— Конечно. Я и сама буду рада еще раз все посмотреть, — отнюдь не блестящей улыбкой ответила Соня. Мало того что ее зубы были заметно запущены из-за постперестроечных цен, да еще с полгода назад развалилась верхняя правая пластмассовая «четверка», оставив в виде унизительной улики вмурованный в сохраненный корень металлический штифт. С тех пор женщина старалась вообще не улыбаться, а в экстренных или непроизвольных, как сейчас, случаях пыталась замаскировать постыдную брешь вытягиванием верхней губы. Из-за этого улыбка становилась и вовсе клоунской, но выбора пока не имелось. Верхняя же губа, как полугорько шутила Морошкина, стала обретать форму, присущую губе экзотического тапира.

Гость, к ужасу хозяйки, сразу все понял, но никак не использовал выпавший ему козырь против сконфуженной Сони, а тотчас перевел взгляд на альбом в синей бархатной обложке, украшенной замком из желтого металла. Это был экспонат из архива их 8 «Б» класса. Он начинался с выпускной фотографии, а дальше шла хроника всех их встреч начиная с 1969 года. Соня, в общем-то, помнила расположение всех фотографий наизусть, — столько раз она, особенно в тяжелые часы своей жизни, обращалась к альбому, словно к некой святыне, неиссякаемому источнику доброй, радостной энергии.

На первые встречи приходило много ребят, но все вели себя сдержанно — они ведь были еще совсем детьми и стеснялись, да и стыдились своих чувств и мыслей.

Когда мальчишкам настало время служить в армии, их круг резко сократился — в эти два-три года собирались почти одни девчонки. На одной из таких грустных страниц рукою Киры написано: «Мальчиков в армию забрали». Лопухина не отличалась красотой, но была очень уютной и домашней, умела искренне выслушать, посочувствовав, дать совет. А на контрольных все старались сесть с Кирой рядом или хотя бы за соседнюю парту, чтобы иметь возможность у нее списывать…

Потом настала пора создания семей, и это по-своему обделило их годовщины. Некоторые одноклассники отваживались прийти со своими обретенными половинами, но за все тридцать лет никто из членов семьи, даже дети, которых некоторые одноклассники предъявили своим школьным друзьям, так и не прижился в их компании и на встречи не приходил.

Наибольший сбор происходил обычно через каждые пять, а особенно десять лет. Местом проведения торжества изначально стала квартира Ольги Дмитриевны, а когда в 1991 году она умерла, ее верный и постоянный помощник — Кира Лопухина стала собирать теперь уже совсем немногочисленные компании одноклассников в своей крохотной однокомнатной квартире. Она заботливо обзванивала каждого, предварительно отыскав кого-либо из запропастившихся друзей, сменивших телефон, фамилию, место жительства. Кира умела найти всех. Но не все приходили.

После гибели подруги Морошкина взяла на себя ответственность за архив их класса и за встречи. Жалко, конечно, что в последние годы ребят стало приходить все меньше, но это в основном из-за того, что многие сейчас не имеют регулярных или вообще каких-либо доходов и стесняются своего положения, а некоторые, увы, и своего внешнего вида, хотя для своих они были, есть и навсегда останутся теми же Таньками и Вовками. Некоторые уже давно и серьезно болеют — все-таки большинству под пятьдесят.

Взять вот хоть эту пару. Вика Следова была сегодня — она такой патриот их класса, что, несмотря на свое положение, кажется, с того света примчится на очередную встречу. А вот Артур Ревень вообще исчез. А ведь когда-то они были вместе.

Ребята поженились, когда Артур вернулся из армии. Через год у них родился сын. Они назвали его в честь директора детского дома, в котором оба воспитывались, — Борис. И все у них складывалось вроде бы благополучно, за исключением двух моментов: Артур часто и помногу пил, а Вика, пожалуй, слишком увлекалась своим творчеством. Она же — инвалид: родилась с недоразвитыми конечностями. И ей всегда хотелось быть самой красивой, изящной и обаятельной. Она много времени провела в больницах и там усердно рисовала и пела. Однако, к сожалению, для занятий изобразительным искусством и вокалом она не была награждена талантом.

Что касается Артура, то он Следову изначально просто жалел, опекал и защищал, — дети иногда бывают беспощадно злыми и жестокими. Потом он, конечно, считал ее очень одухотворенной и даже несколько загадочной.

Они так и жили: каждый своими интересами. Артур работал шофером и вообще очень увлекался автомобилями, собирался дальше учиться, поступать в Институт транспорта, участвовать в гонках — планы были большие. Вика тоже грезила консерваторией, большой сценой, сольными концертами, популярными пластинками.

На самом деле все складывалось иначе. Артур работал через день на автобусе и пил с друзьями, Вика не поднималась выше хора инвалидов и домов культуры.

Последнее время их связывал, пожалуй, только Боренька. Но когда мальчик пошел в первый класс, семья распалась. Вика объясняла уход мужа его же словами, что, мол, ему с ней не хватает разврата. А какой же, простите, разврат с тяжелым инвалидом? Об этом, наверное, надо было подумать раньше.

Вскоре после ухода Артур встретил женщину лет на восемь моложе себя, женился. Через несколько лет у них родился сын.

А Вика осталась с мальчиком, которого вырастила фактически одна. Она ведь никакой своей родни не знает. Прожила до совершеннолетия в детдоме. Только когда Вике исполнилось восемнадцать лет, ей дали как инвалиду однокомнатную квартиру в новом доме на Среднем проспекте. Там они и встречались с Артуром, потому что до армии он жил в общежитии. А комнату получил только тогда, когда отслужил и вернулся.

Как только ребята поженились, стали подыскивать варианты соединения своей площади. Нашли двухкомнатную квартиру в старом центре. Вика так и живет в ней с Боренькой. В отношении жилья Артур поступил вполне по-мужски. Правда, он уже работал тогда водителем в Горисполкоме и, женившись вторично, смог получить на семью двухкомнатную квартиру в новостройках. А до тех пор жил у своей новой жены в общежитии. Она ведь приезжая.

Одноклассники не одобряли Артура за его отношение к сыну: он почему-то почти не навещал его, а когда мальчику исполнилось десять лет, вообще перестал приходить. Его каждый раз оповещали и о встречах класса, но он, как развелся с Викой, так ни разу больше и не появился. А Вику постоянно просили прийти с Боренькой, надеясь — вдруг Артур отважится повидать школьных друзей да и посмотрит, какой у него сынишка вырос.

Кто-то из ребят рассказывал, что как-то встретил Артура и тот жаловался на неожиданные сложные проблемы. Говорили даже, что он чуть ли не в бомжа превратился. Но в любом случае жалко, что Ревень не вспомнил про них, его одноклассников, которые, наверное, общими силами помогли бы ему разрешить по крайней мере хоть часть нахлынувших проблем.

А Следова стала в последние годы со странностями: она устроила у себя в квартире гостиницу для потерянных животных. Возможно, это составляет ее дополнительный заработок, но мыслимое ли дело держать в квартире несколько десятков собак и кошек? И это при том, что Вика почти не выходит из квартиры. То есть она с ними практически не гуляет. Часть из них сидит в клетках, часть разгуливает по квартире. Можно себе представить, что там творится и какой стоит запах!

* * *

Морошкина вдруг со смущением заметила, что определенно рассказывает гостю совсем не о том, что его интересует и за чем он явился к ней этой весенней ночью. Она даже рассердилась на себя за свою недогадливость и, как следствие, совершенно дурацкое поведение, но тут же подумала, что ее затмение все-таки связано с визитом этого странного и не по годам посеребренного человека — так уж он на нее подействовал, что она начала без умолку болтать о Вике и об Артуре, а не о Кире, а он ведь по крайней мере пару раз дал ей понять, что его привел сюда интерес к Лопухиной. Как же ей теперь все исправить, чтобы он не обиделся и не счел ее полной идиоткой?

Софья резко перешла на историю семьи Лопухиных, довольно быстро дошла до их «Б» класса и с любопытством заметила про себя, что теперь они, кажется, поменялись с худощавым гостем местами, — уже он пребывал в полугипнотическом состоянии и отмечал размеренными кивками вехи ее эпоса о жизни и смерти Киры. Кстати, она слышала в гувэдэшных кругах о том, что не так давно убийцы Лопухиной сами один за другим стали жертвами чьих-то рук. Конечно, трудно сказать, связаны ли их смерти между собой и тем более с Кирой, но им, безусловно, воздалось вполне по заслугам. Движениями головы Лев словно подтверждал правильность собственных наблюдений за судьбой Лопухиной и всеми причастными к ней лицами.

Когда повесть Морошкиной была исчерпана, гость со свойственной ему непредсказуемостью пригласил ее на ночную прогулку. Женщина тотчас подумала о том, что утром, через каких-то шесть часов, ей на работу, а если они действительно отправятся бродить по городу, то поспать ей нынче уже вряд ли придется. Не могла она обойтись и без мыслей о том, кто, вообще-то, на самом деле этот седовласый господин? Не пришел ли на нее, шутки ради, посмотреть сам Людоед Питерский? В то же время в женщине пугающе скоро развивалось увлечение этим человеком, назвавшимся, возможно, присвоенным тут же на ее лестничной площадке именем. Ей очень хотелось пойти со своим странным знакомым, каким-то образом о нем позаботиться, подчиниться его воле. Может быть, это с ней из-за, мягко говоря, нерегулярной половой жизни, из-за того, что она уже почти отвыкла от мужского внимания и ласк?

Софья подумала о том, что сын вернется с работы только утром и у нее, в общем-то, нет помех для очередной (причем совсем не частой) попытки разнообразить свою личную жизнь, которая, между прочим, уже многие годы (как не хочется даже себе в этом сознаваться!) является едва ли не образцом воздержания от плотских утех. Она только попросила гостя подождать, пока переоденется. Выходя, женщина успела заметить, что Лев встал, еще раз, но уже достаточно бегло осмотрелся и подошел к окну, где продолжал гордиться своей недолгой красой букет кремовых роз, присланный, в чем она теперь уже не сомневалась, не кем иным, как этим улыбчивым, но осторожным мужчиной, букет, за который она его, кстати, еще до сих пор не поблагодарила.

Софья закрыла за собой дверь и не увидела того, как Лев пристально взглянул на свой дар, молниеносным движением тонких, но необычайно сильных пальцев осторожно зафиксировал стебель одной из красавиц и извлек из сердцевины цветка крохотный темный предмет, благодаря которому прослушал и записал всю сегодняшнюю встречу выпускников 8 «Б» класса и даже свой собственный визит.

* * *

Морошкина стояла в ванной у зеркала и оценивала — пригодна ли ее внешность для ночных развлечений: прическа не развалилась, тушь — на месте, помада — тоже, нос и лоб не блестят. Наверное, надо слегка пшикнуть дезодорантом под мышки, а духами освежить шею.

Давно ли она вот так же суетилась перед встречей с Ваней Ремневым? И чем все это кончилось? Чего она в итоге добилась? И что теперь с бедным парнем творится? Разве не правильно ей мать-покойница повторяла: надо менять характер! А как Ванечка с ней гениально простился?!



Мне больше нечего добавить:
Я просто молча удалюсь,
Но от любви своей избавить
Я никогда не поклянусь.



Глава 10. Хозяйка потеряшек

— Спасибо тебе, Ангелок, за доставку. — Следова оперлась на руку, заботливо подставленную Шмель, и, бурно вздыхая, высвобождала свое малопослушное тело из уютного салона золотой «десятки», припаркованной прямо у ее подъезда.

— А ты ко мне не зайдешь? — Инвалидка гостеприимно улыбнулась. — Ты не бойся, мои зверушки не кусачие.

— Я не боюсь, Вика, у меня просто на шерсть аллергия. — Шмель слукавила, потому что на самом деле имела другие причины для отказа посетить гостиницу для потеряшек.

— Ну так ты только на них посмотришь, и все. А если тебе кто приглянется — бери на здоровье! Это ведь святое дело — спасти своего меньшого брата. — Проявляя свое обычное, характерное для детдомовцев, а тем более для инвалидов гостеприимство, Следова искренне не понимала отказа своей одноклассницы. Это ведь так радостно и приятно — общаться со зверьем, ощущать привязанность и ласку четвероногих. — Привезешь щенка или котенка в свой приют, знаешь, как ребятишки обрадуются, — шуму будет на всю ночь!

— Да у нас шуму и без того, хоть пробки в уши забивай! — Стоя в парадной, Шмель невольно принюхивалась к миазмам, исходящим от квартиры Следовой. — Я тебе, Вика, как-нибудь фотокамеру передам, ты на нее своих зверушек наснимаешь, вот я с ними заочно и познакомлюсь, ладно?

— Ну как хочешь, Ангелок, а то постой здесь, только двери на улицу прикрой. Я к тебе выпущу тех, которые посмирнее, ты хоть так с ними повидаешься. — Следова боком поднималась по ступенькам, с трудом штурмуя свой бельэтаж. — Я сама только недавно поняла, что в них прячутся людские души. Еще не знаю, правда, как все это происходит, да и что дальше бывает, но, представляешь, я в некоторых буквально узнаю кого-то из умерших. У меня один кот — просто наш врач-анестезиолог: я его по имени-отчеству окликаю, так он от этого сразу смущается, а вот ответить и объяснить свое положение не может. А птичка есть, канареечка без лапки, так прямо одна дама из собеса. Она меня раньше недолюбливала, а теперь, когда в пернатую переселилась, из моих рук ест.

Шмель не раз поражало то, как Вика умудрялась запоминать всех врачей, медсестер, санитарок, воспитателей и других больных. Со многими она заводила знакомства, переходящие порой в приятные отношения, а иногда — в дружбу. Самое трогательное было то, что большинство из них, в особенности инвалиды, несмотря на собственную трудную, особенно в постсоветское время, судьбу, всегда интересовались положением своих друзей и в случае надобности старались прийти на выручку. К сожалению, за последние годы они привыкли встречать друг друга в основном на чьих-либо похоронах.

Мир инвалидов был особенным миром. Хоть они и различались на слепых, глухих, немых, опорников, инвалидов с детства и травматиков, полиомиелитиков, сердечников, диабетиков, бывших военнослужащих и многих других, их объединяло одно — все они становились лицами с «ограниченными возможностями», объединенными в «социально уязвимые слои населения». За этими большинству безразличными формулировками стояли жизни миллионов граждан некогда огромной и могучей страны, заботившейся о своих калеках, что многих из них даже несколько раздражало и казалось назойливым…

Следова столь упорно старалась заманить подругу в свое жилье, потому что не знала, как после двадцатипятилетия их 8 «Б» Ангелину, опрометчиво рискнувшую навестить Викторию, мучительно тошнило на лестнице под несмолкаемый собачий лай, рвущийся сквозь закрытую дверь.

Шмель безнадежно силилась отделаться от отвратительного запаха несколько недель. Вонь мерещилась ей в самых неожиданных и безобидных местах. Истязая себя, Ангелина вспоминала о том, как вошла в тот день к своей чудаковатой однокласснице и уже на лестнице учуяла отталкивающий дух, но все же продолжала движение и достигла дверей квартиры. Здесь она почувствовала, как ее внутренности подобрались, словно спринтер перед ответственным стартом. Вместо того чтобы тотчас уйти, Шмель все же дернула за железную ручку звонка, торчащую из углубления в стене, наверное, с дореволюционных времен.

Звериный гам в ответ на колокольную россыпь звонка повысился от обычного бытового тявканья до неистового лая. Ангелина засомневалась в том, расслышала ли Вика звонок, и минуты через две вновь дернула за прохладную ручку, похожую на те, что висели раньше в старом фонде на сливных бачках.

Несколько приунывший лай обрел прежнюю интенсивность, а сквозь дверные щели донеслось нервозно-игривое сопение любопытных животных и их лихорадочное царапанье. Через некоторое время замок несколько раз лязгнул, и дверь не спеша стала отворяться, как вдруг резко распахнулась благодаря нетерпеливым лапам и носам истомившихся потеряшек.

В этот момент, еще не вступив в квартиру, Шмель осознала явное превышение предельно допустимого для ее организма уровня вони и спасительно закрыла нос и рот ладонью. Благодаря маневру она на какое-то время оказалась защищена ароматом собственной кожи, который всегда приводил ее в романтическое возбуждение.

Остолбенев от вони и вида пары десятков собачьих и кошачьих морд, изучавших ее разноцветными глазами, Ангелина не сразу поняла, где же в этом параде животных скрывается ее подруга? Вообще-то, Вика вроде бы даже с ней поздоровалась, но вот откуда? Ах ты, Господи! Шмель различила перед собой вместо Викиного лица ее зад, Который продолжал двигаться к дверному проему.

— Кто там? Что вы хотите? У меня на все есть разрешения. Я — инвалид с нерабочей группой! — командно отчитывалась хозяйка. — Да тихо вы, ребята! Ну, нагнитесь, я же по ногам не понимаю!

Только тут гостья сообразила, что инвалидка из каких-то соображений или по необходимости передвигается задом наперед. Ангелина начала складываться пополам, словно на уроках физкультуры, когда во время гимнастики учитель требовал дотянуться пальцами рук до пальцев ног. Приближаясь к этому положению, Шмель встретила пунцовое лицо Следовой.

Не закончив упражнения, Ангелина все-таки не выдержала миазмов и, ощутив рвотные спазмы, метнулась к выходу. Стоя на лестнице, женщина старалась не испачкать свою одежду — ведь ей сегодня предстоит встреча с одноклассниками! А Вика?! Ей придется вызвать такси.

* * *

Так и не зазвав Ангелину, Вика вынуждена была с ней проститься и приблизилась к своим дверям в одиночестве, Ее любимцы уже в полное горло оповещали весь дом о возвращении долгожданной хозяйки. А какая радость была и моментах этих встреч для самой Следовой! Ведь эти разномастные зверушки с человеческими душами действительно ждали ее, думали о ней, скучали!

Главной опасностью для Вики было падение из-за оглушительного натиска четвероногих. Чтобы избежать приветственной атаки, она заранее запасалась чем-либо съедобным и достаточно привлекательным для животных и перед открытием дверей разбрасывала на лестничной площадке свою немудреную приманку. Впрочем, особо преданные ей потеряшки успевали схватить корм, допрыгнуть до тревожно-счастливого лица своей повелительницы и снова обратиться к объедкам.

Следова, подобно многим инвалидам и другим людям с ограниченными возможностями, любила животных. Они радовали ее своей неиссякаемой энергией, грациозностью движений, детской радостью бытия. Наиболее неприхотливыми и приятными в общении оказывались собаки и кошки, хотя последние редко радовали хозяйку своей благодарностью за пищу и кров.

Виктория вполне подтверждала собою мысль о том, что людям, особенно ущербным, свойственно приближать к себе тех, кому тяжелее живется на белом свете, чем им самим. Об этих нуждающихся в еде, жилье, уходе можно не только заботиться, ими еще можно управлять, над ними можно властвовать — они ведь частично, а иногда и полностью зависят от тебя!..

Соседи стали называть квартиру Следовой «Викиным ковчегом», после того как там собралось десятка два собак и не менее того кошек. В лучшие времена Виктория держала по паре животных, но, когда люди стали нищать и оказались не в состоянии содержать не только своих питомцев, но даже себя, Следова начала давать приют беспризорным зверюшкам.

Виктория Ивановна помнила историю каждого из своих питомцев. Зная, что Сороконожка, как звали Следову в округе, проявляет беспримерное в ее положении милосердие, соседи, особенно старики и дети, начали поставлять в «цирк» все живое, нуждающееся, по их разумению, в еде и пристанище.

Когда Виктория сквозь лай, мяуканье и птичьи трели различала стук во входную дверь, то с неподдельным интересом и даже азартом гадала, что за Божью тварь ей доставили. Из опыта прошлых «гостинцев» Следова знала, что это может быть не только собака или кошка, но птица, морская свинка, еж или даже змея.

Животные, особенно недавно приведенные, содержались в вольерах, полученных Следовой не только от людей, сочувствующих ее самаритянству, но и от общества поддержки бездомных и потерянных животных «Каштанка». Всего же зарешеченных жилищ только для собак в квартире насчитывалось ровно два десятка.

«Каштанка» выделяла Виктории помимо клеток еще и корма, витамины и лекарства для животных. Кое-что приносили и добрые люди. В целом это выглядело только как поддержка, так что основные траты шли из пенсии Следовой и невысоких и нерегулярных доходов ее сына Бориса. Раньше Виктория Ивановна выбиралась в город, аж на Невский проспект, где принимала, как она выражалась, добровольные взносы на наших меньших братьев. Для этих вояжей у нее имелся даже специально изготовленный наряд — ватный больничный халат с нашитыми на нем шестью карманами, из которых высовывались любопытные собачьи мордочки.

Если Следова ехала на своей знаменитой коляске, подаренной ей через сына врачом-педиатром Федором Бороной, мужем ее одноклассницы Зины Подопечной, то ее непременно сопровождали крикливые эскадрильи чаек, ворон, голубей, галок, воробьев и даже уток. Инвалидка потчевала пернатых объедками из полиэтиленовых мешков, которые для нее оставляли в ресторане «Косатка» и в нескольких круглосуточных заведениях, находившихся на пути ее следования.

Обычно Виктория ехала через мост Лейтенанта Шмидта, площадь Труда и узкие центральные улочки до Фонтанки, а там уже напрямую — до пересечения с Невским проспектом. Здесь, под окнами «Книжной лавки писателей», Следова останавливалась и ставила перед собой жестяную банку из-под консервов сэвовской венгерской фирмы «Глобус», после чего предавалась мечтам о создании острова домашних животных, куда можно будет собрать всех обездоленных тварей, когда-то прирученных людьми, а теперь столь бесчеловечно преданных.

Виктория Ивановна со своими питомцами удивительно живописно вкомпоновалась в картину городского центра и стала героем СМИ. Около «Лавки писателей» начали останавливаться экскурсионные автобусы, но не для того чтобы запустить туристов в магазин, а чтобы заснять женщину в окружении десятка собак…

До тех пор пока Следова сохраняла способность самостоятельно выбираться на улицу, животные вдохновляли ее своей резвостью и бурными играми во дворе дома. Женщина даже ощущала резвых питомцев некоторым продолжением собственного беспомощного в передвижении тела. После очередного и очень болезненного падения на лестнице в девяносто шестом году Виктория Ивановна уже не решалась в одиночку покидать свое жилье и выпускала наиболее дисциплинированных зверей на самостоятельные прогулки. Впрочем, и это, по мнению Следовой, вскоре стало невозможным.

Однажды Виктория Ивановна увидела в кухонное окно, как средь бела дня, у всех на виду двое скверно сохранившихся мужчин копошились в помойке. В руке у одного, одетого в рваный морской бушлат, была палка с длинным гвоздем на конце, которой он тыкал во что-то скрытое от взгляда высокими стенками мусорного бака. Другой, с полиэтиленовым мешком на голове, был оснащен детскими грабельками, которыми просеивал различные отбросы. Внезапно тот, что напоминал революционного матроса, стащил что-то со своего щупа, поднес вплотную к лицу, понюхал, то ли проверяя степень несвежести, то ли наслаждаясь помоечным духом, и стал быстро есть.

Нищие и, очевидно, бездомные долго обследовали помойку, а Виктория все это время наблюдала за пришельцами сквозь немытое, загаженное с внешней стороны птицами стекло и думала, до чего же трудной и жестокой становится жизнь. Действительно, когда же такое можно было себе представить, чтобы зрелые, некалеченые мужики в мусоре себе пропитание искали? Да и ущербные раньше-то у церквей обычно клянчили — им и того хватало, что люди добрые подадут. Жилье было святым делом. Если уж и выселяли, то совсем отпетых. Лекарства копейки стоили, а кому и бесплатно выдавались. Да, куда мы попали, прямо на другую планету какую-то!

Следова и раньше, как она считала, улавливала различные, часто непонятные даже столь образованным врачам в ее «родных» больницах знаки и сигналы, выраженные в неожиданно попавшихся на глаза предметах, кем-то, даже невидимым в тот момент, произнесенными фразами, а то и знаменательными сновидениями. Бывало и так, что Ника постигала иную людскую сущность, также, к сожалению, не видимую другим. Она знавала людей-насекомых, людей-цветов, даже людей-деревьев. Эти же охотники за помоями сразу предстали перед женщиной как люди-полки.

Глава 11. Ушедшие в бега

— Бог, я верю, что ты есть. Это ведь ты создал землю, солнце, меня. Я не сержусь на то, что ты меня сделал таким. Меня много обижают и мучают. Я не хочу оставаться собой! Лучше — умереть! Бог, я умоляю тебя, убей меня или измени! Сделай так, чтобы я стал таким, как все. Пусть я буду некрасивый, хромой, придурочный, все равно какой, но другой — не этот. За это я согласен умереть молодым. Пусть через пять лет. Мне все равно. Я сейчас усну, а утром пусть все будет, как я прошу. Спасибо, Бог!

Костя в очередной раз оказался в психушке и снова привычно завершал свое ежевечернее обращение к Богу.

Порошки и таблетки, которые с особой щедростью заставляли принимать его и остальных детей именно вечером, по местному поверью, теряли свою отупляющую колдовскую силу, стоило лишь вдогонку влить в себя пять-шесть стаканов воды. Убедив себя в чудодейственности водяного рецепта, мальчишки искали повод для похода из палаты в санузел. Тот, кому это удавалось, возвращался с влажными губами и победоносной улыбкой.

Костя Кумиров никогда не пытался избежать или ослабить действие снотворных препаратов. Наоборот, он старался ускорить приход ночных миражей. Костя любил ночь потому, что в это время на него никто не смотрел, а если и таращился, то все равно не видел, во всяком случае, не мог различить его лицо. Кумиров давно научился распознавать то, что испытывают другие, когда Костя попадается им на глаза. У одних его вид вызывал испуг, даже ужас, у других — неприязнь, вплоть до отвращения. Были и те немногие, кто разглядывал мальчика с сочувствием. Но всех этих свидетелей его проклятия роднило одно — любопытство. И за это Кумиров ненавидел их всех и часто представлял себе, как все те, кто на него посмотрел, слепнут или даже погибают, причем в жутких муках, корчась и вопя. Он же с улыбкой смотрит на них и, наверное, просто молчит, а иногда даже спасает симпатичных девчонок и мальчишек.

Несмотря на привычку становиться объектом внимания встречных взглядов, Костя старался их избегать. Он даже решил, что если Бог все-таки не изменит его внешность, то у мальчика останется один-единственный выход — стать невидимкой.

Кумиров столь часто и подолгу мечтал о своей постоянной или хотя бы временной прозрачности, что иногда ему казалось, будто он уже добился своей фантастической цели. Чтобы убедиться в своем новом свойстве, мальчику было необходимо оказаться на людях. Но это представлялось невозможным сейчас, когда он снова заточен в гурдом.

Мечта о невидимости была давней и постоянной, благодаря ей одним из любимых книжных кумировских героев стал Человек-невидимка. Мальчик считал невидимку даже своим старшим другом, а в будущем (может быть, завтра?) — благородным заступником. Костя часто общался с невидимкой. Он разговаривал с ним не только про себя, но и вслух, что вызывало очередной поток издевок от окружающих.

Мальчик был уверен, что однажды его незримый друг сослужит для него великую службу: посвятит его в клан невидимок. Кумиров представлял себе их совместную судьбу достаточно просто: он рассказывает о себе в подробном письме и в конце соглашается на любые эксперименты над собой. Невидимка, конечно же, откликается и прилетает на самолете в Питер. Костя встречает гостя в аэропорту.

— Вряд ли случится так, — горько ухмылялся мальчик, — что он меня не узнает.

Здесь же, прямо у трапа, Кумиров попросит у своего друга волшебную таблетку.

Кумиров познакомился со своим всемогущим другом па желтых, потрепанных страницах сборника фантастики со штампом библиотеки детской психбольницы, где бывал часто и подолгу. Первый раз он попал сюда в семилетнем возрасте, после того как сбежал из интерната. А в интернат его сдали родители. Они его не любили, стеснялись и даже не считали своим ребенком.

* * *

В семье Кумировых существовало несколько версий относительно Костиного происхождения и причин такого облика. По одной из них в роддоме то ли по ошибке, то ли за взятку подменили новорожденного. Родители якобы даже судились с роддомом (или только собирались подавать на кого-то заявление?).

К сожалению, все попытки добиться торжества справедливости оказывались безуспешными. А мальца-то жалко! Ну кому он, по правде, такой нужен? Вот и взвалили на себя крест.

Мать Кости, Клеопатра Зиновьевна Кумирова, рассказывала еще и о том, что в момент ее первого обращения в женскую консультацию после долгожданного зачатия (уж очень хотелось второго ребенка) ей предложили участие в безобидном, как клялись медики, эксперименте по формированию гениев в материнской утробе. Много было говорено о необходимости и грандиозности этого нового слова в деторождении. Клеопатра, будучи сама медиком, не могла не откликнуться на призыв своих коллег. Да это, в общем-то, было достаточно почетно — оказаться избранной для совершения некоего открытия.

Конечно, дело прошлое, но не обошлось и без чувства лести — ведь к ней обращались столь высокие авторитеты медицины, о контактах с которыми она когда-то даже и не смела мечтать. Единственное, о чем просили эти влиятельные люди, — написать для бюрократических нужд расписку о том, что испытуемая согласна на эксперимент и при любом его исходе никаких претензий к ученым никогда не предъявит.

Практическая часть эксперимента состояла в необходимости глотать два раза в день капсулу фиолетового цвета размером с обыкновенную фасолину. «Это абсолютно безвредно», — убедительно произнес в ответ на вопросительный взгляд Кумировой знаменитый профессор и в доказательство своих слов сам проглотил одну за другой три блестящие капсулы.

Когда рентген показал, что у Клеопатры — мальчик, она очень обрадовалась, потому что, по правде, не очень хотела девочку. Женщина продолжала сама требовательно наблюдать за своей беременностью. Тем более что она у Кумировой была уже второй, не считая аборта, сделанного до рождения первого сына.

Последнюю капсулу Клеопатра Зиновьевна проглотила на седьмом месяце. Через два дня у нее начались схватки. Околоплодные воды отошли, можно сказать, мгновенно. Кумирова вроде бы уже готова была родить своего малыша, но чувствовала, что он слишком велик и ей не обойтись без оперативного вмешательства.

— Мамочка, придется делать кесарево! — услышала Клеопатра голос акушерки. — Будем?

— Будем, — ответила Кумирова и в очередной раз закусила до крови губы.

Когда все было сделано и роженица услышала возмущенный писк своего чада, то попросила показать ей мальчика.

— Давайте, милая, потом? — услышала Кумирова все тот же голос.

— Сейчас! — потребовала Клеопатра, почувствовав но всем происходящем какое-то напряжение и неудобство.

— Ваш пельмень, сами лепили, — грубым, извиняющимся голосом произнесла акушерка. — А что мы его достали, так это наша работа.

То, что предстало взору Кумировой, вызвало у нее глубочайший шок и желание кануть в небытие вместе со своим сыном.

— За что? — вымолвила женщина и потеряла сознание.

Отец Кости, Игорь Семенович Кумиров, объяснял облик своего младшего сына тем, что сам он, будучи активным диссидентом и перестройщиком (несмотря на солидный стаж в КПСС), подвергся в былые годы не только жесточайшим репрессиям, но и стал жертвой облучения радионуклидами.

* * *

Постоянным изнурительным чувством Кости Кумирова была зависть: ведь даже полные идиоты, населяющие вместе с ним (нормальным, умным, умеющим читать и писать, любящим книги) психбольницу, даже они — его соседи по надзорной палате — представали по сравнению с Костей сказочными принцами. Он же…

Когда Кумиров пытался определить, что же в его облике самое уродливое, то терялся, потому что уродливым было все. Лицо и тело его покрывали темно-бурые пятна, поросшие завитками жесткой шерсти. Роговица глаз имела разный окрас: левая — бледно-зеленая, бутылочного цвета, правая — желто-оранжевая, словно фанта. Резцы и клыки во рту были звериными, а руки — четырехпалыми, причем пальцы срослись попарно, образуя подобие диковинной клешни. И в довершение всего перед особо любопытствующими Кумиров мог похвастаться миниатюрным хвостиком, вполне естественно произраставшим из копчика.

Костя завидовал местным идиотам не только за их внешность, иногда даже вполне привлекательную и благообразную, но и за то, что они ничего (или почти ничего) не соображают и предаются сладостным видениям в неведомом для разумного человека мире, выдавая свое блаженство расслабленной полуулыбкой.

Двумя другими постоянными спутниками Кости были чувства ненависти и обожания по отношению к другим, относительно нормальным по сравнению с идиотами мальчикам, особенно старшим, а на отделении дети содержались до шестнадцати, а то и до восемнадцати лет.

Ненависть вспыхивала в Косте, когда над ним начинали издеваться. В этой части постоянно отличался среди прочих садюг Колька Махлаткин, или Лохматка, как его с риском для себя обзывали младшие ребята.

Под разными, иногда очень хитроумными, предлогами Лохматка проникал в надзорную палату, где беспощадно и с упоением истязал идиотов. На свою беду, в надзорной палате проживал и Кумиров, или Мутант, как его звали и здесь, и в интернате. Самое досадное состояло в том, что Костю поместили в надзорку ради относительного облегчения его злой судьбы.

Чаше всего Колька добивался доступа в надзорку для наведения порядка, например, во время тихого часа или после отбоя. Конечно, это было вовсе не обязательно, поскольку здешние обитатели и так постоянно находились и наркотическом оцепенении из-за ежедневно, а то и ежечасно потребляемых препаратов. У Махлаткина, как догадывался Кумиров, в больнице имелись свои единомышленники и покровители. Например, раньше ему помогал один из дежурных медбратьев, дядя Гриша: он не только неизменно впускал Лохматку в надзорку, когда дежурил, но и наблюдал за происходящим сквозь процарапанную в белой краске дверного стекла дырочку. Правда, в эго свое пребывание в психушке Костя его ни разу не видел — поговаривали, что с ним что-то сделали, может быть, даже убили.

Если очередь доходила до Кости, то он пытался избегнуть своей участи, забивался под кровать, скалился и старался укусить Махлаткина, но тот, старший по возрасту, более сильный и невероятно проворный, хватал Кумирова за волосы или за ухо, доставляя нестерпимую боль, и извлекал наружу.

— Ты — моя собака, понял, грязь?! — командовал Колька, и Костя совсем не понарошку начинал ощущать себя животным, подползал к улыбающемуся хозяину и, ненавидя себя, начинал его обожать, готовый вылизывать ноги не знающему жалости мучителю.

Иногда с Махлаткиным начинали твориться странные вещи. Замучив кого-нибудь до обморочного состояния, он вдруг и сам начинал всхлипывать, валился перед затравленной жертвой на колени и слезно молил себя ударить, избить, изувечить, даже лишить жизни.

— Что, Мутант, кишка тонка? — вопил Колька, словно подзуживаемый воспаленным глазом дяди Гриши, оценивающим сцену из-за застекленной двери. — Схвати меня за горло и не выпускай! Или подушку мне навали на рыло, как я вам делаю, и не отнимай, пока я рыпаться не перестану.

Кумиров, однако, не мог поднять руку на своего господина, а только с рабской страстью всматривался в его нависшее лицо.

* * *

И кто бы мог угадать, что сегодня утром именно Колька предложит Косте побег.

— Ты будешь моим заложником! Понял, Квазимодо? У тебя батяня крутой — сколько он за твою задницу баксов отвалит? На штуку не пожидится? Я ему сегодня позвоню и скажу, что тебя Людоед Питерский выкрал, и если он до ночи выкуп не привезет, то к утру из тебя сто банок тушенки будет сделано. Как ты думаешь, хватит тебя на сто банок? — Махлаткин все время хохотал, и Кумиров не понимал — шутит он или говорит всерьез.

А до чего он все ловко устроил! Оказывается, еще во время дежурств дяди Гриши Колька своровал у санитара по одному все ключи: и от дверей надзорки, и от выхода из отделения на черную лестницу, и даже — от дверей во двор. И вот, когда все улеглись, а дежурные ушли пить чай, мальчики прошмыгнули по коридору и были таковы.

А после побега Махлаткин Костю бросил. Притащил к метро «Пионерская», где много безнадзора тусуется, а сам слинял. Правда, сказал: — Жди, я, наверное, вернусь и принесу пожрать, а завтра тебя в зоопарк продам.

Глава 12. Не подавай надежд безмолвных…

Согласившись на предложение Льва (придется ей уж так его называть!), Софья никак не ожидала, что он пригласит ее прокатиться на знаменитом пиратском корабле — паруснике-ресторане «Норд», оснащенном двигателем и курсирующем с самого начала навигации по судоходным рекам города. Особенность судна состояла в искусно созданном интерьере, имитирующем вид недавнего подъема со дна морского после затопления в отчаянном бою. На палубах валялись трупы пиратов и моряков неведомого истории королевства, оружие и морские твари. Персонал, обслуживающий заведение, был загримирован под утопленников, и это придавало ресторану особую пикантность.

Как только Софья увидела, какую сумму Лев небрежно отдает улыбающемуся кассиру, то чуть было не взвизгнула и не схватила его за руку, чтобы остановить щедрого ночного гостя от столь безумных трат. До сих пор Морошкина лишь с любопытством поглядывала на парусник под черным флагом, иногда, как несбыточная греза, скользящий мимо ее окон. Не то чтобы она мечтала побывать в плавучем ресторане — главная радость, наверное, состояла бы в обладании подобной возможностью, допустим, всего лишь один раз в месяц, после получки, прийти сюда с близким тебе человеком (она ведь имеет на это право!) и провести здесь беззаботные два-три часа.

Они уселись в неожиданно удобные кресла-осьминоги. Любезный пират запалил для них свечу и предложил ознакомиться с меню, начертанном на папирусе. Морошкина с невольным испугом взглянула на цены и со словами: «Мне просто чего-нибудь попить, ну кофе, наверное…» — передала своему невозмутимому кавалеру. Пока Лев изучал меню, она украдкой поглядывала на его лицо, которое производило на нее впечатление несколько ненатурального, то ли обмороженного, то ли загримированного, как у всей здешней обслуги. Впрочем, это означало, что у Льва, так же как у них, скрыто под слоями грима свое, настоящее лицо, которое она когда-нибудь, Бог даст, все же увидит.

В целом облик нового знакомого производил на Соню довольно сложное впечатление. Порой чувствовалось, что он находится не здесь, причем по его серьезному, но равнодушному лицу было невозможно определить, где он в данный момент обитает. В то же время оттуда, куда он все-таки забрел, мужчина неусыпно следит за тем, что происходит здесь, в ресторане. Иногда спутник казался ей не совсем живым, каким-то механическим, что ли. Морошкиной приходилось бывать в моргах, и она очень хорошо помнила исходящую от трупа холодную и подавляющую волну небытия, когда тело — здесь, а жизни в нем, души — нет. Лев, при всем его необычном обаянии, излучал нечто подобное.

— Я пробуду в городе дня три и снова исчезну неизвестно насколько: такой уж у меня образ жизни. — Лев ткнул пальцем в меню и, отвернувшись от учтивого официанта, задумчиво посмотрел Соне в глаза. — Мысль о встрече с вами возникла внезапно, сама собой, а я обычно как раз к таким мыслям и отношусь серьезно. Я допускаю, что вам мой интерес к окружению Киры может быть не очень понятен. Наверное, я в состоянии здесь кое-что прояснить. Вам, безусловно, знакомо банальное сравнение человеческой жизни с древесным стволом: те же корни, тот же ствол, та же крона, а то, на что я хочу обратить ваше внимание, — годовые кольца: по ним можно многое узнать о судьбе дерева, обо всей его прошлой жизни. Вот и я вдруг подумал, что и в моей жизни столь же определенно отмечены различные этапы моего не совсем обычного пути. Причем тот год, когда я познакомился с Кирой, оказался для меня теперь наиболее ценным.

— Да я вас прекрасно понимаю! — Морошкина действительно довольно наглядно представила себе распиленные древесные чурки и даже вспомнила сувениры из каких-то ценных пород толщиной в один-два пальца, добротно покрытые лаком. — У меня тоже есть свое летосчисление. Оно, правда, не столь точное: я опознаю эпохи по наклеенным обоям. Живу-то в старом фонде, так что как возьмусь иногда за ремонт, начну стены готовить, да и размечтаюсь: кто этими бордовыми георгинами любовался, а кого эти золотые свечи ублажали? Иной раз даже думаю: была бы писателем, так я бы такой бестселлер про обои сочинила, все бы зачитывались!

— Я очень рад, Софья, что вы столь правильно воспринимаете мои слова. Теперь позвольте мое пунктирное изложение обратить к не менее банальной метафоре наших жизненных реминисценций — раскопкам, уже, кстати, упомянутым в вашем чутком этюде об обоях.

Официант с настолько типичным, как заметила Морошкина, лицом, будто его отобрали на кинопробах, казался неким образцом официанта: с одной стороны, доступным и свойским, будто даже гуттаперчевым, с другой — официальным и невозмутимым, словно экспонат музея восковых фигур, мягко воздвигнул на их столик целый мемориал крохотных, точно из детского набора, блюдечек и мисочек с ароматными закусками и налил Льву для пробы светлого вина из длинной темной бутылки. Непростой (как тотчас угадал официант) посетитель пригубил заморское питье и одобрительно причмокнул губами. Официант торжественно наполнил бокалы и удалился.

— Поскольку я в некотором смысле живу воспоминаниями, мне захотелось по крупицам восстановить прошлое, в котором я смогу обнаружить новые для меня эпизоды из жизни Киры. А с вас я решил начать как с ее ближайшей и верной подруги, до сих пор, в чем я уже убедился, хранящей память об этой удивительной женщине. — Лев обратил вдруг свое внимание на плотно уставленный стол и провел над ним рукой. — Но, впрочем, вы ничего не едите, а здесь вроде бы неплохо готовят? Давайте все-таки немного закусим.

Соня обратилась к рыбному салату и подумала, что своими руками изготовила бы ничуть не худшее блюдо, что, кстати, и надо будет сделать для ее нового знакомого, пусть не в этот его приезд, а, скажем, в следующий, — не навсегда же он исчезнет? Кстати, не может ли он быть?.. Да нет! А почему, собственно, нет? Вдруг этот состоятельный господин и есть отец Стаськи? Что же Кира о нем рассказывала? Да, в общем-то, ничего особенного. То есть почти ничего. Геолог, экспедиции, ласковый, неожиданно родной. Да, Софья Тарасовна, недаром все-таки тебя занесло в МВД — мышление у тебя вполне соответствует твоим погонам.

— Вы действительно не хотите горячего? — поинтересовался Лев.

— Ни в коем случае! У меня от таких перегрузок диабет разовьется! — Морошкина улыбнулась, не забыв скрыть свой ущербный зуб. — Я же целый вечер с ребятами всякую вкуснятину трескала, мне теперь, по совести, на неделю нужно на голодный паек сесть, а вы меня деликатесами соблазняете! Вы себе-то закажите что-нибудь, а на меня не смотрите: я действительно ничего не хочу.

— Тогда, может быть, кофе? — Ночной гость тоже улыбнулся и бросил короткий взгляд на двух пьяных верзил, горланящих за столиком в носовой части парусника. — Здесь, я слышал, его чудесно варят.

Софья согласилась, и вскоре им принесли действительно необычайно ароматный напиток. Морошкина с удовольствием сделала первый глоток и подумала о том, что ее внезапный кавалер довольно странен: он ведь не только ни на чем не настаивает, но даже ни на что и не намекает. «Если в моей жизни и дальше пойдут такие встречи, то я скоро вообще забуду о том, как все это делается», — улыбнулась Соня, в общем-то, без всякой досады на свою бабью долю, а так, словно и не ее это была мысль, да, пожалуй, и не о ней. То есть подобным образом, наверное, могла бы подумать некая женщина, но все-таки не она. Нет, не она!

Морошкина не считала себя безгрешной и ни в коей мере не претендовала на рекорды по длительности воздержания, которое растягивалось в иные периоды на несколько лет.

В ее судьбе был один человек, который буквально вернул ее к жизни, но он ничего не обещал с самого начала (просто пощадил!), ни-че-го! Он даже повторял ей несколько раз в своей столь обаятельной задумчивой рассеянности: «Ни-че-го!» — и в этом безнадежном слове содержалось не столько его неучастие в ее судьбе, сколько некоторая неизбежность, которой и он, и она — оба — несмотря ни на что (даже любовь!), когда-нибудь подчинятся.

Ее второй после Сашеньки мужчина не был случайным, хотя познакомил их, как принято выражаться, именно случай. А вот последующие персонажи, пожалуй вполне случайные, и запросто могли обойти ее судьбу стороной. Но так уж сложилось, и она не жалеет хотя бы потому, что сумела благодаря этим несуразным историям уловить разницу между случайным и неслучайным в короткой и почти бесконечной человеческой жизни. Взять хотя бы такой подарок судьбы, такое сокровище, как Ванечка Ремнев, его любовь, его потрясающие стихи, посвященные ей, ее женским чарам:



Не обжигай меня глазами —
Я без того горю в огне.
А ночью страстными слезами
Я плачу в судорожном сне.
Не подавай надежд бесплодных,
Дразня безудержно меня.
Не говори мне ласк безмолвных,
Маня к себе и вновь гоня.
Я до безумия влюбленный
В твое лицо, твои глаза,
Стою, коленопреклоненный,
И в ноги падает слеза.



Глава 13. Друзья и враги приюта «Ангелок»

Приют «Ангелок» разместился в трехэтажном доме на берегу Невы, в промышленном районе. Само здание было возведено в начале уходящего века для служителей православной церкви, стоявшей в ста шагах от жилого дома. После нашумевшего семнадцатого года здание церкви разрушили, а на ее месте проложили дорогу, ставшую впоследствии насыщенной магистралью, чрезвычайно выгодной вследствие соседства с рекой.

Вслед за церковью пала часовня и различные хозяйственные постройки. Жилой корпус уцелел, возможно, только потому, что не мешал появлению улицы. С момента большевистского демарша дом использовался как кожно-венерологический диспансер, военкомат и библиотека. Последняя, подчиняясь перестроечным реформам, безропотно закрылась и как-то сама собой исчезла.

— Пять лет жизни, а для женщины это немало, пять лет моей собственной жизни оказались потрачены на то, чтобы раздобыть для детей пристойное помещение. — Ангелина Германовна Шмель, учредитель и директор приюта, встречала этой жалобой всех посетителей, способных, по ее прогнозам, хоть чем-то помочь ее подвижническому делу: — Вначале, когда нас было еще не так много, мы ютились в общежитиях. Знаете, такие свечки, или точки, — так ведь их, кажется, называют?

Ангелина привычно озадачивала вступивших на порог приюта вопросом, а сама в образовавшейся паузе проницательно разглядывала визитера сквозь перламутровые очки.

— А кто в этих общагах обитает и чаще всего скрывается от правоохранительных органов, вы, надеюсь, знаете не хуже меня? — Хозяйка нагружала гостей новым заданием и сама приступала к перечислению: — Это — рыночные торговцы, проститутки, разные криминальные личности. А у меня — детки!

Последним восклицанием Шмель вспугивала пришедших и вроде бы ненароком совестила: где же, мол, вы раньше-то были, когда все мы так мучились?

— У меня у самой пятеро дочерей, — привычно откровенничала Ангелина Германовна. — Правда, они мне не родные, хотя, знаете, я даже не представляю, чтобы кто-то кому-то мог казаться роднее, чем мне мои лапушки.

При дальнейших излияниях хозяйки приюта выяснялось, что у всех ее воспитанниц — крайне несчастные судьбы. Старшая с двенадцати лет стала воровать у приемной матери деньги, прогуливать школу и исчезать из дому. Вскоре выяснилось, что девочка ночует у некоего пенсионера, дающего приют и другим подросткам обоего пола. Обладая не только мощной энергией, но и значительными связями в силовых структурах, Шмель приготовилась «пустить прохиндея под пресс», но падчерица, разведав о роковом для ее покровителя намерении, поклялась его скромным здоровьем тотчас вернуться домой и прекратить все свои выходки ради того, чтобы покою престарелого любителя молодежи ничто не угрожало. В случае отказа суровой мамаши девочка обещала покинуть ставший ей родным дом навсегда, да и этот несчастливый и враждебный без ее покровителя мир — тоже.

Ангелина рассудила, что лучше общаться с дочерью живой и дома, чем с мертвой и на кладбище. Она приняла условия своей безответно любимой малолетней бродяжки.

Далее следовали истории остальных дочерей, чьи судьбы могли устрашить, умилить и повергнуть в отчаяние даже очень хладнокровных слушателей. Безусловно, каждый из них по достоинству оценивал благородный дар Ангелины Шмель не замыкаться на очередной детской драме и не отказываться от своего высокого предназначения, а брать на себя ответственность за следующую человеческую судьбу.

* * *

О заведении, созданном самоотверженным педагогом, говорили и писали разное. Иногда в адрес Шмель раздавались блистательные комплименты, иногда — площадная брань. Доходило до того, что по различным петербургским телеканалам в разных передачах транслировались абсолютно противоположные сюжеты: один о том, как Ангелина Германовна на собственные скудные средства содержит в высшей степени богоугодное заведение, в другом — как та же дама жестоко тиранит своих воспитанниц, заставляет их заниматься проституцией и сдавать своей беспощадной хозяйке после рискованной работы фиксированную выручку.

При всех противоречивых толках, окружавших Шмель, сама она всегда была щедра на пронзительную критику в адрес любых деятелей, связанных с проблемами несовершеннолетних. Ангелина могла выдать в эфир самую невероятную, непристойную и, наверное, небезопасную для говорящего информацию. Зная эту черту радетельницы детства, многие журналисты использовали Шмель для создания острых, скандальных сюжетов о личностях, на которых в данный момент была мода, — с глуповато-наивным видом они задавали откровенно провокационный вопрос и с пьянящей радостью затихали в преддверии разоблачительных ответов.

Впрочем, в некогда славном граде на Неве имелись фигуры, которые Ангелина никогда не критиковала. Среди них числился политик и бизнесмен и, как поговаривали, то ли одноклассник, то ли любовник Ангелины — Игорь Семенович Кумиров, про которого вездесущие злые языки поговаривали, будто он не только содержит приют «Ангелочек», но и каким-то образом эксплуатирует тамошних питомцев.

Благодаря покровителям вроде Игоря Семеновича Шмель не очень-то опасалась вмешательства в ее дела таких персон, как Федор Борона, Борис Следов или Лолита Руссо. Правда, несколько лет назад эта троица ощутимо попортила ей кровь, вплоть до того, что чуть не упекла заслуженного педагога Российской Федерации за решетку. Хотя Ангелина довольно быстро разгадала метод этих дотошных неформалов, но все равно упустила темп и ей пришлось расстаться с солидным местом и фантастическими для любого директора интерната доходами.

Обычно компромат добывал Борона и подсовывал его Следову, а тот уже начинал кликушествовать на весь город, сочинял петиции во все органы контроля, госбезопасность, прокуратуру, СЭС, Президенту, ЮНЕСКО и дьявол его разберет куда еще. После нескольких ответов на имя Бориса в игру включалась Руссо. Журналистка делала сюжет, в котором Следов тряс заявлениями якобы избитых или изнасилованных детей, показывал на зарешеченные окна учреждения, где, по его словам, губили детские души и подтачивали отечественный генофонд. Скандалист не гнушался вовлечением в свои склоки несовершеннолетних, которые маловразумительно рассказывали о своих изломанных судьбах. Дети обзывали учителей и воспитателей нецензурными словами, грозились в будущем зверски с ними расправиться и никогда не обижать собственных ребятишек, если таковые у них наплодятся.

Борис дополнял поток оскорблений собственными язвительными и очень обидными для адресата словечками и обещал в случае необходимости представить все необходимые доказательства вины тех, кого он нынче предал анафеме.

Детские сюжеты Лолиты завершал, как правило, Федор Данилович. Знаменитый своими скандалами педиатр выступал всегда крайне резко и вызывающе, но при этом оставался неуязвимым для обвинений в клевете, распространении заведомо ложных слухов, порочащих честь и достоинство добропорядочных граждан, и по другим статьям Уголовного или Гражданского кодекса.

Это обстоятельство заметно печалило Шмель, поскольку она не раз обращалась с исками против надоевших ей склочников, но все ее усилия оказывались тщетны. Борона продолжал компрометировать учебно-воспитательные учреждения города и области, добиваясь увольнения или даже уголовного наказания всеми уважаемых специалистов.

Наиболее досадным для директора приюта «Ангелок» являлось то, что Борона был мужем .ее одноклассницы Зины Подопечной, а Руссо приходилась ни много ни мало дочерью другому однокласснику — Стасу Весовому.

* * *

В настоящее время Ангелина ощущала себя защищенной длинными тенями (аж до Москвы, а то и дальше!) могучих персон, имевших наиболее прямое отношение к большим деньгам и большой власти. Эти люди были связаны с детским приютом «Ангелок» благодаря своему неподдельному интересу к участи детей, взятых под опеку милосердной госпожой Шмель. Они наведывались в дом на берегу Невы, встречались с воспитанницами, одаривали их гостинцами, бродили с девчушками по набережной, оставались для доверительных бесед наедине в специально приготовленной гостиной, а позже, очевидно проникшись поведанной драмой, оказывали приюту услуги и помощь.

Находились и такие доброхоты, которые устраивали для детей увлекательные походы и поездки. Очень, например, запомнился девчатам круиз на теплоходе по Ладоге. Это развлечение Ангелина сумела устроить под эгидой борьбы за экологическую чистоту уникального озера. Согласно программе, дети должны были выступать в местах швартовки судна с песнями и танцами.

Шмель добилась льготной аренды плавсредства, финансовой поддержки от администрации города и области, пищевой и питейной поддержки от ряда весьма известных фирм. Билеты в несколько кают были проданы состоятельным защитникам детства, которые в течение всего незабываемого путешествия гостеприимно впускали в свои номера по две-три девочки, желавших получить наставления и добрые напутствия от опытных и дружески настроенных мужчин…

Шмель часто поражалась собственной безоглядности. Это ведь кому рассказать, так не поверят — она у всех на виду организовала публичный дом, а люди словно не видят и не понимают того, что здесь на самом деле происходит.

Особенно умиляли учредителя и директора «Ангелка» те, кто вроде бы принимал за чистую монету ее россказни о детских бедах и необходимости хоть как-то приюту помочь. Чего стоили ее речи в поддержку красной гостиной, а фактически комнаты для свиданий, рекламируемой ею как необходимый компонент задуманного и научно обоснованного комплекса реабилитации подростков. «Неужели же, — с трудом скрывала ехидную улыбку Ангелина, — эти лохи не догадываются об истинном назначении комнатных качелей и двухметровых зеркал?»

Ну а если бы кто и догадался, попадись ей такие подозрительные типы, как Следов или Борона? Смогли бы они хоть как-то повредить репутации ее заведения? Вряд ли. Если у тебя в клиентах состоят бугры из законодательной и исполнительной власти, банкиры, крупнейшие оптовики, да что всех перечислять, не донос же она собирается на них строчить? (Кстати, и этого нюанса никогда нельзя исключать из своей практики!) Неужели эти киты не задавят таких мелких рыбешек, как Федор или Борис вместе с их неугомонной Лолитой? Да они и сами, она убеждена, не прочь полакомиться ее девчонками и мальчишками, да вот только кишка тонка — чересчур трусливая команда для таких дел. Как говорится — и хочется, и колется!

А что же ее бывший муженек и отец ее единственной родной дочурки Людочки — «законник» Лазарь Вершков — оставит в настоящей беде? Да никогда! Он ведь настолько безбашенный, что готов, кажется, любую шишку завалить, стоит ему только разозлиться хорошенько. Ну а уж как позлить суматохинского авторитета, кроме нее, наверное, вряд ли кто-то лучше знает. Главное, ей самой понять, что это действительно необходимо.

Да и клоповцы, надо полагать, не оставят маму Ангелину без своих кулаков и бензопил. Они ведь друг про друга уже достаточно много знают, чтобы не бросать компаньона на произвол судьбы, а позаботиться о ее покое и процветании. Хотя что все эти мелкотравчатые насекомые по сравнению с ее главным защитником, а когда-то одноклассником, господином Кумировым, одного взгляда которого достаточно, чтобы… Да чего там взгляда — мысли, которая тотчас станет приказом для всех тех чиновников, без которых ни один пасквиль ее врагов не подымется выше уровня участкового уполномоченного.

* * *

Ангелина часто жалела о тех внешне безалаберных, но по-деловому необычайно выгодных и плодотворных временах, когда в начале девяностых имелась возможность учредить контору по международному усыновлению чуть ли не при пункте приема вторсырья или общественной уборной. Тогда славная радетельница детства потрудилась на славу. Благодаря нескольким десяткам удачно сплавленных за рубеж деток Шмель смогла приобрести элитную, как тогда стали выражаться, трехкомнатную квартиру в старом фонде на столь милом ей Марсовом поле, двухэтажный коттедж со всеми удобствами на берегу третьего Суздальского озера, новехонькую «восьмерку», обстановку, бытовую аппаратуру и прочие мелочи, а также открыла валютный счет в России и Франции. Кроме того, бескомпромиссная защитница детских судеб приобрела двухкомнатную студию в Париже в районе Трокадеро, что давало ей право на постоянную визу и беспрепятственный въезд в этот очаровавший деятельную госпожу город — законодатель всемирной моды.

Практичная женщина сдавала свою скромную недвижимость во Франции клоповцам, имевшим в Европе свои криминальные интересы, коттедж арендовала пожилая финская писательница и издательница, родившаяся и выросшая в этих местах, а в квартире разместился представитель американской религиозной секты.

В усыновлении, произведенном за деньги, а по сути — продаже детей, Шмель старалась не усматривать ничего дурного, ведь в большинстве случаев новые родители должны были, по мнению Ангелины, относиться к своим приемным чадам вполне по-человечески, то есть так, как это и принято или, во всяком случае, распропагандировано на Западе. К тому же иностранцы ведь кое-что заплатили, а следовательно, также должны были беречь свою необычную покупку.

Конечно, на глаза Шмель попадались материалы завистливых и в большинстве своем нищих журналистов, в которых размазывались душераздирающие истории про западных извергов, использующих для удовлетворения своих неуемных страстей детей, вывезенных из стран угасшего социализма. В этих сюжетах приводились фотографии истерзанных ребятишек и даже их подлинные имена и фамилии. При этом авторы возмущались тем, что западные адвокаты неизменно настаивают на неподсудности приемных родителей, перелагая вину на малышей, которых, по их убеждению, настолько испортили на родине, что своим отвратительным поведением они разбудили во взрослых добропорядочных гражданах немотивированную агрессию, выразившуюся в насилии и истязании своих недавних любимцев.

А если эти выводы вполне научно обоснованны? Да и большая ли печаль в том, что двух-трех малолеток довели до ручки не у себя дома, а на чужбине? Остальным-то наверняка по-настоящему повезло, и они любимы и оберегаемы своими счастливыми мазерами и фазерами.

Одна такая история напрямую относилась к Ангелине и даже таила для нее реальную опасность. Речь шла о журналистском расследовании неугомонной Лолиты Руссо про Марию, прозванную по возвращении в Россию Азиатской. Документы на эту девочку, от которой мать-одиночка отказалась сразу после родов, из дома-интерната оформляла сама Шмель и деньги получала от узкоглазого улыбчивого торговца детьми, замаскированного под представителя одного западного благотворительного фонда, тоже Шмель. Но маневр ее состоял в том, что контора, через которую удочеряли Марию, принадлежала не Ангелине, да и подписи ее ни под одной из бумаг не значилось. Поэтому, как бы теперь ни разматывали этот узелок, для Шмель это вряд ли могло означать беду, поскольку и человечка того, взявшего на себя ответственность с российской стороны, уже не сыскать — не то выехал, не то помер, ну а больше на Ангелину указать, пожалуй, просто некому. Да, остается еще все тот же Кумир, но для него это такой пустяк, что он не удосужится даже вспоминать о какой-то там Марии Азиатской.

Шмель не особо обижалась на своих преследователей, да и зла она, насколько себя помнила, никогда не умела держать подолгу: так, поерепенится, посплетничает, и как рукой сняло! Единственное, что, пожалуй, все же всерьез расстраивало Ангелину, — это какая-то буквально литературная близость ее врагов к собственной ее судьбе. И то, шутка ли сказать?! Борона — муж ее одноклассницы Зинки Подопечной; Лолита — дочь Инки и Стаса Весовых: один — опять же одноклассник, другая — сокурсница по институту. Да и этот городской придурок — тоже сын одноклассницы, блаженной Вики Следовой. Вот ведь какой расклад выпадает! Ни дать ни взять — «мыльная опера»!

Глава 14. Кто такие клоповцы

Тот, кто пытался узнать историю названия селения Клопово, получал от местных жителей два ответа: одни уверяли, что это — в честь местного помещика Ионы Клопова, который эмигрировал в семнадцатом году в Париж или Лондон, другие доказывали, что в память легендарного комиссара Абрама Клопова, бескомпромиссно уничтожавшего здесь классовых врагов, пригоняемых из обезумевшей столицы сломленной Российской империи.

Недоброжелатели поселка объясняли его происхождение существованием на этом месте, не столь отдаленном от Ленинграда, фермы по разведению клопов. Данное производство, по злой молве, было организовано в тридцатые годы. Идея состояла в том, чтобы подвергать неугодные коммунистам силы террору кровососущих насекомых, которых предполагалось внедрять в квартиры «бывших», а также в представительства капиталистических стран, да и в сами недружественные державы.

«Клопиный инкубатор», как якобы называли мифический объект очередной пятилетки обитатели соседних селений, было решено строить силами заключенных. При отборе кандидатов, фактически — смертников, не учитывались ни режимы, ни сроки, ни даже статьи осужденных. В результате исполнения этого принципа из сотен зеков, периодически завозимых в Клопово, в кромешной вражде и беспределе выживали единицы. Земля поменяла брюквенный цвет на свекольный. Клопы превратились в трупоедов и раздувались до габаритов майского жука или навозника.

Война сорок первого года оборвала все эксперименты по разведению кровососов. Ушедшие в партизаны бывшие узники и охранники в одну из ледяных февральских ночей атаковали оккупированную ферму и сожгли ее дотла. Суровый мороз завершил дело. Новое племя клопов исчезло. Коварный план оказался сорван.

После победы над фашистами бывшие лагерники и краснопогонники, позабыв о всяких знаках различия, вернулись на место, где их судьбы когда-то вынужденно пересеклись. Здесь они отстроили заново жилье, восстановили хозяйство, продолжили нормальную для тех времен советскую, социалистическую жизнь.

* * *

У клоповцев имелось одно непреходящее свойство, не объясненное ни одной из историй возникновения их селения. Это была невероятная физическая сила, благодаря которой селяне становились знаменитыми атлетами и единоборцами. Практически каждый дом в Клопове был населен чемпионами и призерами по метанию молота; борьбе, толканию ядра, боксу и другим олимпийским видам спорта. Жители селения подолгу проживали в Ленинграде, фанатично тренировались, успешно выступали, заканчивали учебные спортивные заведения, сами становились наставниками молодежи и оседали в городе на Неве.

В конце восьмидесятых советский спорт стал необратимо разваливаться. Клоповцы, лишенные привычных стипендий, пайков, кроссовок, массажей и прочих социальных и витаминных подпорок, волей-неволей приступили к самостоятельному выживанию. Не умея в основном ничего, кроме броска через бедро и прочих десятилетиями отработанных телесных навыков, они получали хорошо оплачиваемые при их безденежье предложения по запугиванию, вымогательству, изыманию квартир и автомобилей, избиению и прочему насилию над разными должниками, обманщиками, ворами и прочими достаточно плохими, по описанию заказчиков, личностями. Так, исполняя криминальные поручения, большинство клоповцев перестраивало свою судьбу.

К началу девяностых всемирная спортивная слава клоповцев существенно была потеснена славой криминальной. Их основными признанными лидерами стали братья Терентий и Булат. К этому времени клоповцы существенно расширили сферу услуг и начали проявлять собственную инициативу. Они теперь занимались организацией детской проституции, торговлей и трансплантацией внутренних органов, продажей детей, организацией смертельных боев между людьми и животными. Особенно прославились клоповцы производством видеофильмов, документальной основой которых становились совершаемые ими преступления.

В криминальном мире клоповцев первое время называли спортсменами, тем самым как бы исключая причастность группировки к профессионалам уголовного дела. В середине девяностых, когда на счету у клоповцев накопилось много кровавых расправ и крупного шантажа, им все же присвоили статус бандитов, на этот раз подразумевая, что они все равно больше шпана, хоть и убийцы, но никак не «законники».

Клоповцы действительно не вписывались в каноны преступного этикета ни своим насилием над детьми, ни истреблением пенсионеров. Впрочем, основная причина, наверное, состояла все же не в беспределе клоповцев, а в том, что за группировкой числилось сотрудничество с силовыми ведомствами, которые якобы в свою очередь попустительствовали своим осведомителям. Именно в этом, по мнению некоторых журналистов, по-своему причастных к правоохранительным органам, вполне мог содержаться ключ к тайне о безнаказанности клоповцев. Иначе, предполагали держатели четвертой власти, как объяснить, что, несмотря на полнейшую очевидность исполнения бывшими спортсменами того или иного леденящего сердце обывателя преступления, клоповцы остаются на воле? Мы, повторяли работники СМИ, буквально указываем прокуратуре на конкретные имена и предоставляем неопровержимые улики, но с этими полтора-иванами ничегошеньки не происходит! Так кто же виноват в безнаказанности бандитов, и что же делать нам, знающим, но беспомощным противостоять не только организованной, но и фактически узаконенной преступности?

Еще одним широко известным свойством клоповцев был острейший, как его называли — «клопиный», запах, временами исходивший от их кожи. Те, кто впервые сталкивался с подобным неприятным явлением, полагали вначале, что спортсмены по каким-то причинам не моются после своих интенсивных тренировок, но, сойдясь с членами группировки поближе, приходили к выводу, что этот агрессивный, отталкивающий запах не в силах подавить не только шампуни, но даже наиболее мощные дезодоранты.

* * *

Сегодня клоповские бригадиры, по-своему знаменитые в городе, Весло и Трейлер, заказали стол в плавучем ресторане «Норд», чтобы отметить примирение с суматохинцами и вхождение в состав предвыборной команды кандидата на пост генерал-губернатора Санкт-Петербурга и Ленинградской области Игоря Кумирова, с начала перестройки не единожды подряжавшего спортсменов для исполнения своих криминальных нужд. Братва начала гулять в шесть вечера, и сейчас, когда уже перевалило за полночь, все чувствовали знакомый подъем и готовность на самый жесткий поступок. Кстати, для жесткого поступка у клоповцев имелись все основания, поскольку они не менее других группировок уже год как испытывали серьезный дискомфорт из-за столь популярного у журналистов и молодежи Людоеда Питерского и их так же, как и прочий криминальный мир северной столицы, порядком достали спонтанные облавы и задержания. Хорошо еще, что на сходняке решили этого каннибала грохнуть. Терентий дал команду вычислить искомую тварь Веслу и Трейлеру, а они к свою очередь доверили задание одному новенькому пацану по кличке Помидор, который уже давно набивался к ним в команду. Парамон, как звали парнишку, плотно сидел на игле, жрал галлюциногенные грибы и не гнушался прочей, самой позорной, дрянью ради кайфа, поэтому вход и команду клоповцев ему был заказан, но использовать Помидора как ищейку казалось вполне возможным. Главное, что сулило надежду на успех, — это постоянное ошивание Парамошки Синевола на Козьем рынке, где действительно можно было разведать самую неожиданную информацию. Клоповцы так и шепнули суматохинским бригадирам: обождите, мол, недельку, и мы с вами вместе поедем отстреливать этого ненасытного Людоеда.

Клоповцы любили погулять на широкую ногу, а заодно учинить какой-нибудь скандал, который потом заминали с помощью денег и своих высокопоставленных клиентов. Нынче причиной очередной заморочки мог стать Трейлер: он вдруг вспомнил, что когда-то мечтал стать моряком и даже ходил в детстве в судомодельный кружок.

— Ну, Весло, в натуре, ты прикинь меня в форме капитана со всякими там шевронами, а? — дышал Трейлер в лицо своему другу ароматом выпитой мексиканской водки и съеденного фирменного блюда «Сердце русалки с шампиньонами».

— Ты, братан, не хлещись, а пойди да встань за штурвал, тогда и посмотрим, какой из тебя мореман, а так это — одна трепотня! — посоветовал напарнику Весло, которому, пожалуй, уже поднадоели хмельные фантазии Трейлера. Почувствовав вонь, начинающую исходить от друга, Весло машинально достал из кармана дезодорант, прыснул на голову Трейлеру, а заодно и себе под мышки. — Давай флотским замаксаем, чтобы они в обиде не остались, а если начнут капризничать, то мы их силой от вахты избавим. В залив тебе не слабо выйти? А там и до Чухляшки недалеко. Загранпаспорт-то с собой?

— Слушай, забыл, блин! Да мы по дороге в Мойку зайдем, я домой забегу, заберу. — Трейлер сжал свои неимоверные кулаки и потряс ими в воздухе, словно пытаясь сбросить не видимые никому цепи. Вдруг он по-детски сморщил свое богатырское лицо и захохотал, тотчас обратив на себя внимание посетителей ресторана. — А в хельсинкском порту сразу финских блядей забираем!

— Сколько мы с тобой приняли? Это чего, четвертый батолс? — Весло с подозрением уставился на высокую полупустую бутылку с пробкой в форме сомбреро. — Слышь, Трейлер, я — бухой…

— Ну а сколько им дать? Сто баксов хватит? Двести? Да шли бы они к монаху! — Трейлер вроде бы уже не слышал друга: он покинул стол и направился в носовую часть судна. — Они думают, я их не забодаю? Ну да, конечно…

Через некоторое время до Весла донесся шум из рулевой рубки. Уловив смысл этих новых звуков, он насмешливо скривил рот и помотал головой.

— Братан, мы — на курсе! — раздался голос Трейлера, а сам он, окровавленный и по-детски радостный, стоял посреди резво танцующих посетителей, очевидно, принимавших этого зловещего гиганта за очередную ресторанную забаву. — Они мне начали гнать, что еще навигация не открыта: лед не сошел. А я им говорю: открывай, падла, сколько она нынче стоит? А по добру не откроешь — на тебе в торец, получи, фашист, гранату!

Глава 15. В ожидании мужа

Ну вот, кажется, все переделала. Во всяком случае, ей даже трудно себе представить еще какую-то кухонную работу. Посуду перемыла полностью. Мебель и полы протерла. Еду приготовила. Ну что еще? А Федя все не спешит! Ну что за человек! Неужели ему недостаточно одного, но беспощадного урока, когда его, действительно всерьез озабоченного проблемами детей, вышвырнули с работы из Дома ребенка? Человек сам вызвался возиться с чужими неполноценными и брошенными детьми, так чинуши и этого долго не смогли вытерпеть!

Зинаида подошла к окну и всмотрелась в перспективу Северного проспекта, откуда, со стороны Поклонной горы, мог появиться автобус, подаренный Федору его немецкими покровителями.

С каких пор ее муж стал человеком-легендой? Наверное, все началось с той десятилетней давности голодовки. Тогда Данилыч затеял акцию в знак протеста против закрытия Дома ребенка, в котором он работал главврачом. Те дни были тревожными для их семьи. Ведь Федя был членом КПСС, и его тотчас вызвали в райком. Он отказался идти и объявил о своем выходе из партии. Ну а подобная дерзость тогда вообще произошла чуть ли не впервые! Что тут началось! Райкомовские жрецы наведывались в Дом ребенка, стены которого Борона принципиально не хотел покидать. Они не смогли сломить его и наслали на медика милицию как на нарушителя общественного порядка. В итоге Федора вывели из кабинета в наручниках. А это успели сфотографировать журналисты, которые постоянно клубились в зоне конфликта. На следующий день изображение врача-педиатра, объединенного наручниками со смущенным, но исполнительным милиционером, украсило несколько влиятельных западных газет. Тогда Данилыч победил. Но вот теперь, когда, казалось бы, давно побеждены коммунисты, оказался повержен и Борона.

Зина любила смотреть из окон своей квартиры на последнем, шестнадцатом этаже, тем более что у нее имелся определенный выбор: окна кухни и их с Федором комнаты выходили в сторону Поклонки и Суздальских озер, а окна комнаты Вероники были обращены на Тихорецкий проспект и Муринский ручей. Причем с обеих сторон были видны Северный проспект и парк Сосновка, правда разные участки.

Когда Зинаида вглядывалась в пересечение Северного и Тихорецкого, то вдохновлялась мозаикой огоньков. Огоньками с ней общались жилые дома, больница, автозаправка, машины и просто фонари. Во время дождя или мокрого снега свет давал отблески, огоньки повторялись и множились размытыми отражениями на асфальте, и это каждый раз ошеломляло впечатлительную жену Федора Бороны.

Взгляд в сторону Поклонки в ясную погоду охватывал пространство вплоть до Невской губы, и от вида этой бескрайности мечталось о крыльях и полете к переливающейся в солнечных лучах воде.

Именно отсюда, со стороны Поклонной горы, поздно вечером, а иногда уже под утро появляется смешной немецкий автобус православного приюта «Окоем». Впрочем, приют как таковой имеется пока лишь в учредительных документах. Данилычу еще предстоит добиться у администрации района выделения помещения и всех остальных необходимых частей для воплощения его давнишней мечты. Федор ведь планирует собрать в заведении не больше двенадцати ребятишек, но при этом создать для них близкое подобие семьи.

Пусть все они знают и помнят, что Федор и Зина всего лишь их приемные родители, но при этом они будут видеть, что люди эти относятся к ним как к своим собственным детям, как к своей ненаглядной дочурке Веронике. Да, взрослые должны сохранить принципиальную требовательность, но и никогда не забывать о необходимости предъявлять детям свою искреннюю любовь, дружбу, заботу. Только тогда, по мнению Данилыча, из детей можно будет воспитать полноценных людей, избавленных от специфических обид и комплексов, не желающих мстить людям и обществу, готовых, когда придет время, создать свою собственную устойчивую семью и ни при каких испытаниях и искушениях не способных бросить своих деток.

Конечно, все это — пропаганда Данилыча, но Зина уже давно пропитана его идеями и вполне обоснованно считает себя его соратником.

Глава 16. Дебош в ресторане «Косатка»

Чего они сегодня еще не употребляли? Начали с пива, потом — водка, дальше — анаша, позже — кокаин, даже по одному «чеку» с ЛСД засалили, теперь — коктейли. И все, кажется, мало. Никак не удается достичь какого-то конечного опьянения, когда, может быть, вдруг откроются никому не ведомые тайны и наступит высшее наслаждение.

Даже странно, что их сегодня ни один милиционер не остановил. Саша Кумиров гнал подаренную отцом белую навороченную «Ниву», не различая, а лишь угадывая дорогу. Наташка Бросова сидела рядом, держа в пальцах самокрутку с анашой, которой они по очереди затягивались. Ванька Ремнев валялся сзади и орал во все горло, силясь перекричать надрывающийся магнитофон. Ванька вопил всякую похабщину в адрес водителей и прохожих, тряс в воздухе безымянным пальцем и кидался в окно пустыми банками из-под пива.

Саша дружил с Наташкой и Ванькой вопреки воле отца, который уже давно четко ограничил круг общения для своего старшего сына.

— Ты должен поддерживать отношения только с теми, кто находится выше тебя или хотя бы на твоем уровне, — не раз напутствовал сына Игорь Семенович. — Почему я не пью со своими подчиненными и не завожу знакомств с мелкими торгашами или инженерами? Да потому, что это бесперспективно! А мне нужно идти вперед, расти — я думаю не только о бизнесе, но и о политике. Поэтому я стараюсь наладить контакты с депутатами городского или федерального масштаба, с главами администрации и другими действительно серьезными и нужными людьми, в конце концов, даже с бандитами, потому что и это мне может неожиданно пригодиться. А ты, которому я надеюсь когда-нибудь передать свое дело, тратишь невосполнимое время на бессмысленное общение с какими-то полубездомными гопниками!

Под гопниками Игорь подразумевал Наташку и Ваньку, с которыми Саша познакомился совершенно случайно, причем вначале — с Бросовой, а позже — с Ремневым, которого Наташка представила Кумирову как своего бывшего одноклассника.

* * *

С Бросовой Саша встретился на пляже у Петропавловки, где он частенько загорал, вместо того чтобы дремать на лекциях в институте. Его сразу привлекло бронзовое, вызывающе-наглое тело мулатки и ее иссиня-черные волосы, которые, казалось, до такой кромешной масти сами по себе, без вмешательства краски, дойти не могут. Фигура у девчонки была уже совсем женская, а груди — большие и неспокойные, как у какой-нибудь супермодели. Все это выгодно выделяло мулатку из блеклого выводка окружающих ее подруг.

Мулатка, очевидно, недавно пришла, поскольку была еще в юбке, если можно так называть прозрачную полоску ткани, сквозь которую просвечивали язвительно-голубые мини-трусы, казалось еле сдерживающие налитые ягодицы. Сверху тело ее обтягивала короткая, словно повязанное полотенце, майка, через которую проглядывали приплюснутые тканью груди с темными сосками. Когда мулатка раскрывала крупный рот, то в нем блистали голубоватой белизной безукоризненные зубы. «Людоедка! Вот бы мне такую, а?» — судорожно перевел дыхание Саша, страстно возжелавший познакомиться с этой столь возбудившей его особой.

Девчонка сама нашла повод для общения: она подошла, наклонилась над лежащим Сашей, чуть не выронив из маечки свои аппетитные дыни, и попросила закурить. Подростки разговорились. Юноша пригласил девушку переместиться на его покрывало. Она согласилась и с независимым видом покинула смеющихся подружек. Через четверть часа новых знакомых охватил не менее задорный хохот, а через час они вместе оставили пляж.

«Нива» приветливо мяукнула при подходе хозяина и своим присутствием явно приятно поразила Бросову. Молодые люди поехали покататься по городу. Привычно перестраиваясь из ряда в ряд, Саша подумал о том, что мулатка довольно просто одета: надо бы при случае, если, конечно, у них все получится, выклянчить у отца денег и приодеть свою новую подружку.

* * *

Кумиров уже был не новичок в отношениях с женщинами. Он стал мужчиной в пятнадцать лет, позвонив из офиса отца по одному из телефонов круглосуточного вызова проституток, предложенных в рекламной газете. Потом он не раз еще пользовался подобными телефонами.

Начиная с этой первой встречи Саша стал вести в своем ПК дневник, в котором подробно записывал все, что происходило между ним и очередной девкой.

В тех случаях, когда желание охватывало юношу мгновенно, он выезжал на машине на проспект Просвещения и там высматривал что-нибудь пригодное среди чернеющих проституток (почему-то они предпочитали одеваться в черное). Во время своих вылазок Саша предпочитал знакомиться с самыми юными представительницами самосъема, особенно с теми, кто, на его взгляд, лишь недавно избрал проституцию своим ремеслом.

За эти годы Кумиров настолько привык платить за сексуальные услуги, что не очень представлял, сможет ли добиться исполнения своих желаний от особы, не ищущей от него денег.

В Наташе Сашу привлекло еще и то, что у него ни разу не было мулаток.

* * *

Смеясь и балагуря, ребята домчались до плавучего ресторана, устроенного на бывшей военной подводной лодке, недавно ошвартованной около набережной Лейтенанта Шмидта. Друзья здесь бывали раньше, и им все очень нравилось на субмарине: и уютные кабины-каюты, и аквариум с осьминогом, и официантки в тельняшках и капитанских фуражках.

Они оставили «Ниву» на платной стоянке около «плавунца», как завсегдатаи прозвали подводную лодку «Косатка», поднялись на борт ресторана и, заплатив положенные входные сто рублей за человека, спустились в недра еще недавно боевой единицы российского флота.

Грубо требуя у халдея столик, Саша молчаливо сознавался себе в том, что последнее время они с Ванькой ведут себя странно, пожалуй, совершенно несвойственно себе — высокомерно, дерзко, нагло. Почему-то они постепенно вообразили себя никем и ничем не устрашимыми и не победимыми героями. А что они собой, по сути, представляли? Обнаглевшие парни без особой физической подготовки и без каких-либо серьезных связей, которые можно было бы реально использовать в случае опасного конфликта.

Впрочем, Саша редко чувствовал себя беззащитным благодаря двухлетнему стажу занятий кунг-фу в школьные годы. Да и на Ремня всегда можно было опереться, поскольку он года четыре в старших классах посещал секцию таэквондо. Правда, если им случалось драться, то они почти ничего не применяли из того, чему их все эти годы обучали на тренировках.

Что касается опасного конфликта, то он не заставил себя ждать. Высокий бритый парень с пыльно-асфальтовыми зрачками приблизился к Наташе, не обращая внимания на Сашу и Ремня. Парень, которого столь же тюремного вида дружки, оккупировавшие один из дальних ящиков-столиков с нарочито оттрафареченными в нескольких местах знаками радиационной опасности, окликали Тесаком, улыбаясь и раскачиваясь, стал звать Наташку с собой, чтобы она его и братву путево обслужила, что, по его словам, уже делала и раньше.

Кумиров ответил урке, что его девушка с такими жлобами даже и по нужде рядом не сядет. Тесак тотчас покраснел и нехорошо улыбнулся:

— Слышь, козел, ты за свой базар отвечаешь?

— А ты что мне, учитель, что ли? — отозвался Саша с ответной улыбкой.

— Тебя-то всяко от гнилого базара отучу. — Тесак улыбался так, будто знал про Кумирова все самое тайное и неприглядное, а уж его физические возможности вообще нисколько не брал в расчет.

— Да пошел ты на… — не выдержал Саша, но не успел окончить фразу, как к его лицу плотно и унизительно прилипла шершавая рука Тесака, одновременно осыпавшего Кумирова градом изощренных, однако малопонятных Саше ругательств.

Ощутив агрессивную пятерню на своем лице, Саша, неожиданно для себя самого, но в полном соответствии с наставлениями своего тренера, не стал тратить драгоценное в подобной ситуации время на дуэль с рукой противника, а выбросил правую руку вперед и вверх. Сформированный в движении кулак врезался в преграду, тотчас отстранившуюся от точки приложения кумировских костяшек.

Резкий удар в пах пресек Саше дыхание и заставил согнуться пополам. Тошнотворная боль, обида, злоба — все это столь оглушило Кумирова, что от своего мгновенного позора Саша готов был раз и навсегда исчезнуть из этого паршивого кабака и даже, может быть, с самой загаженной планеты.

Тесак с окровавленным ртом навис в это время над Кумировым и готовился нанести по беззащитно подставленному темени сокрушительный удар полупустой бутылкой шампанского, которой он молниеносно вооружился на ближайшем столе. Рука с пенящейся бутылкой уже готовилась соприкоснуться с кудрявой головой, когда над согбенным другом в отработанном прыжке взметнулся Ремнев. Неожиданный удар ногой в грудь оттолкнул Тесака к близстоящему столику и заставил сесть на чьи-то изысканные угощения: клешни омара, ломтики ананаса, вазочку с черной икрой. Стол не выдержал внезапного груза и рухнул вместе со своим растерянным седоком.

В зале раздались крики, началось оживленное, судорожное движение.

— Тесак, братан! — перекрыл общий гвалт истошный хриплый вопль самого мощного по виду приятеля из всей бритоголовой тройки. — Вы на кого, падлы, батон крошите?!

— Хомут, вали их! — раздался более высокий и несколько капризный крик. Кричавший не имел зубов, о чем свидетельствовала его вопиющая шепелявость.

— Слизняк, двери перекрой, чтобы ни одна тварь на волю не вырвалась! — скомандовал беззубому Хомут и, невольно переворачивая столики и роняя посетителей вместе со стульями, метнулся к месту драки.

Слизняк, самый мелкий из всей компании, резво метнулся по периметру зала к входным дверям, на ходу манипулируя ослепительно белой ресторанной салфеткой. В это же время сквозь многоголосый хаос встревоженных посетителей пробивались двое мужчин: один, средних лет, — к месту драки, одновременно поглядывая на Хомута, второй, очень молодой, возможно совсем недавно вернувшийся из армии, — по направлению к Слизняку. Мужчины были одеты в форму экипажа подводной лодки, как и прочий персонал заведения, только от официантов их отличали атлетическая комплекция, суровый вид да шеврон с отчетливой надписью «Эгида-плюс».

Один из охранников встал между Сашей, совещавшимся с Иваном относительно дальнейших действий, и Хомутом, поднимавшим ушибленного Тесака, другой заслонил дорогу Слизняку.

— Служба безопасности ресторана «Косатка», — обратился молодой охранник к Слизняку. — Предлагаю вам прекратить всяческие самостоятельные действия и пройти со мной в помещение охраны. Даю вам на размышление одну минуту. В случае невыполнения предъявленного требования к вам будут приняты соответствующие меры.

— Слышь, земеля, ты меня не бойся, — с ласковой ребяческой интонацией отозвался Слизняк, продолжая мять салфетку, словно вытирая после внезапно прерванной трапезы сальные руки. — Мне тебе это… два словца шепнуть.

— Ну, чего тебе? Я сказал, без глупостей! — для острастки напомнил охранник и позволил Слизняку приблизиться на расстояние не меньше метра, в соответствии с инструкцией старшего по объекту «Ресторан \"Косатка\"» Станислава Егоровича Весового, который в это время пытался обуздать рассвирепевшего Хомута. «Паша! — вспоминал молодой охранник в этот момент наставления Весового. — Никогда не подпускай к себе нарушителя ближе чем на два метра. Один метр — это уже смертельный риск. Меньше метра — сам понимаешь, чем это может для тебя окончиться… Наша страна до сих пор велика — пользуйся ее простором, в крайнем случае убегай. Пусть скажут — трус, будешь жив — опровергнешь!»

Все яркие эпизоды четырехнедельной подготовки на курсах охранников, все полезные советы бывалых драчунов и ветеранов разных войн начиная с Вьетнама и кончая Чечней, красочные кадры из кинофильмов — все это пронеслось в голове Павла Морошкина, будто у него была масса времени на анализ ситуации. Он выставил вперед левую руку:

— Я сказал стоять!

* * *

— Братан! За что они моему корешу челюсть сломали и грудь пробили? Должны они за это ответить? — Хомут развел руки в стороны то ли для доказательства своей безоружности, то ли для подготовки захвата. — Ты не стремайся, дай мне этих петушков поучить. Хочешь, я с ними на берегу потолкую, чтоб тебе в эту парашу не вмазываться?

— Ты сегодня в КПЗ потолкуешь, если только на них дернешься! — Стас повторил предупреждение, сожалея сейчас об отсутствии оружия или хотя бы «демократизатора», который был бы не лишним в возможной битве с таким гигантом.

Станислав Егорович вспомнил, как их инструктор по рукопашному бою рассказывал про свою подготовку перед отправкой во Вьетнам:

«Учили нас двум приемам, если их так можно назвать. Первый: широко раскрыть рот, прыгнуть на врага, захватить его ухо зубами, максимально стиснуть челюсть и всем весом, как мешок, валиться наземь. Второй: раскрытой пригоршней ударить противника в пах, сжать там то, что попадется, и со всей мочи рвануть на себя».

Весовой с безрадостной иронией подумал, какой из этих двух приемов способен сейчас его выручить? А может, еще раз попробовать по-хорошему:

— Давай-ка так, ты тихо-спокойно берешь своего кореша и следуешь за мной, мы спускаемся на берег, и я вас отпускаю на все четыре стороны.

* * *

Морошкин с необъяснимой неспешностью вспоминал сейчас, как Станислав Егорович, аллергически шмыгая носом, поучал его боевым премудростям: «Имей в виду, Павлик, у каждого — свой контроль за ситуацией, поскольку и ситуация, согласись, у всех разная. Тот, кто воюет на поле брани, должен быть постоянно готов к нападению во время боевых действий или в течение всей кампании. Тот, кто просто расстреливает, наверное, может никогда не опасаться нападения во время своей службы, но позже, может быть в течение всей жизни, не должен исключать возможности покушения на свою жизнь в любой момент. Вообще, установка зависит от того, в чьей роли ты выступаешь: охотника или дичи, хищника или травоядного? За чем охотится зверь? За пропитанием. За чем охотится человек? За наживой. И это — одна из установок для тех, кого называют наемниками. Кстати, мы с тобой немного из этой категории. Когда мы охраняем объект, ну хоть эту субмарину, мы — сторожевые псы, овчарки, ротвейлеры, ризеншнауцеры. А если нас включают в облаву, то это уже сфера легавых, пойнтеров и борзых. А если, скажем, не дай Бог, бросят на улицу народ усмирять, то есть биться с себе подобными, мы уже, прости меня, — бультерьеры. Поэтому всегда выбирай, кем станешь, а если воплотился, то действуй сообразно роли. Если мы банк охраняем, что для нас самое опасное? Попытка ограбления или теракт. Вот о них и думай. А здесь, в кабаке, — дебош клиентов. Прочее можно исключить, потому что мы на входе имеем право прозвонить любую персону. Конечно, на все случаи жизни рецептов не дашь, но, если хочешь жить и быть здоровым, — обоняй, осязай, прижимай уши, но чтобы никто этого не замечал. Правда, есть рисковые ребята, которые практически ничего никогда не учитывают и считают, что с ними ничего плохого не может случиться. Ну что ж, иногда с ними действительно ничего не случается, а иногда случается, и они за свою бесшабашность очень сурово платят».

Слизняк вдруг замешкался, склонил голову, улыбнулся, будто внезапно вспомнил нечто чрезвычайно забавное, протянул левую руку навстречу Морошкину, но вдруг стал закручиваться от левого плеча внутрь, словно падая вперед и вниз, но не упал, а продолжал поворачиваться вокруг себя. В тот момент, когда перед Павлом блеснула черной тканью дорогого пиджака узкая спина Слизняка, он различил направленное в свою сторону, незнакомое ему по спортивному залу движение правой руки, белизну салфетки и услышал странный звук, похожий на тот, что издает знамя, хлопая от порывов ветра. «Чем он меня задел? Одежду порвал, что ли?» — подумал Морошкин.

Свидетели этой сцены видели, что Слизняк молниеносным ударом, нанесенным снизу вверх по незащищенному телу охранника, разрезал тому не только форменную одежду, но и живот. Когда Павел различил перед своим лицом салфетку, запятнанную красным цветом, будто завернутыми в нее цветами, то не сразу сообразил, что это — кровь, к тому же его собственная. Только опознав в центре «букета» окровавленный нож, Морошкин бросил взгляд на живот и увидел свои внутренности. «Они же сейчас вывалятся», — подумал Павел и обрадовался, что совершенно не пугается вида собственных потрохов, а, напротив, относится к происшедшему как к чему-то отстраненному и словно наблюдает за собой со стороны. А может быть, ему кажется, что он видит себя извне, поскольку раньше слышал и читал о таких ощущениях? Но все же он сейчас не там, не в своем изуродованном теле, а где-то еще, причем представляет собой все то же «я», которое только что находилось там, в окровавленном теле, обретшем теперь местоимение «он»…

— Горячее! — торжественно произнес Слизняк, с самодовольным любопытством глядя попеременно то на застывшего охранника, то на окровавленный нож. — Праздник!

* * *

Станислав заметил, что Слизняк готовится еще раз ударить Павла ножом, теперь уже по шее, чем, конечно, добьет парня. К отчаянию Весового, их разделяло метров десять, ко всему еще заставленных столами с сидящими за ними посетителями, которые, кажется, не очень-то понимали, что же здесь на самом деле происходит. Можно ринуться на Хомута, нагнуться, врезать ему головой в живот и хотя бы завалить эту тушу вместе с ближайшим столом, но как это поможет Морошкину? Можно рвануть к Павлу по столам, но он не успеет предотвратить удар. Неужели положение безвыходное? Ай, Соня-Сонечка, как же мне твоего парнишку спасти?!

Вдруг подлодка вздрогнула, накренилась, и раздался скрежет металла. Все посыпалось и смешалось, раздались крики, свет замигал, погас, снова вспыхнул и стал пульсировать, а сквозь протараненный корпус внутрь устремились вода и колотый лед.

Весовой увидел, что Слизняк резанул воздух, потому что Пашка уже упал. Хомуту же ударило отброшенным столиком под колени, он упал и смешался с публикой, бросившейся к выходу. Стас схватил катившийся по полу ананас и метнул его в Слизняка. Удар пришелся бандиту в правое ухо. Он отшатнулся, зло глянул на меткого охранника и ввинтился в людской поток, тотчас унесший его из поля зрения Весового.