того, как они сняли дежурного, из палатки открыли стрельбу и вывели из строя русского с автоматом. Картечь перебила ему горло, и было понятно, что жить ему осталось чуть-чуть. Стреляли откуда-то снизу и очень умело. Наконец эвенку — хозяину лодки удалось выстрелом подбить центральный шест и обрушить палатку. Только благодаря этой заминке у Степы получился бросок. А уж после взрыва гранаты добить тех, кто шевелился внутри, было делом техники.

— Стреляйте по выпуклостям! — крикнул Степа, но тут же испугался, что так они пробьют мешок с золотом. — Не-не, стойте! Сейчас я проведу с ними переговоры. Есть тут кто еще живой? — обратился он к телам, лежащим под изодранным материалом. — Я спрашиваю, живой кто есть? Вылезай! Кому повезло, тому сохраним жизнь! — стал выманивать он, точно зная, что каждого, кто выползет наружу, конец ждет один. — А кто прячется, того пристрелим.

На зов никто не откликнулся. И тогда Степа, поставив обоих эвенков наизготовку, вырвал из земли колышки, которые держали низ палатки, и стал осторожно стягивать ее на сторону. При этом он старался стоять у дерева, чтобы в случае выстрела в любой миг мог за него отклониться.

Из полуодетых людей, лежащих на земле среди разбросанных спальных мешков, рюкзаков, обуви, признаки жизни подавал только Роман.

Скрючившись и прижав левую руку к животу — видимо, туда попала ему или картечь, или осколок гранаты, — он смотрел прямо на Степу.

— А-а, так это ты! За золотом пришел? — проговорил он хрипло, и Степе показалось, что Роман приветливо улыбается. Ему даже самому невольно захотелось улыбнуться в ответ. — Чего же ты так? Или тебе моей бабы мало?

Услышав такое, Степа подумал о том, как была не права Вика, когда уверяла, что муж ни о чем не догадывается.

— Стреляй, чего смотришь-то!

Степан к этому времени успел взять с земли и повесить на плечо автомат упавшего русского.

— Сдохнете вы все вместе с этим золотом, — проговорил негромко и очень уверенно Роман и, морщась от боли, навел ружье на Степана.

Степа смотрел на него как загипнотизированный, не чувствуя сил выстрелить первым.

И тогда выстрелил эвенк. Он опередил Романа на мгновение. Этого мгновения хватило, чтобы тело Романа дернулось, а его ружье в момент выстрела повернулось градусов на тридцать. И заряд, предназначенный для Степана, всей массой влетел в лицо другого человека, стоявшего тоже с ружьем наизготовку. Этим человеком был второй эвенк, владелец лодки, рухнувший кровавым месивом вниз.

«Не зря говорили, что люди всегда попадают на выстрел», — подумал Степан отстраненно, с некоторым облегчением. Получалось, что сама судьба делает за него то, что он собирался сделать с нанятыми людьми.



Часть вторая

Женщина от Бельды

Кто бы знал, как он мечтал избавиться от своего пожизненного напарника! Но такие уж странные зигзаги давала их жизнь, что Борис Бельды оказывался постоянно рядом.

В последних классах Беневоленский стал гордостью школы, победителем олимпиад, и педагоги уверенно говорили, что он получит золотую медаль. Так бы и было. Если бы после праздника последнего звонка Борис не уговорил их прогуляться по Дворцовой набережной. Там на Миллионной они забрели в какой-то двор, сели на скамейку, и Борис достал бутылку портвейна.

Их было четверо. Борис пустил бутылку по кругу, и все пили из горла. Беневоленский, пробовавший до этого вино лишь раз в жизни, после чего у него страшно разболелась голова, здесь отхлебнул чуть-чуть, только для приличия. Ребята выпили большую часть и принялись рассказывать анекдоты, громко похохатывая. Это не понравилось кому-то из старух, выглядывавших в окно. Они вызвали наряд милиции, который прибыл на «раковой шейке» незамедлительно. Их замели в отделение, проверили адреса и отпустили по домам, даже не оштрафовав. Однако тут же сообщили в школу о задержании. Из-за этого им всем поставили четверку по поведению. Троим из компании было по фигу, а Беневоленский, получив в аттестате единственную четверку, лишился медали и права идти в вуз без экзаменов.

В те годы инженерные профессии пользовались в обществе уважением, и он поступал в Техноложку. Тем более, что у отца там был знакомый председатель приемной комиссии, который сказал:

— Заваливать не будем, но пусть готовится.

Беневоленский считал, что теперь-то расстался с Борисом Бельды навсегда. В сильном покровителе нужды больше не было. Однако оказалось, что он ошибся. Борис заявился к ним домой.

— Решил поступать вместе с тобой, — сообщил он. И тут же предложил: — У меня кадр есть один, очень нежный человечек. Хочешь попробовать? Только ей заплатить надо. Со мной-то она бесплатно, а с тобой…

Беневоленский в ответ лишь презрительно фыркнул. Со времен пионервожатой Раи девиц у него не было. Как-то так получалось, что в компаниях он всегда оказывался лишним, да к тому же силы и время уходили на погоню за золотой медалью. Оставшись один и несколько часов поборовшись с собой, он позвонил Борису:

— Где этот твой человечек? Дай телефон, может, и позвоню.

— Зачем звонить, приезжай ко мне и увидишь. Только душ прими, а то у нас горячую выключили.

Борис Бельды к тому времени уже давно переселился в отдельную хрущевку. Мать его умерла, старший брат закончил институт, закрепился в Москве и помогал им деньгами. Сестра тоже заканчивала вечерний и работала инженером на заводе в смену. Дома ее в тот день не было.

Беневоленский не мог понять, за что Бориса так любили девушки. Ему-то казалось, что, наколовшись на нагловатый взгляд его белесых глаз, услышав примитивные пошлости, которые приятель рассыпал на каждом шагу, любая девушка должна от Бориса отшатнуться. Однако в их классе почему-то происходило противоположное. Призыв, что ли, какой-то был в этом взгляде.

— О! Гарька явился — не запылился! — встретил его Бельды в этот раз. — Значит так, — зашептал он тут же в тесной прихожей. — Мне три рубля на пузырь, ей оставишь четвертной, а я вас покидаю на час. Все будет путем.

В комнате сидела, застенчиво сжавшись на стуле, интеллигентная девушка с умным лицом, которая никак не подходила под разряд шлюх.

— Знакомьтесь: Гарик, Нина. Выпейте при мне на брудершафт, и я побег! — весело распорядился Борька. — У меня тут дельце на час возникло.

Он плеснул обоим в стаканы красного вина и проследил, чтобы они чокнулись, перекрестив руки.

— Все. Теперь вы целуйтесь, как положено, а я — исчезаю.

Борис хлопнул дверью, они с Ниной медленно приблизились друг к Другу, и скоро он ощутил податливое ее тело.

Бельды был прав. Нина оказалась «очень нежным человечком». Возвращался он домой, неся в душе ее быстрый ласковый шепот. Все, что они делали друг с другом в тот час, было для него открытием, озарением. Он не сомневался, что и у нее такое было только с ним и больше ни с кем другим в мире. Они радовались, что Бельды задерживался, и никак не могли расстаться. Получив, так сказать, свое, ему вдруг захотелось просто поговорить, и тут оказалось, что она понимает каждое его слово, каждое междометие. Такая это была родственная душа. Пожалуй, более внимательных слушателей у него никогда и не было. Ему даже совестно было оставлять ей деньги, и он сунул их незаметно под телефон в прихожей.

«Вот она, родная душа! — думал он с восторгом, подходя к своему дому. — На такой девушке нужно жениться! А Бельды — понтила, у них ничего не было».

Едва он вошел, как позвонил Борис.

— Ну, как у вас прошло, все путем? Ты извини, я заболтался, пришел — ни тебя, ни ее. Так все путем, спрашиваю?

Беневоленскому не хотелось обсуждать с ним эту тему, но он все же поддался:

— Нормально.

— На мостик вставала? — поинтересовался Борька.

— Да иди ты…

— Я серьезно спрашиваю, вставала? — прилип он.

— Нет, — неохотно ответил Беневоленский, — с какой стати.

— Ну это ты ее, значит, не разжег. Со мной она всегда на мостик встает. Ладно, скажу ей, чтоб ошибку исправила. Слушай, а ты своему папашке скажи про меня, ладно? Пусть намекнет где надо, мы ж с тобой вместе поступаем.

Он так и не узнал в тот раз, врал Бельды насчет Нины или нет. Но чувство собственной второсортности при общении с этим кретином у него появлялось всегда, когда тот делился своими женщинами.

Даже жену Беневоленский не сумел найти сам. Ее привел тоже Борис Бельды. Это случилось уже после того, как они закончили институт и их пути разошлись. Но не навсегда.

Как найти миллионы

Они снова встретились в первые годы перестройки. Беневоленский уже защитился, остался на кафедре и создал научно-внедренческий кооператив. Тогда о них много писали, и его фотографии время от времени мелькали в газетах. Они разрабатывали рацпредложения и внедряли их на родственных предприятиях. За это в институт и ему лично потек недурной ручеек денег. Отца к тому времени уже не стало, приемной матери — тоже, но он неплохо зарабатывал и сам. По крайней мере считал себя вполне удачником. Молодой вузовский доцент — это не так в то время было и плохо. Тем более, что скоро ему светила докторская.

Борис Бельды вообще исчез с горизонта. Георгий Иванович знал только, что его брат неожиданно стал в Москве большой шишкой. Их случайный отец, одаривший детей столь странной фамилией, сам о том не догадываясь, оставил им ее как замечательное наследство. Он был, как оказалось, то ли нанайцем, то ли тунгусом. Вот откуда была небольшая скуластость их лиц. Так что фамилия их принадлежала к северным народностям. И при смене власти в Кремль срочно потребовался советник президента по Северу. Брат Бориса оказался в нужном месте и в нужное время, сошел за нанайца и поэтому получил важное кресло. Поначалу Беневоленский не понял, с какой стати старший брат очень скоро зафуговал младшего куда-то в Тюменскую область, в забытый Богом Ханты-Мансийск. Однако спустя год все прояснилось.

— Мелочевка все это, — барственно отмахнулся слегка ожиревший Борька, неожиданно свалившийся в Питер и отслушавший горделивые речи Беневоленского об успехах кооператива. — Хочешь масштабных денег? Иди ко мне, пока я добрый.

Он привез малосольного муксуна, Беневоленский тогда еще не страдал желудком, и под тающую во рту рыбину они обсудили очередное деловое соглашение.

Слово «приватизация» тогда уже витало в воздухе, но никто толком не знал, как это дело пойдет.

— Это будет большая панама, — объяснил Бельды. — Я создаю фонд защиты малых народностей Севера. Сам понимаешь, нефть, газ, всякое золото, никель, вольфрам, по сути, принадлежат им. Когда начнется дележка недр, наш фонд будет иметь преимущественное право на приватизацию. По особой квоте. Как раз сегодня брат уточняет детали.

Беневоленский пока плохо представлял свою роль, но слушал внимательно. Для него масштабы Борькиной игры были слегка неожиданными. От них исходил явный запах очень больших денег.

— Нужно много денег, — как бы подтвердил его ощущения Борька. — У твоего папашки наверняка была заначка. Пошарь у его знакомых. Каждому будет выдан ваучер. По нему он получает свою микродолю госсобственности. Наша задача — скупить у людей как можно больше ваучеров и взять по своей квоте недра. Деньги надо собирать уже сейчас.

В представлениях жившего прежде в нищете Борьки Беневоленский до сих пор ходил в богачах. Борька так и не научился масштабно мыслить. И та мысль о фонде была внушена ему старшим братом.

— Разве это деньги, — грустно рассмеялся Беневоленский. — Ну купим мы на них тысячу этих самых ваучеров. Даже если десять тысяч, это капля в море.

Тут-то ему и пришла в голову первая гениальная идея, если не считать институтского кооператива. Там ведь тоже приходилось постоянно крутиться. Сначала он к этой своей идее отнесся с юмором, но вдруг понял, что она вполне реальна.

— Знаю, где взять большие деньги. Смотри. Я тут придумываю свой фонд. Страховой. Твои народы переводят ко мне капиталы — мы страхуем их здоровье или какой-нибудь культурно-образовательный уровень. Усек? Это уже будут совсем другие масштабы. И ваучеров у нас будет как грязи.

— А что? Конкретная мысль! Сколько раз повторял брату, что ты — гений!

Идея оказалась столь плодотворной, что денег у них скоро стало в самом деле как грязи.

Ошалевший от внезапного богатства Борька купил первый выставленный в Москве на аукцион новенький «Линкольн». Он потянул на две-три сотни тысяч зеленых. Зачем Борису Бельды понадобился в Ханты-Мансийске «Линкольн», объяснить он не мог, но засветился тогда сильно. О его покупке написали все центральные газеты. Люди в тот год еще не привыкли к большим деньгам. Докопались они и до шутовского страхового фонда Беневоленского, снявшего хорошие сливки. Страхование культурно-образовательного уровня Ханты-Мансийского, а также Корякского и Ямало-Ненецкого округов было подвергнуто всенародному осмеянию. Старший брат Бельды превратился в жертвенного тельца и покинул за этот подвиг свое уютное кресло. Но журналисты, как всегда, успели к шапочному разбору. Бал был уже закончен. Прислуга тушила свечи, Беневоленский покупал этаж в центре Москвы и присматривал в Петербурге.

* * *

— Пора тебя женить, Гарик, — заявил в те дни Борька. — Я не позабочусь, кто о тебе позаботится? Серьезный деятель, как священник, на рауты должен являться с женой.

Сначала Борис показал ему несколько шлюшек. Но Георгий Иванович лишь брезгливо морщился. Возможно, это было наивно, но к созданию семьи он относился как к построению храма. Со священным трепетом. Забавно, что эти шлюшки перекочевывали от одного деятеля к другому, и порой Беневоленский видел их за один вечер в двух разных свитах.

Сам Георгий Иванович тайно от Бельды пользовался услугами дамы, которая присматривала за его квартирой. Но ни он, ни она никаких иллюзий не питали.

Женитьба

— Знакомьтесь: Ксения — гений обаяния и образования. Гарик — гений… — Борька на секунду задумался, в поисках подходящего слова, представляя его во время очередной тусовки, но сразу нашелся и, рассмеявшись, добавил: — Просто — гений.

Уже на другой день Беневоленский понял, что, несмотря на внезапно пришедшие к ним деньги, рядом с Ксенией они с Борькой — шушера, шантрапа. Даже он со своим папашей — профессором по мочеполовым органам.

Когда он утром заехал за ней, чтобы съездить в Комарове на залив, ей как раз позвонили из Франции, и она свободно, шутя сама и улыбаясь чьим-то шуткам, разговаривала по-французски, потом подошла другая собеседница, и Ксения так же легко заговорила с ней по-немецки, а уж с третьей перешла на английский. Беневоленский понял, что тут ему скорей всего ничего не светит.

— Простите, Гоша, это мои подруги звонили из Сотби, — извинилась она. — Ну что, кофейку на дорожку, и поехали?

По дороге в Комарове Беневоленскому удалось выяснить, что она была дочерью дипломата и последние два года обучалась на самых дорогих искусствоведческих курсах — при том самом Сотби. Правда, дипломата как раз только что отправили на пенсию, поэтому и она вернулась в свою страну.

— Теперь я обыкновенная бесприданница, — сказала она с легкой улыбкой. И взглянула прямо ему в глаза.

Что им было таиться — они, конечно, присматривались друг к другу. И нашли, что подходят.

Она была первой, кто назвал его тем странным именем «Гоша» вместо нелюбимого с детства Гарика. Новое имя она произнесла так, как будто они дружили всю жизнь. И он, словно рояль, который многие годы, затаившись, хранил свои струны в ожидании своего исполнителя, мгновенно откликнулся.

Было солнце, теплая осень, яркие листья на деревьях, легкая зыбь на голубой шири залива. Они гуляли у самой воды, пройдя почти к Репине. Там посидели около часа в недавно открывшемся ресторанчике, потом также пешком вернулись к машине. Им было друг с другом легко, приятно и интересно.

На другой день Беневоленскому полагалось срочно лететь в Женеву. Тогда это было внове, у них проходили первые контракты с иностранцами, и отменять вылет было нельзя. Утром он решился и позвонил Ксении.

— Вы, конечно, можете счесть меня самонадеянным или чересчур легкомысленным, но мой звонок слишком много для меня значит, — выговорил он приготовленные заранее фразы и почувствовал, что голос его перехватывает от волнения. — Я хочу, чтобы вы стали моей женой.

Он вспомнил «Анну Каренину», которую читал в десятом классе. Точнее, Левина, когда тот собирался сделать предложение Кити. Что-то такое Левин тогда подумал типа: «Если она откажется — застрелюсь». Теперь, ожидая ответа Ксении, он неожиданно ощутил биение в себе той же мысли.

Беневоленский был готов к любому ответу: к насмешке, неопределенно-уклончивой фразе, даже к «но я другому отдана и буду…». У них ведь ни одного поцелуя не было, разве что касания рук…

— Я согласна, Гоша. Спасибо, — произнесла Ксения просто.

Но ему показалось, что он расслышал неправильно, и тогда она повторила снова:

— Я согласна, Гошенька, стать вашей женой. А если в Женеве вы передумаете, то позвоните хотя бы. Тогда будем дружить.

Он не передумал, и уже через две недели Ксения обустраивала их новую московскую квартиру, которая теперь пустует и где он ночует лишь изредка.

* * *

«Как мало прожито, как много пережито!» — писал русский классик в девятнадцатом веке. Но фраза эта, если разобраться, актуальна в любую эпоху. И особенно она коснулась российских жителей на переломе веков.

Иногда Беневоленскому казалось, что с того вечера, когда они с Борисом Бельды пробовали на кухне свежезасоленного муксуна, прошли целые века. И свою женитьбу он тоже относил к о-очень далекому периоду — где-то рядом с фараоном Тутанхамоном.

Действом по поводу бракосочетания руководил Борис Бельды. Под него он снял Колонный зал.

— А мог бы и в Кремлевском дворце провести, — хвастался он, — да некогда с пропусками возиться.

И первые полтора года все у них было не так уж и плохо. Он мотался по своим делам, которые по-прежнему поднимались в гору. Она тоже стала раскручивать понемногу свой картинный бизнес. Ксения отыскивала мало кому известных художников, выбирала у них интересные работы, а потом выставляла в салонах за границей. На тусовках они появлялись вместе, и Беневоленский даже слегка гордился, что у него такая элегантная, аристократичная жена, с которой легко и с удовольствием беседуют западные послы. Денег он на нее не жалел, хотя порой поражался тому, как много приходится тратить женщине, чтобы всего-то навсего не казаться в обществе парией.

Все случилось, когда он однажды позвонил из машины по трубке домой. Трубки тогда только входили в российскую жизнь. Многие еще не забыли показанное по телевизорам потрясение Горбачева, когда он из Хельсинки звонил по сотовому в Москву. Георгий Иванович каким-то образом подключился в этот раз к разговору жены с Борисом Бельды.

— Какие чувства, о чем ты говоришь? — спрашивала Ксения Бориса Бельды. — Ты мог бы наслаждаться с лягушкой? — И сама же ему отвечала: — Ну вот, и я тоже.

На этих интересных фразах Беневоленский и вклинился в их разговор. И понял, что слова «падает сердце» имеют вполне реальную основу. Именно это он и почувствовал. Потому что говорили они явно о нем.

Бодро и весело продолжая беседу, они сговорились о встрече в той самой квартире, которая ему была так дорога и которой он гордился. Причем, как понял Беневоленский, это была их далеко не первая встреча.

По их расчетам, Георгий Иванович должен был находиться в воздухе, лететь в Питер. Тогда они еще пользовались Аэрофлотом. Так бы и было, если бы он сам не затянул совещание и не поменял бы рейс. А теперь отменил его вовсе.

Он приехал домой на час позже назначенной ими встречи, ему открыл охранник Евгений, и по его испуганному виду Беневоленский понял, что застанет парочку врасплох. Отстранив Евгения, он прошел по длинному коридору, увешанному картинами, которые приобретала жена на заработанные им деньги, открыл двери в личную половину, куда не входил никто из охраны, и услышал из спальни характерные стоны и придыхания.

Конечно, он мог бы стать в дверях и сказать, заставив себя непринужденно улыбнуться:

— А вот и я! Очередная картина «Не ждали».