— Мир тебе, воин.

Голос у него был негромкий, и Сарычев внезапно ощутил себя рядом с незнакомцем в полнейшей безопасности, мрачные мысли ушли, и, посмотрев в пронзительно-голубые глаза, он отозвался:

— Мир и тебе, идущий, — секунду помолчал и добавил: — Уходи, здесь повсюду смерть.

Путник, будто не услышав, смахнул рукою снег с волос и, пристально глянув Сарычеву в лицо, усмехнулся и придвинулся поближе.

— Жизнь и смерть — это две стороны одного треугольника, а подобное влечет за собой подобное. — На майора в упор смотрели бездонно-голубые глаза, а негромкий голос раздавался, казалось, прямо в голове. — Боязнь конца быстро приближает его, а презирающий свою погибель идет ей навстречу очень долго. — Путник вдруг замолчал и, белозубо улыбнувшись, сказал: — Ты сам, Гидаспа, сердцем знаешь это. — И, заметив изумленный сарычевский взгляд, тут же добавил: — Хотя ты воин, но обладаешь хварной жреческой, и жизнь твоя сохранена Ахурой-Маздой, чтобы исполнилось твое предначертание.

Несколько секунд майор стоял, не в силах от услышанного произнести ни слова, и наконец прижал ладони к сердцу и, волнуясь, спросил:

— Скажи, несущий мудрость, если ты читаешь в сердцах и душах, если судеб людских дано тебе узреть предначертание, ответь мне: почему вот это все? — Он медленно окинул взглядом поляну, всю сплошь усеянную могильными холмами, бешено махнул рукой в сторону давно уже мертвых Городов Кольца и вдруг яростно прошептал: — Зачем рожать детей, чтоб хоронить их? К чему все эти смерти, муки, боль? Смотри, весь мир погряз во зле, а где великий и могучий Ахура-Мазда?

Майор вдруг с быстротою молнии выхватил свой бронзовый меч и, вонзив его в землю около ног путника, совершенно спокойно уже произнес:

— Ответь мне, несущий мудрость, или убей, — такая жизнь мне невыносима.

Наверху в небе темно-свинцовые тучи вдруг разошлись, сразу же выглянул красный диск уже по-зимнему холодного солнца, и стало видно, что глаза у незнакомца светятся мудростью, а взгляд их полон печали и понимания. Ни слова не говоря, он вытащил меч из земли и, невесомо держа его в своей могучей руке, уселся на ствол поваленного бурей кедра и все так же негромким голосом поведал:

— Создатель мира нашего, Ахура-Мазда, создал его вначале в идеальном виде, и было это в эпоху Артезишн, позднее нареченной Временем Творенья. Понятно, что все творенья, реально существуя в невоплощенной форме, вначале не имели никакого права выбора, а следовательно, и не было возможности для появления зла. Оно явилось позже, в эпоху Гумезишн, когда мир идеальный стал проявляться на плане материальном, и вследствие неправильного осознания добра и зла в нем появился разрушитель Ангра-Майнью.

Путник на секунду умолк, внимательно глянул на расположившегося около его ног прямо на земле Сарычева и рассказ продолжил:

— Зло проявляется на каждом плане мироздания по-своему. В духовной сфере выступает сам Ангра-Майнью, как верховный принцип разрушения, присваивая себе роль творца и первопричины. На уровне души зло совершается царицей лжи и искушенья, коварной демоницей Друдж, а в материальном мире сеет хаос и разрушение ее хозяйка Аза. Вначале Ангра-Майнью оскверняет дух человека, и тот, осознавая враждебность мира, отвергает совесть, прощает себе все грехи и ставит дьявола на место бога. Затем души его касается владычица обмана Друдж, и он становится ее рабом, умело прикрывая свои неблаговидные поступки лживыми словами. И наконец, когда физическое тело человека поражает Аза, он начинает ненавидеть все окружающее и, опьяненный страхом, без колебаний идет дорогой зла.

Красные лучи солнца коснулись верхушек кедров и сразу же исчезли за надвинувшимся свинцовым покрывалом туч, а рассказчик вновь глянул на сидевшего неподвижно Сарычева и произнес:

— А теперь, Гидаспа, внимай главному. Все зло в реальном мире возникло не случайно, оно явилось результатом наших нечестивых мыслей, слов и поступков, накопленных с момента воплощения и порожденных недостойными людьми. Оно, подобно тяжкой хвори, объяло Вселенную, а вся вина лежит на том, кто волен был в свободе выбора, — на человеке. И нынче каждый получает в полной мере то, чего достоин, а разорвать оковы зла возможно лишь одним путем — глубокой, несокрушимой верой. Осознающий свое единство с миром, заполненным гармонией и светом, с его творцом Ахурой-Маздой, сам неподвластен темным силам и движется дорогой истины. Не забывай, Гидаспа, что грань между добром и злом проходит в сердце каждого.

Так говорил на закате холодного дня Заратустра.

Глава вторая

Хотя и наступила вроде бы весна-красна, но стоило майору очнуться, как сразу же стало ясно, что в салоне «девятки» было дубово, как в морозильнике. Стараясь совладать с дрожавшими от холода руками, он безуспешно принялся запускать мотор, потом все же сподобился заслонку карбюратора прикрыть, а когда машина завелась и полегчало, потянулся до хруста в костях и тронулся в направлении славного Красносельского района.

Было раннее морозное утро. В небе все еще висела яркая молочно-белая луна, окруженная блестящими осколками звезд, под колесами лайбы громко хрустели покрывшиеся льдом лужи, и, пролетая перекрестки по мигающему желтому без остановок, Сарычев доехал до гаража удивительно быстро.

Однако заезжать он не стал, а, запарковав машину метрах в ста от прикрытых ввиду ночного времени ворот, вылез из нее и бодро направился к загораживавшему проезд красному шлагбауму, и уже через минуту понял, что поступил правильно. Выяснилось, что на площадке для машин находился, если судить по еще теплому двигателю, недавно прибывший джип, а когда Сарычев, протиснувшись в щель между створками, начал брать барьер, высунувшийся из своей будки заспанный сторож проворчал:

— Че не спишь, мать твою за ногу? Вначале трое приперлись, теперь этот лезет. Ваше счастье, что собаки околели. — И сказанное майору весьма не понравилось.

Неслышно приблизившись к своему гаражу, он услышал доносившийся изнутри грохот разбрасываемого во все стороны железа и, глянув на мощный ригельный замок на воротах, который был открыт, а не взломан, сразу понял, что взялись за него по-настоящему.

Мгновенно из глубин его подсознания поднялась мутная волна неудержимой ненависти к бесцеремонным визитерам, которые с бандитской вседозволенностью творили привычный им беспредел, однако, вспомнив давешний сон и пронзительно-голубые глаза Заратустры, Сарычев почему-то от решительных действий воздержался, а, энергично взмахнув рукой, приказал коротко:

— Всем спать до вечера.

Сейчас же вся троица приклонила свои бритые головы на густо залитый машинным маслом пол, и, убедившись, что свое внимание на помойное ведро разбойники не обратили, майор, подобно скупому рыцарю, деньги пересчитал и распихал «котлеты» по всем карманам. Затем он с горечью оглядел разбитый верстак с обрушенными на него со стен полками и, отчетливо понимая, что проснувшись, бандиты гараж сожгут дотла, выудил из кармана одного из них ключи с техпаспортом от иномарки и неторопливо двинулся прочь.

Джип был сногсшибательным, из последних американских, — с бортовым компьютером, кондиционером и лазерным проигрывателем компакт-дисков, а когда майор заметил, что показания всех приборов выведены на лобовом стекле, как в сверхзвуковом истребителе, то почему-то ни к селу ни к городу вспомнил своего старого отдельского «жигуленка» и тяжело вздохнул.

Остановившись возле «девятки», он вытащил меч из ее салона, вернулся к джипу, вставил ключ в замок зажигания и, ласково похлопав по защищенному локером белому крылу, в раздумье уселся в кресло иномарки. Судя по тому, насколько быстро был пробит его гараж, к делу подключились бывшие его коллеги, и, прокачав ситуацию, Сарычев сделал музыку погромче и принялся действовать.

Между тем город начал просыпаться, транспортный поток сделался более плотным, и, без приключений добравшись до первого же «ночника», майор стал обладателем, как было написано на упаковке, галантерейного набора настоящего мужчины. Отыскав в ворохе презервативов нужное, в сортире Варшавского вокзала он почистил зубы, умылся и, горестно вздыхая, лишился, надо думать, не единственной своей мужской гордости — усов. Изумленно глянув на свою помолодевшую лет на десять, вроде бы несколько перекошенную физиономию, Александр Степанович быстро отвернулся и, утешая себя народной мудростью, что нечего на зеркало пенять, если по жизни рожа кривая, направился по стрелке, обещавшей фото на паспорт в течение часа.

В глубоком бетонном каземате, как видно, при советской власти бывшем объектом ГО, майора ослепили вспышкой и, заверив, что «портрет иметь будет качество кошерное», уговорили все-таки зайти за ним минут через сто двадцать, поскольку лаборант Абрам Израилевич болеет нынче инфлюэнцей и процесс от этого проходит медленно и печально.

Времени зря не теряя, майор отправился в молочную закусочную и, подивившись вначале отсутствию очереди, а чуть позже местным расценкам, неторопливо принялся завтракать. Отъев полстакана сметаны, он добавил туда томатного сока и, посолив, принялся за вареные сосиски с рисом, запивая их вкуснейшей нежно-розовой смесью, отдаленно напоминавшей остатки от помидорного салата. Когда с чаем и блинчиками с творогом, неплохими, к слову сказать, было покончено, Сарычев приобрел пачку «Вискаса» и, наполовину отсыпав содержимое ее перед изумленно-радостными мордами оказавшихся неподалеку братьев меньших, закинул в коробку пару пачек зелени и, поправив упаковку, отправился на почту.

— Подарок больной киске, — доходчиво пояснил он приемщице, однако адрес на бандероли написал все же Машин и, отыскав на улице исправный таксофон, дозвонился ей на работу только с третьего раза.

— Меня не будет где-то с неделю, — удивительно ловко соврал майор в трубку и тут же тему сменил: — Придет бандеролька, не ленись, забери.

— Давай возвращайся, я ждать буду, — веселым, безразличным даже голосом отозвалась Маша, а Сарычев понял, что ей здорово хочется зареветь.

— Ну ладно, котам физкульт-привет, — бодро произнес он, потом вдруг неожиданно для себя уверенно добавил: — Еще увидимся, — и трубку повесил, потому как личных разговоров по телефону не переносил.

Пообщавшись с ближними, Александр Степанович прогулялся немного в выхлопных газах и, приобретя в киоске свежую «Рекламу-шанс», забрался в реквизированный джип, где принялся контактировать с прессой. Он уже успел добраться до зверских страниц и с удовольствием читал про опытного трехлетнего кота-производителя Кешу, за которого ходатайствовала, надо думать, не просто так его хозяйка Валя, как вдруг заметил, что из притормозившего рядом с джипом «жигуленка» вальяжно вылез весьма упитанный гаишник и, крутанув своею полосатой палкой в воздухе, ею же начал выманивать Сарычева из машины.

Видимо, все еще находясь под впечатлением от прочитанного, Александр Степанович подумал: «Когда кобелю делать нечего…» — однако вслух ничего не сказал и, опустив стекло, щелкнул пальцами. Уже в следующее мгновение в животе у сержанта сильно забурчало, и, сразу же забыв про долг и честь ментовского мундира, борец с преступностью метнулся рысью на вокзал справлять нужду по-крупному.

Проводив взглядом его мощную фигуру, затянутую в гаишную куртку-косуху из черного дерматина, майор посмотрел на часы и, забрав-таки «свои портреты качества кошерного», порулил на Московский проспект и вскоре припарковался у дверей с надписью: «Штампы. Быстро и дешево». Спустившись по ступенькам вниз, он секунду стоял неподвижно, словно к чему-то прислушиваясь, и на недоуменный вопрос барышни: «Что желаете?» — ответил: «Извините, я ошибся» — и направился к выходу. Примерно то же самое случилось и в другом заведении подобного рода, зато, прибыв по третьему адресу, Сарычев довольно улыбнулся, спросив ласково у молодого, на вид степенного человека за прилавком: «Коля, мне бы Антона Сергеича», — был тут же к потребному направлен.

В самом конце длинного загаженного коридора майор отыскал дверь в небольшой темный закут и, заметив в нем сидевшего за столом пожилого чувака с паузой, с улыбкой произнес:

— Салам алейкум от Крученого, Зотка. Выходи на линию, есть к тебе разговор.

Тут же клочковатые брови лысого взметнулись вверх, а Сарычев достал из кармана четвертушку листа от «Рекламы-шанс» и, протянув ее голомазому, негромко сказал:

— Крученый ксиву тебе просил подогнать, чтобы срисовал ты меня с фронта и отмазал.

— Это я и сам в маляве зырю, корешок, — на майора уставились бегающие выцветшие глазки, — колись, в чем печаль?

Александр Степанович не спеша присел на край стола и поведал негромко:

— Объявил я сам себе амнистию, а теперь без «одеяла» мерзну, — секунду помолчал, а потом сделал краткое резюме: — Бирка нужна, — и протянул лысому маклеру свои «кошерные снимки».

Ни слова не говоря, тот из «зоночки» в полу вытащил чью-то ксиву чистую и, действуя строго профессионально, быстро срезал с нее фотографии какого-то бородатого мужика, вклеил сарычевские и, поправив ностальгическую штампульку «Паспорт СССР», все так же молча протянул развернутое «черное-белое» майору.

От удивления тот даже замер — его натренированное долгой службой око не замечало ни малейшего изъяна в документе, и, подумав восхищенно: «Органолептикой этого не взять», майор, щелкнув пальцами, послал всех тружеников полиграфии на боковую и не торопясь вышел на улицу.

Там шел противный мокрый снег пополам с дождем, и Сарычеву вдруг до боли в сердце не захотелось уезжать из этой, пусть замшелой, но родной до одури болотины, однако приступ сентиментальности был тут же задавлен на корню, и вскоре Александр Степанович уже ступил на твердь Московского вокзала. Без всяких происшествий он приобрел билет в столицу нашей родины, а минут через сорок, уже знакомясь с соседями по купе, представился простенько и со вкусом:

— Трубников Павел Семенович, журналист из Мурманска.

Глава третья

Колеса поезда Москва — Оренбург мерно стучали на стыках, а из репродуктора в сотый, наверное, раз поминали чью-то маму в оренбургском пуховом платке, и, чтобы не скучать, Сарычев с интересом взирал в грязное окно вагона на бескрайние российские просторы. «Куда же ты катишься, родина моя», — сам собой родился каламбур в его голове, а тем временем внизу раздался хриплый голос:

— Павел Семеныч, просыпайся, питаться надо, — и майора принялись настойчиво пихать в бок, так что пришлось покориться и подсесть к столу, на котором лежали необъятные пшеничные хлеба, вареная баранина, дымился круто заваренный на молоке зеленый чай, уже покрытый на степной манер разводами растаявшего масла, — словом, кушать было подано.

Вообще-то, с попутчиками Сарычеву повезло: старый уральский казак Степан Игнатьевич Мазаев вез на свою историческую родину дочку Варвару, которая во время обучения в столице нашей родины гуманнейшей профессии врача, ни с кем не посоветовавшись, тайно выскочила замуж, и, как оказалось чуть позже, за пьяницу и ерника, вскоре ее вместе с дитем бросившего. Сама же молодица хоть и имела черты лица чуть-чуть раскосые, как видно, в мать, но в целом была собою очень хороша — стройная, с упругим, по-девичьи гибким телом, — и, сразу же положив на нее глаз, расположившиеся неподалеку в вагоне черноволосо-курчавые молодые люди вскоре попытались проверить увиденное на ощупь.

Случилось это в первый же день вечером: в проходе послышалась возня, раздался женский крик и в дверь купе отчаянно забарабанили, — мол, давай выручай, папа.

Однако вместо заснувшего родителя на зов с энтузиазмом откликнулся истосковавшийся на тесной полке Сарычев, а когда при виде его один из половых страдальцев дернул откуда-то «блуду» — небольшой такой ножичек — и попытался Александра Степановича расписать, тот быстро покалечил ему вначале локоть, затем колено, между делом отбил мужскую гордость у его напарника, и пострадавшим стало ясно, что все несчастья в этом мире случаются из-за женщин.

С тех самых пор и смотрит на майора первоклассник Мишка восторженно, его родительница — томно и с поволокой, а глава семейства кормит до отвала и величает уважительно, по отчеству. Сам Степан Игнатьевич хоть и был роста небольшого, но крепок и широкоплеч, а уж чего рассказать-то имелось у него в избытке — почитай как тридцать лет проходил в партиях геологических и насмотрелся всякого. Прихлебывая ароматный, обжигающе-горячий, хоть и из термоса, чай, он посматривал на Сарычева глубоко посаженными зеленоватыми глазами и говорил неспешно много чего интересного:

— Вот ты посмотри на глобус, — Мазаев поставил стакан на чуть подрагивавший в такт движению стол и изобразил руками земной шар, — так Уральский кряж словно напополам делит его на запад и на восток. И ведь именно здесь, а не в Гринвиче проходит истинно нулевой меридиан, словно место это — середина мира. Да не только землю делит он пополам, а и всех людей тоже.

Степан Игнатьевич отпил чайку, помолчал секунду и мысль досказал:

— Азиаты-то — они кто? Толпа, скопище, в этом и сила их, а у нас все больше — Илья Муромец да Никита Кожемяка — словом, личности.

Он опять ненадолго замолчал, похрустел сахарком и негромко сказал:

— А еще говорят, есть в горах Уральских место, пуп земли называемое, ненецкие шаманы — тадебя — считают его вершиной мира. Время там как бы остановилось, и оттуда куда угодно попасть можно за мгновение.

Заметив заинтересованный сарычевский взгляд, он голосом немного потишел и поведал историю действительно любопытную.

Лет с десяток тому назад Степан Игнатьевич с двумя геологами во время переправы утопил припасы со снаряжением и в поднявшейся неожиданно круговерти метели заблудился. Один из его спутников повредил колено, другой вскоре слег в горячке, и когда Мазаев, затащив их в небольшую расщелину в скале, двинулся в глубь ее, чтобы осмотреться, то внезапно почувствовал движение воздуха и, свернув в боковой проход, даже замер от нахлынувшего на него дневного света. Зажмурившись, он сделал шаг вперед, а когда открыл глаза, то понял, что стоит на опушке высокого кедрового леса.

Небо было безоблачно-ясным, лучи солнца отражались от белоснежной глади снегов, а метели не было и в помине. Когда, немного поплутав, Степан Игнатьевич вышел к стойбищу, то оказалось, что находился он по меньшей мере в месяце пути от предполагаемого местонахождения расщелины, где остались его спутники. Кстати, сколько потом их ни искали, так и не нашли, а про Мазаева, помнится, написали заметку в газете «Пролетарий тундры», потом приезжал на разговоры какой-то специалист-этнограф из Норильска, и на этом дело закончилось.

— До сих пор понять не могу, как такое получиться могло. — Степан Игнатьевич допил чай и, замолчав, принялся смотреть на мелькавшие в темноте за окном огни.

— Спасибо, хозяева. — Сырычев вытер губы и, чтобы не мешать, взлетел к себе на верхотуру. Мазаев направился в тамбур покурить свой удивительно вонючий «Беломорканал», а красавица Варвара принялась укладывать любимое чадо спать.

Однако оно капризничало и вертелось, а когда в купе воротился пахнущий железной дорогой и табаком патриарх, внучок на полке сел и почему-то шепотом попросил:

— Дед, сказку расскажи.

— Расскажите вы ему, папа, а то ведь изведет, — слезно попросила молодая мать, а посмотрела почему-то на Сарычева, и, присев у внука в ногах, Степан Игнатьич кашлянул и начал вещать.

Варвара Степановна сразу же ушла куда-то надолго в конец вагона по своим делам, а изготовившийся уснуть майор спать вдруг расхотел и услышал вторично за день нечто удивительное.

— Ну так вот, Мишаня, знаешь ли ты, что давным-давно планета наша была не такая, как сейчас: Антарктида была свободна ото льда, на нынешних российских землях были тропики, а океан Северный был теплым и в нем находился огромный белый материк. Жили на нем люди, пришедшие туда со звезд Большой Медведицы, прозванных Мицар и Алькор, и собою бывшие высоки и белокуры, а глаза были у них голубые, как небо в полдень.

Так прошло много тысяч лет, а затем в небе вспыхнула яркая звезда, всю планету нашу затрясло, и поверхность ее стала быстро изменяться. На месте морей оказалась суша, а земная твердь ушла под воду, и белый материк тоже начал погружаться в стремительно остывавшие волны Северного океана.

Люди со звезд Большой Медведицы были сильны, а их жрецам была ведома тайная премудрость, и, доплыв на своих кораблях через страшные ураганы до материка, они начали спускаться по Уральским горам на юг. Нелегкое было это дело, от землетрясений поверхность планеты покрылась бездонными трещинами, извергались вулканы, преграждая путь потоками раскаленной лавы, и хотя часть белых людей погибла в дороге, остальные дошли по великой реке Урал до Каспийского моря и там основали свое государство, столицей которого стало Кольцо Городов…

— Как вы сказали, Степан Игнатьевич, — вдруг шепотом, чтобы не разбудить заснувшего Мишку, вклинился в монолог Сарычев, — Кольцо Городов?

— Ну да, — Мазаев поднял глаза на майорскую верхотуру и степенно подтвердил, — говорят, двадцать восемь их было — сколько лунных стоянок в месяце, — и, секунду помолчав, предложил: — А ежели ты, Павел Семенович, интерес к этому имеешь, ну хотя бы по работе своей, приедем, так Сашка, сынок мой, все тебе досконально опишет, — и, глянув на вытянувшуюся физиономию Сарычева, спросил: — А не говорил я тебе разве, что он в краеведческом музее науку движет?

Сарычев отреагировать не успел — поезд, внезапно дернувшись, начал тормозить и наконец встал где-то посередине все еще холодной мартовской ночи.

— Пойду узнаю, в чем дело. — Майор живо спустился вниз, быстро обулся и двинулся в купе проводников.

Оно было незаперто, и постучав, он секунду подождал и дверь отодвинул.

Вагонные главнокомандующие предавались веселью: на столе присутствовала большей частью уже опустошенная трех литровая бадья с какой-то бурой жидкостью. Кондючка, прикинутая в серую от грязи железнодорожную шинель, тихо напевала сама себе вполголоса: «Три кусочека колбаски…» — а ее напарник, видимо несколько потерявшись во времени и пространстве, при появлении майора поднял со стола свою опухшую, со свежим бланшем под глазом физиономию и, произнеся не совсем внятно: «Подкину, корешок, куда скажешь, — хошь до Мурморы, хошь до Архары», снова с грохотом положил ее между стаканов.

— Извините, отчего стоим? — вежливо поинтересовался Сарычев, а проводница, песню прервав, глянула на него, как на недоумка, и, милостливо пояснив:

— Тю, то ж земля Матроса. Сейчас по вагонам рэкеты двинут, готовься, — отвернулась и снова затянула про колбасу.

Выйдя в проход, майор тут же убедился, что его не обманули: вдоль всего состава светились фары множества джипов, а когда Сарычев возвратился в свое купе, то и оттуда он увидел примерно то же самое.

Сразу же вспомнились ему далекие времена гражданской, когда заходили в вагон лихие хлопцы в смушковых шапках и, приказав коротко: «Которые жиды и комиссары — выходите», тут же жмурили их, а уж только потом принимались за экспроприацию экспроприаторов.

Однако что-то уж слишком разыгралось у майора воображение, — разбойнички нынче папах не носили, наоборот, всемерно выставляя свои бритые черепа напоказ, все евреи с комиссарами были им точно до фени, а единственное, чего они желали, были деньги.

Об этом так прямо и сказал без промедления ввалившийся в купе приличного вида кавказец, окруженный здоровенными лбами:

— Покуда каждый закут не замаксает долю малую в общак родной жэдэ (железной дороги то есть), состав колесный не тронется, и будет море крови.

А чтобы ему поверили, сын гор мощно потряс здоровенным, видимо музейным, маузером-раскладкой перед носом Мазаева и хищно оскалился. Вежливо выслушав его до конца, майор вдруг начертал в воздухе что-то непонятное, и неожиданно гости опустили глаза, затем, синхронно повернувшись, вышли, и было слышно, как сразу же в вагоне наступила тишина.

— Что это с ними, а? — Степан Игнатьевич изумленно посмотрел визитерам вслед и перевел взгляд на Сарычева, а за окном уже взревели автомобильные моторы и свет фар начал быстро удаляться, потом вагон дернулся, откуда-то спереди донесся гудок, и состав плавно начал набирать ход.

— Ну дела творятся, рассказать — не поверит никто, — негромко сказал Мазаев и опять посмотрел на Сарычева, но тот разговора не поддержал — перед глазами его разливалось сияние Священного Огня.

Глава четвертая

Зал откровений был так просторен, что, невзирая на горевший днем и ночью у алтаря Божественный Огонь — единственное, что Ангра-Майнью осквернить не удалось, — под его терявшимися в темноте сводами все равно было прохладно.

Наверху, на невообразимой высоте, вершина Башни Разума, казалось, упиралась в хмурое мартовское небо, и каждый из пришедших жрецов Зервана интуитивно ощущал нависавшую над ним громаду здания и чувствовал невольно всю скоротечность земного бытия.

Их немного было — Высших Посвященных, одетых в снежно-белые хламиды с капюшонами, до глаз закрытых бесцветными повязками, и даже из них лишь немногие осознавали до конца всю полноту символики, их окружавшей: двенадцать знаков Зодиака со скрытым Змееносцем, две свастики — прямая и обратная, Закон стихий, Спираль Развития Вселенной — все то, что принесли из глубины тысячелетий пришедшие из Арктиды и бывшее уже однажды покрытым черной пеленой забвенья.

Только Учителю Мудрости было по силам очистить зерна божественного знания от плевел ереси, а когда время пришло, сумел он донести до потомков священное наследие и со своими учениками возродил Кольцо Городов — оплот великой истины Ариана-Ваэджа.

Тем временем цветок Священного Огня окрасился в цвет находящегося вне формы содержания — фиолетовый, и на середину зала неспешно вышел высокий человек с глубоким взглядом небесно-голубых глаз. Не все Идущие могли читать неизреченное, а потому под сводами раздался его негромкий голос, и мудрость сказанного полилась божественными откровениями в сердца ему внимавших.

— Зерван — это начало всего, Абсолют Абсолютов, лежащий в основе всего сущего, и живущий способен лишь приближенно осознавать конкретные проявления его. Здесь и проходит граница познаваемости мира, — услышал Сарычев и сразу осознал, что если приписать Зервану разные качества, то у него отнимется ровно столько, сколько их Абсолюту прибавится.

Он понял внезапно, что проявление Бесконечности — это межзвездный вакуум, та пустота, которой вроде нет, но одновременно она присутствует во всем, и в ней заложена возможность для всего. Благодаря ему все сущее едино, весь мир находится в гармонии, а малое великому подобно. Та пустота присутствует и в человеке, и при контакте с ней, что достигается контролем над сознанием, возможно постижение Зервана, и каждый, вернувшись к изначальной точке мироздания, свободен заново осуществить свой выбор.

Между тем Божественный Огонь стал снежно-белым, и часть Идущих, склонившись перед ним, покинула святилище: их время не пришло еще, — а перед глазами достойных сокровенного возникла истина, рожденная без слов, и Сарычев внезапно понял, что время — это тоже проявление Абсолюта.

В его сознании оно то ускорялось, то становилось безграничным, то поворачивало вспять, и наконец майор почувствовал, что оно остановилось. Две его формы предстали перед ним: одно было жестким, фатально связывающим настоящее с прошедшим и не дающее свободы выбора, — мрачное, трехликое Зерван-карана; другое было беспредельным вечным Зерван-акарана, соединяющим три временные ипостаси в точку и позволяющим выйти за границы предопределенности.

Обычно человек выходит на него в моменты выбора и тут же снова попадает под влияние необратимо-жесткой неизбежности, фатально замкнутой в кольцо, и лишь немногим удается разомкнуть порочный круг в спираль.

Чем более живущий погряз во зле, тем больше он себя отождествляет с мрачным Зерван-карана и, попадая в его поток, уже не в силах вырваться из круговерти рока — из трижды проклятого кольца Шаншар.

Божественный Огонь внезапно ярко вспыхнул нежно-зеленоватым светом, соответствующим энергопотоку, несущему любовь и всепрощение, а Великий Учитель склонился перед ним, и все Идущие, кроме Сарычева, из Зала Откровений вышли.

— Ближе подойди, брат Гидаспа, — раздалось у него в голове, и, когда он приблизился к Носителю Мудрости, перед глазами у майора возникла огромная звездная сфера, на которой стал виден Круг Жизни — Зодиак, а на сторонах света застыли исполинских размеров всадники — Стражи Неба.

Мгновенно майор постиг, что давно, когда коварный Разрушитель еще не вторгся во Вселенную, создатель мира Ахура-Мазда призвал на службу четыре проявления Зервана, чтобы защитить свое творение от прежде оскверненных далеких звезд, и на востоке поставил Тишт-рия — владыку будущего, на западе расположился Ша-таваэш — хранитель прошлого, на север в настоящее глядит с тех пор властитель Хауранга, а обладатель тайны вечности Вананд находится на юге.

— Запомни, брат Гидаспа, — услышал Сарычев негромкое и с трудом сумел вынести взгляд ярко-голубых глаз, — прикосновение к Стражам Неба открывает человеку тайны мироздания, но это может делать только тот, кто разогнул проклятое кольцо Шаншар в Спираль Добра.

Хранитель запада влияет на нашу круговерть перерождений и не дает забыть о прошлом, властитель севера определяет точку соприкосновения инстинктов и сознания, которая влияет на настоящее, владыка будущего несет в себе разумное начало в человеке, а находящийся у двери в вечность нас призывает не забывать о высших силах.

Четыре ипостаси времени заложены в любом живущем: инстинкты затмевают разум, осознание текущего момента сменяется раздумьем о сути бытия, и лишь поэтому венец творенья человек имеет полную свободу выбора.

Божественный Огонь начал бледнеть, голос Заратустры стал доноситься как бы издалека. Внезапно Сарычев почувствовал, что его немилосердно пихают в бок, и открыл глаза.

За вагонным окном уже разливался свет начинавшегося весеннего дня, а глянув вниз, майор узрел поднимавшегося обычно на рассвете Мазаева и тут же услышал:

— Павел Семеныч, вставай, через час прибываем, и в сортир не протолкнуться, Варька вот уже с полчаса очередь караулит, а еще покушать надо успеть.

В это мгновение в купе влетел взволнованный Мишаня, и, когда он громко закричал: «Деда, давай, сейчас дядя перед нами какать перестанет», Степан Игнатьевич вместе с внуком поспешил в конец вагона, а Сарычев, сноровисто одевшись, чтобы от коллектива не отставать, быстро двинулся за ними следом.

Наконец в репродукторе вновь стали поминать чью-то маму в оренбургском платке, где-то внизу, у рельсов, заскрежетало, и, дернувшись пару раз, поезд встал.

Когда всей компанией миновали толчею на перроне и вышли на улицу, а майор совсем уж было собрался прощаться, Мазаев почему-то вдруг глянул на его скарб, состоящий из полиэтиленового пакета и чего-то еще удлиненного в чехле из-под спиннинга, и поинтересовался:

— Пал Семеныч, ты стоять-то где думаешь?

А заметив промелькнувшую в глазах того неопределенность, сейчас же сдвинул брови и предложил, как Сарычев успел заметить, от всего сердца:

— Давай-ка к нам. Дом большой, места хватит.

И, не дожидаясь ответа, ухватил Александра Степановича за рукав и поволок по каменным ступенькам вниз.

Миновав удивительно мрачный, полный грязи, пьяных и застоявшейся мочи подземный переход, майор с провожатыми очутился на стоянке такси, а уже через минуту из салона «Волги» смог оценить все великолепие центральной части города.

Посередине покрытой размякшим снегом площади непоколебимо стоял на постаменте бронзовый Ильич с протянутой рукой и горестно взирал на мелкобуржуазную стихию, раскинувшуюся неподалеку от его ботинок. Совсем рядом с экс-вождем виднелось трехэтажное кирпичное здание с гордо реющим российским флагом на крыше и кое-какими транспортными средствами у входа, а напротив оплота местной государственности стояло строение несколько иного рода — бетонное, с решетками на окнах, на коньке которого красовалась антенна, а у подъезда тоже присутствовали авто, только исключительно желтого цвета.

Скоро каменные джунгли центра остались позади, и, бренча подвеской на погрешностях дорожного покрытия, таксомотор степенно покатил вдоль окрашенных веселенькой зеленой краской заборов, за которыми виднелись крыши жилищ, возведенных, если судить по их состоянию, еще при проклятом царизме.

— Раньше все улицы были сплошь в транспарантах, — кашлянув, подал голос Мазаев, — а как заделали перестройку, то все содрали и ограды покрасили — по-новому начали жить, — и всю оставшуюся дорогу просидел молча.

Наконец такси подъехало к большому трехэтажному дому, и майору сразу бросилось в глаза несоответствие между старинными стенами солидной кладки, покоившимися на высоком ленточном фундаменте, и скромной, крытой рубероидом крышей, а Мазаев, не ожидая расспросов, пояснил:

— Это дом деда моего. До революции был он человеком торговым, не из последних. Ну а потом — дело известное: деда головой вниз в Урал, детей, то есть батю моего, — в приют, а дом — трудовому народу. Лет с пяток тому назад в нем случился пожар, и все выгорело вчистую, а стены с фундаментом, никому не нужные, мне дозволили приватизировать — на том хоть спасибо.

Степан Игнатьевич замолчал, а с крыльца тем временем уже сбежала пожилая темноволосая женщина с высокими скулами на миловидном лице и, кинувшись первым делом к любимой дочке с внуком, только потом уж припала на мужнино плечо, и, обнявшись с ней, Мазаев промолвил:

— Здравствуй, луноликая ты моя, — и, тут же вспомнив о Сарычеве, добавил: — Принимай, Дарья Степановна, гостей.

— Здравствуйте, — сказал майор, а через полчаса в составе необъятного мазаевского семейства он уже сидел за праздничным обедом и сам себе честно признался, что бешбармак, пельмени по-сибирски с уксусом и хреном, шанежки и румяные рыбники гораздо вкуснее борщей, обычно задвигаемых Машей.

Глава пятая

К часу Тавра сиявшую молочным светом владычицу ночного неба Мах закрыли непроницаемые тучи, которые пролились вскоре холодным, замерзавшим прямо в воздухе дождем, и пробиравшийся между могучими стволами сосен человек решил передохнуть.

Рожденный двадцать оборотов лучезарного Хваршата тому назад погибшей в родах девственницей, он был силен необычайно, однако путь был слишком долог, и, схоронившись от непогоды в густом еловнике, идущий мгновенно погрузился в сон. Дыхание его сделалось глубоким и размеренным, а перед глазами привычно появилось то, что снилось ему каждую ночь вот уже в течение десятка лет, — огромная багряная звезда.

Она мгновенно разгоралась в прозрачном небе над высокими невиданными зданиями, непереносимо яркий свет ее переходил в кроваво-гнойный, и наконец она взрывалась гигантским огненным ядром. Звук раздавался, как будто разом оживали все вулканы, а в океанах поднимались волны до самых туч, и спящий видел множество судов, плывущих сквозь ураганы к заново рождающейся суше. Вели их могучие голубоглазые гиганты, владевшие великим законом Космоса, положенным в устройство мира самим его создателем. Все сущее они осознавали единым целым, а править ими мог лишь тот, кто был отмечен царской хварной — великой божьей благодатью, и, достигнув суши, прибывшие направились на поиски Благого места.

По протянувшемуся точно с севера на юг горному кряжу пришельцы начали спускаться к большому соленому озеру, и лишь немногие из них, достигнув входа в огромную подземную пещеру, дальше не пошли, а стали углубляться в толщу земных пород. Спящий узрел переливавшуюся ослепительно белым огнем прозрачную сферу на ладони одного из них и, ощутив холодное дыхание ночного ветра, открыл глаза.

На усеянном звездами небе вновь появился серебристый диск луны, замерзшие на сосновых лапах капельки дождя переливались в ее лучах, подобно радуге, и, чтобы согреться, путник стремительно вскочил на ноги и пустился бежать по видимой только ему неприметной лесной тропе.

Внезапно неподалеку послышался рев, и, сразу же остановившись, он увидел огромного мурката-самца, разъяренно бьющего себя по впалым бокам длинным полосатым хвостом. Не ведая страха, человек протянул перед собой ладони, а уже присевшая для прыжка гигантская кошка вдруг громко заурчала и принялась вылизывать их шершавым языком, едва не сдирая при этом кожу. Скоро она выгнулась дугой и исчезла в густых зарослях кедровника, а путник, почему-то рассмеявшись, двинулся дальше и только под утро, выйдя к каменной гряде, внезапно замер и, осмотревшись внимательно, почувствовал, что место это ему знакомо — здесь проходили голубоглазые люди из его снов.

Чувствуя, как от волнения сердце начинает бешено стучать в груди, он взял чуть левее и, быстро миновав заросли огромных, прежде им никогда не виданных деревьев, очутился около хорошо ему знакомого острого, похожего на гигантскую, поставленную на попа сосульку, обломка скалы.

Ориентируясь теперь совершенно свободно, путник уверенно двинулся вдоль отвесного каменного склона и, достигнув неприметной на вид расщелины, смело вступил в быстро сгущавшийся мрак. Легко различая в кромешной темноте окружающее, вскоре он свернул направо и, спустившись по каменным ступенькам вниз, неожиданно оказался перед огромной плитой из черного порфира, на поверхности которой имелось семь одинаковых выпуклостей, формой напоминавших созвездие Большой Медведицы.

Долго смотрел путник на ее ковш, а когда неожиданная догадка вдруг заставила его, несмотря на прохладу, расстаться с хламидой из грубой ткани, то сразу на могучей, с отлично прочеканенными мышцами груди его налились неярким светом родимые отметины, отображавшие собой начертанное на глади камня.

Переведя дыхание, он дотронулся рукой до полированного холода плиты, и сейчас же изображенный на ней Знак ало вспыхнул, а сама неподъемная громада начала бесшумно отходить в сторону, пропуская путника внутрь необозримого зала, озаренного ярчайшим ослепительно белым светом. Идущий сделал шаг вперед и почувствовал, как время для него остановилось…



— Товарищ прапорщик, разрешите обратиться?

— Слухаю тебя, сержант, чего?

— Варочный помыт, картошка почищена. Разрешите щеглов отпускать?

— Отпускай, нехай харю давят.

— Василий Сергеевич, расскажите интересное чего-нибудь, а то тоска.

— Ох, и как терплю я тебя, Скобкин, только, видно, потому как земляки мы с тобой. Ладно, какие у тебя, «Столичные»? Кучеряво живете, не иначе как зэки вас греют. Ну ладно, ладно, не бери в голову, слушай вот.

Давно это было, мотал я срочную на дальняке собаководом, а барбосом был у меня Рекс, злобный и умный до одурения, раскроешь пасть, так все нёбо у него черное как смоль.

А хозяином зоны был умный мамонт, только вот помощничек его, главбревно, был полный бивень, глупый и жадный. И вот, когда начальство приболело, этот самый заместитель и надумал послать бригаду зэков на заготовку икры, благо раньше нерест был такой, что сунешь весло в воду, так оно колом стоит. И вот решил этот козел рогатый приподняться немного и зернистую загнать, а в результате зэки щеглам конвойным ножи разделочные в глотки по рукоять загнали.

Вот так, Скобкин, такой компот. А надо сказать тебе, сержант, что раньше служба совсем другой была. Это сейчас там «подснежники» да «флоксы» разные, а раньше была колючка шатровая да ты на четырехчасовом посту в «бочке» — только знай смотри в оба.

Да и зэки нынче большей частью лунявые пошли, мазу не держат, а раньше электродом заточенным спокойно могли башку пробить, чуть зазеваешься, — писанут заточенным краем миски по шее, и кранты.

А, забутяжил все-таки, ну, силен ты, Скобкин, уважаешь начальство, нет, я с сахарком. М-м-м, хорошее пойло получилось, все-таки из «вагона» грузинского лучше всего, а плиточный-то настаивается долго.

Ну так вот, забрали, значит, зэки три калаша с шестью рожками, свиноколы, затарились икоркой с рыбкой и с отрывом почти в полсуток рванули к зеленому прокурору в гости по направлению к Уральским горам.

А сказать надо тебе, Скобкин, что командиром оперативно-разыскного взвода был у нас старший лейтенант Хорьков — маленький и злобный, гораздо хуже зверюги этой. Ему давно бы ходить с двумя просветами, да только то ли замочил он кого по пьянке, то ли что другое, но пакостней литера не встречал я. Бывало, в разыскных поймает он зэка беглого, так все равно его подранит, а уж после начинает молодых бойцов «крестить» — заставит у живого еще руки и башку отрезать для опознания и дактилоскопии. Ну так вот, подняли нас ни свет ни заря и объявляют тревогу «буря», а это, ты знаешь ведь, краснопогоннику вроде команды «фас» для барбоса.

Выяснилось, что зэки хоть и были оборзевшие в корягу, а дорожку отхода присыпать не дошурупили, даром что табак с перцем был у них в избытке, и Рекс мой, голубчик, быстренько пятнадцатичасовой след взял, два других его хвостатых напарника тоже, и пошла мазута.

Хоть беглые и канали с отрывом, а все же были они дохлые — на баланде да хряпе не разгуляешься, — и к концу второго дня собачки наши повизгивать стали — дело ясное, учуяли кого-то. А вскоре под корневищем двое зэков отыскались, — коровы, — видимо, сил у них не хватило, и подельники их замочили, а заодно и жопу всю отрезали на харчи, вот такие дела.

Что это ты, Скобкин, поперхнулся? Человечина — она, говорят, сладкая, уж во всяком случае получше медвежатины, так что не кривись.

Ну вот, на третий день Рекс мой заскулил отчаянно и так натянул поводок, что отмотал я его метров на пятнадцать и полетел за собачьим хвостом, как на крыльях, ну а старлей Хорьков с бойцами отстал, соответственно. Рядышком другие барбосы с кинологами мчатся, и в этот самый момент зэки и открыли по нам стрельбу. Мы, конечно, буром переть не стали — сами залегли и собак попридержали, — а беглые, пользуясь моментом, припустили во все лопатки, знамо дело, горы вот они, рукой подать. А тут Хорьков с бойцами подтянулся, и опять начались бега, хоть язык на плечо вешай, и наконец прижали мы зэков к отвесной скале, — стрелять они не умели вовсе, шмаляли длинными очередями, и скоро все патроны у них закончились.

А в наши-то времена краснопогонники были натасканные, не то что твои, Скобкин, салапеты: возьмешь, бывало, ровную мушку, дыхалку задержишь, нажмешь так плавненько на спуск, а в себе ритм чувствуешь правильный, «двадцать два», и стрельнет «Калашников» короткой очередью прямо в башку зэковскую, только полетят ошметки во все стороны.

Ну так вот, подранили мы пяток беглых, а как закончились патроны у них, трое зэков раз — и нырнули в расщелину, потому как знали, что Хорек все равно им башку отрежет. Тут уж старший лейтенант скомандовал, конечно: «Собак спустить», — и трое барбосов с Рексом моим во главе с визгом в ту пещеру за беглыми припустились.

Да, Скобкин, хорошая штука чифир, только вот зубы, говорят, желтеют от него да на движок влияет отрицательно. Ну так вот, рванули барбосы в расщелину, а мы за ними следом, да только абсолютно без понту: ходов там видимо-невидимо, а лая собачьего уже и не слышно, и куда бежать — непонятно. Сколько Рекса я ни звал — без толку, а батарейки в фонаре старые, вот-вот сдохнут окончательно, и пришлось нам наружу возвращаться, а там уже Хорек заставляет беглых обихаживать, ну словом, о собаке своей я вспомнил только через полчаса, когда повизгивание жалобное услышал.

Смотрю, выползает пес вроде бы мой и в то же время незнакомый. Мой-то был трехгодовалый кобель, клыки как сахар белые, и шкура лоснилась, а у этого зубы все старые, желтые, шерсть вся в проплешинах, да только смотрю, елки-палки, ошейник-то на нем прежний, хорошо мне знакомый, значит, это Рекс и должен быть. А почему в таком виде, понять никак не могу. Между тем собака заскулила, на меня гноящимися своими зенками глянула и сдохла, и, сука буду, если не от старости.

Погоди, погоди, Скобкин, клювом-то водить, самое интересное впереди будет. Так вот, пока мы до зоны своей калганы и клешни зэковские волокли, оказывается, тех троих беглых повязали где-то около Горького, — как они туда попали, говорят, и сами зэки не врубились, начисто память у них отшибло.

А вот лет пять тому назад был я в разыскных в стойбище у хантов, и рассказал мне ихний шаман, как его… а, вот, елтаку, что место есть такое под горами Уральскими, Пещера Духов называется, и происходит там с человеком и животными хреновина разная. Так что, Скобкин, не ходи туда, не надо, ха-ха-ха. Не будешь? Вот и молодец. Ну давай, допивай, выливать нельзя, примета больно плохая. Ешкин кот, а времени-то уже второй час. Ладно, сержант, служи Советскому Союзу. Что, нет его уже? Ну тогда просто шевели грудями, а я пойду погляжу, что там повара творят, а то до приказа у них двадцать дней, и оборзели они окончательно, — в варочном котле давеча х/б стирали.

Глава шестая

В старшем сыне Степана Игнатьевича степная материнская родня о себе заявить не постеснялась, а потому был он роста небольшого, с улыбчивым, плоским, как блин, лицом, на котором блестели умные раскосые глаза. Одетый в простенький серый костюм, с плохо завязанным галстуком, на высокой трибуне он смотрелся скромно и хотя рассказывал о вещах по-настоящему интересных, но пришедшая на воскресную лекцию в дом знаний почтеннейшая публика томилась.

Речь шла о культурном наследии древних ариев, пришедших на землю, если верить легендам, аж с самих звезд Большой Медведицы. Жили они, оказывается, на материке с названием Арктида, что помещался в Северном океане, а когда случился глобальный катаклизм, переселились в район Уральских гор. Затем якобы учение пришло в упадок, и только родившийся в районе слияния рек Камы и Чусовой сорок веков тому назад пророк Заратустра вернул его к истокам.

Теперешние же наследники древней цивилизации шуршали обертками «Сникерсов» и скучали отчаянно, а лектор продолжил:

— Священной книгой ариев является Авеста, то есть в дословном переводе «Первовестье», принесенная на землю в незапамятные времена и передаваемая долгое время исключительно из уст в уста хранителями сокровенного. Впервые древние знания были записаны на древнеперсидском языке в седьмом веке до нашей эры золотыми чернилами на двенадцати тысячах воловьих шкур, но были сожжены покорившим Персию Александром Македонским. Сейчас в Авесту входит двадцать одна книга, из которых только пять имеются в письменном виде, остальные же передаются изустно.

Рассказчик на секунду прервался и, глянув на смурную аудиторию блестящими глазами, с чувством произнес:

— Трудно даже представить всю значимость наследства древних ариев: куда мы ни кинем взор — везде оно. Например, именно от них унаследовали мы триста шестьдесят градусов в зодиакальном круге, деление года на двенадцать месяцев, семидневную неделю и семь основных цветов, выделяемых в солнечном спектре, а также наличие четырех основных сторон света. Широко распространенные игры, такие, как домино, шахматы, шашки, также имеют древнеарийские корни. Двадцать восемь костяшек домино соответствуют двадцати восьми лунным стоянкам, а игральные карты ведут свое происхождение от ста восьми древних золотых пластинок, и Таро — это тоже их упрощенная версия. Шахматы также родились из древнеперсидской игры шатранг, правда, в ней участвовали четыре человека.

А если перейти от игрушек к вещам серьезным, то такие явления, как ясновидение, телепатия, левитация, — словом, все то, что поражает наше воображение, издавна практиковалось среди арийских жрецов — зерванитов, взять хоть бы общину красных шапок, согласно легендам основанную самим Падмасамахвой. Или вот, к примеру, один из основных древних трудов по алхимии, «Изумрудная скрижаль» Гермеса Трисмегиста, обычно считают частью наследия египетской мудрости. Однако можно смело сказать о заимствовании этого текста из Авесты, где он изложен гораздо в более полном виде. Обязательно следует отметить вклад древних ариев в мировую медицину. Из древних преданий следует, что раньше жрецы умели составлять из трав и минералов лекарства, содержащие сто восемь компонентов и рассчитанные на данного конкретного человека. Они излечивали любую болезнь за три дня. Современные ученые поражаются мастерству древних арийских хирургов, проводивших сложнейшие операции даже на черепе, причем они не нуждались ни в ультразвуковом, ни в рентгеновском просвечивании человеческого тела, так как владели искусством видеть сквозь живую ткань организма.

Почувствовав, что публика изнемогает, рассказчик морально-этическое наследие древних ариев проигнорировал, а глянув на часы, с трибуны поинтересовался, какие, мол, будут вопросы.

Натурально, таковых не оказалось, и, быстро отчалив, он наконец-таки оставил свою аудиторию наедине с тем долгожданным, ради чего, собственно, все и собрались, — с большим белым экраном, где на халяву начали показывать незабываемое — «Греческую смоковницу».

— Было очень интересно, — одобрил Сарычев, догнав размашисто шагавшего Мазаева-среднего уже в фойе около кадки с пальмами, — только большинству это до лампочки.

— А, здравствуйте, Павел Семенович, — доброжелательно отозвался эрудит и, пожав крепко сарычевскую ладонь, тут же с горечью добавил: — То-то и оно. А человек существует сразу в трех временных потоках, и без прошлого настоящее ущербно, а будущее наверняка будет хреновым.

Так, за умным разговором, они вышли на улицу и, изрядно помесив уже оттаявшую грязь городских магистралей, оценили еще не изгаженные красоты местных достопримечательностей, посмотрели, что пьет трудовой народ, и, утомившись, зашли перекусить в пивное заведение «Белый аист».

Со стены просторного предбанника на посетителей сурово глянул сам пернатый, вырезанный из авиационной фанеры и больше похожий на птеродактиля, а пожилой гардеробщик, протягивая им номерки, посоветовал:

— Лучше бы вы, ребята, пошли куда в другое место, — и, кашлянув, посмотрел почему-то на плоское лицо Мазаева.

Сарычев сразу же заинтересовался:

— А что такое, отец?

И выяснилось, что нынче в заведении изволил нажираться пивом лихой разбойник Степа Черный со своими товарищами, а с некоторых пор он уже вроде как не бандит, а казак, потому что вступил со всей своей шоблой в какую-то Вольницу, ходит теперь в краснолампасных штанах с шашкой и ревностно блюдет землю православную от супостата.

— Спасибо, отец, уважил, — поблагодарил майор и на пару с Мазаевым не спеша прошествовал в уютный, отделанный мореным дубом пивной зал.

Народу в нем не было вовсе, если не считать десятка уже изрядно вдетых молодых людей с чубами. Они расположились за длинным, уставленным жратвой и упаковками с баночным пивом столом и, шкрябая ножнами о мозаичный пол, вели нестройную беседу о смысле жизни.

Приметив вошедших, они враз потишели, а размещавшийся во главе стола здоровенный усатый детина вдруг пакостно заулыбался и, нарочито мягко выговаривая букву «г», громко объявил:

— А узкоглазому гадью местов здесь таперича не будет, — и, внезапно бухнув кулачищем по столу, глядя на Мазаева, заорал: — Смирно стоять, поганка, казак гутарит с тобой.

— Все люди — творения Ахуры-Мазды, и разделяющий единое на части погряз во зле и ропщет против воли создателя. — Майор мгновенно узрел перед собой бездонно-голубые глаза Заратустры, и, тут же ощутив, как в нем начинает просыпаться не ведающая края ярость Свалидора, он презрительно оттопырил губу и, промолвив спокойно: — Не казак ты, а блевотина поганая, — неспешно повлек своего спутника к небольшому столику в углу.

За их спинами послышались бешеные вскрики, вжикнули выхватываемые из ножен шашки, и, быстро усадив Мазаева на стул, Александр Степанович мощным йоко-шудан-гири — боковой атакой ноги в солнечное — с ходу вырубил подскочившего было к нему с занесенным клинком атамана. Движение майорской ноги было неконцентрированное, с проносом вглубь, и, как только бездыханное тело главнокомандующего, врезавшись, подобно тарану, в ряды подчиненных, разметало их, майор поднял с земли оружие врага и на станичников попер чертом.

«Заточка не годится никуда, и легковат», — мгновенно определил Свалидор, сам свободно деливший подброшенный в воздух шелковый плат на восемь долей и способный, не отводя клинка, обкарнать четыре края у поставленной стоймя доски.

Майор же тем временем, ощутив сразу, что казаки из бандитов получились посредственные и биться в тесной рубке не способны, вертелся среди них подобно вихрю, и вскоре, держась кто за подраненную руку, а кто поддерживая расшматованные в районе мотни штаны, станичники хреновы, даже забыв о своем бездыханном атамане, с позором бежали с поля боя.

Оглядев побоище, Сарычев возложил клинок на тело главнокомандующего и, усевшись за свой столик, весело тезку спросил:

— Ну-с, Александр Степанович, что заказывать будем?

Не ответив, тот странно посмотрел на него:

— Отец рассказывал, как вы там в поезде разделали двоих, а здесь я своими глазами убедился, вы бьетесь как настоящий берсерк, смерть не страшна вам.

— Неправда, не берсерк я и мухоморов сегодня не жрал, и поэтому кушать очень хочется. — Сарычев засмеялся и вдруг, совершенно серьезно добавив: — А че мне ее бояться-то, она и так уже во мне, — громко позвал забившегося в угол халдея: — Уважаемый, будьте так добры, кормите нас.

Официант вышел из ступора, и, когда он как-то странно, левым боком вперед, приблизился, майор, ощутив в душе его восхищение, смешанное с испугом, негромко попросил:

— А это уберите, пожалуйста, — и указал на уже жалобно стонавшего атамана.

Вскоре принесли раков, бутерброды с какой-то рыбой, жареные сосиски и салат, но Мазаеву кусок в горло не лез, и, неспешно потягивая «Мартовское» из запотевшей кружки, он глянул на весело жевавшего Сарычева и задумчиво произнес:

— Каждый пишущий — прежде всего человек, и душа его живет надеждой. А у вас ее нет, так как же вы пишете?

Майор проглотил кусок сосиски, запил «Хольстеном» и, не ответив, на секунду задумался, а потом негромко попросил:

— Александр Степанович, расскажите, что все-таки стало с Ариана-Ваэджа, я вас уже в третий раз прошу, — а перед глазами его вдруг возник огненный шпиль Башни Разума на фоне предзакатного осеннего неба.

Глава седьмая

— Вы поймите, Павел Семенович, это эпохальное, грандиозное событие, сравнимое по своей значимости разве что с раскопками Шлиманом Трои или с открытием Кумранских пещер. — К вечеру похолодало, и Мазаев поднял воротник простенького демисезонного пальто. — Еще в восемнадцатом веке астроном Делиль безрезультатно искал в этих местах Ариана-Ваэджа, и вот пожалуйста, почти два века спустя, в 1987 году, на границе Башкирии и Казахстана, в степи, отыскались на земле два концентрических кольца-вала. И вы обратите внимание на их местонахождение — пятьдесят два градуса северной широты. — Рассказчик приумолк, закурил болгарскую «Стюардессу» и заблестевшими от возбуждения глазами посмотрел на сделавшего напроницаемое лицо Сарычева. — Именно на ней расположен английский Стоунхенджи, древнейшая обсерватория в Праге, знаменитые французские могильники в Пуату — в самом центре аномалий магнитного поля планеты. А на местонахождение Ариана-Ваэджа еще сказывается и Уральский геологический разлом, представляете, какая там энергетика?

— Понятия не имею, — с видом непонимания на лице отозвался майор и сдержанно поинтересовался: — Ну а дальше-то что было?

Мазаев неожиданно так затянулся, что паршивая «болгария» затрещала, секунду помолчал и сказал с горечью:

— А ничего хорошего.

Затем недокуренную сигарету выбросил и только потом, уже по пути домой, поведал историю действительно странную.

Лет десять тому назад недалеко от Кувандыка смешанная урало-казахская археологическая экспедиция обнаружила в степи около двух десятков древних городов, расположенных в форме гигантского кольца, причем возраст некоторых из них датировался аж двенадцатым тысячелетием до нашей эры. В самом центре периметра находились развалины грандиозного, как видно, храма-обсерватории, в диаметре имевшего около двухсот метров. Структура его напоминала гигантский круг с четко выделенными двенадцатью знаками Зодиака и двадцатью восемью лунными стоянками. Также в нем отчетливо прослеживался принцип свастики — древнего знака, символизирующего эволюцию Космоса и Человека, а когда археологи углубили раскоп и достигли основания храма, то начались вещи непонятные.

— Понимаешь, Павел Семеныч, я начальника экспедиции Лешу Орлова знаю много лет — работяга, честный человек, каких мало, а тут раз — в тюрьму его, всю зону раскопа отгородили забором с колючей проволокой, мало того, даже ангаром закрыли все. Я как раз докторскую собирался писать, — бах, тему закрыли, а потом вообще чертовщина какая-то началась. Только Орлова из тюрьмы выпустили — это через полгода случилось, — как его жена сразу же погибла в автокатастрофе, а сын стал полным инвалидом. И на всех, кто в раскопе работал, будто проклятие: один заболел тяжело, у другого родственники погибли, — словом, беда. И самое главное, что информации нет никакой, все пострадавшие молчат, потому что подписку с них взяли о неразглашении под страхом черт знает чего, и хотите, Павел Семеныч, верьте, хотите нет, но место раскопа до сих пор огорожено и все проезды к нему закрыты.

Сарычев посмотрел, как на предзакатное рыжее солнце набежало облако, помолчал и спросил:

— А сейчас-то где этого Орлова найти можно?

— А зачем его искать-то, — Мазаев недоуменно пожал плечом, — ночным директором, сторожем, работает он у нас в музее по нечетным дням. — Он глянул на часы и добавил неожиданно зло: — Вот пожалуйста, всю завтрашнюю ночь, если желание будет, можете слушать его пьяный лепет о мировой несправедливости, — и, сплюнув, глухо произнес: — Что с человеком сделали, сволочи!..

Весь оставшийся путь собеседники проделали в полном молчании, а когда до знакомых ворот осталось совсем немного, то дружно, как по команде, от изумления замерли. По всему фасаду дома вдоль забора стояли милицейские машины вперемежку с пожарными, а наметанным взглядом Сарычев заметил черную, скорее всего федеральную «Волгу», неподалеку от которой расположились БТР со снайперами и автобус с молодцами в камуфляже «серый волк». Улица была заблокирована с обеих сторон, и, повернувшись резко к Мазаеву, майор скорее приказал, чем попросил:

— Сигареты дайте.

Тот посмотрел недоумевающе и протянул початую пачку «Стюардессы», а Сарычев, быстро вытряхнув содержимое, взял ее в руку и уверенно направился к ближайшему милиционеру оцепления.

Едва глянув, тот сразу же отдал честь, и майор беспрепятственно двинулся к живописной группе из трех коротко стриженных мужчин в штатском и одного в форме милицейского подполковника, которые оживленно общались друг с другом. При виде Сарычева они замолчали и посмотрели выжидающе, а он сказал негромко:

— Вечер добрый, — и, безошибочно угадав старшего, протянул ему сигаретную упаковку.

Секунду спустя тот поднял глаза и произнес:

— Здравия желаю, товарищ полковник, — а Александр Степанович ситуацию прояснил:

— Приехал в гости, да, видно, не все слава Богу.

— Это уж точно, — подтвердил старший и, повернув голову к подчиненным, объявил: — Это полковник Трубников, замкомандира мурманского спецназа «Залив», — и, тут же протянув руку, представился: — Подполковник Лохнов.

Оказалось, что около двенадцати тридцати бывший муж Варвары, некто Сивачов Егор Константинович, с не установленным на текущий момент сообщником вломились в дом, захватив в заложники своего же собственного семилетнего сына, а также десятилетнюю дочь родного брата Мазаевой, потребовали в обмен на жизнь детей, чтобы бывшая его супруга, по его словам испоганившая всю его жизнь молодую, непременно, в чем мать родила, приволокла пятьдесят тысяч долларов, после чего «он с корешами пустит суку рваную „на колхоз“, а затем уедет в заранее оставленном около входа гаишном „жигуленке“».

— У них слышны были два ствола, один точно «Калашников», — вклинился в разговор милицейский подполковник, а на вопрос Сарычева о дальнейших действиях ответил уклончиво: — Скорее всего придется скомандовать «фас», — и мотнул головой в сторону автобуса с вооруженными с ног до головы гвардейцами.

Тут же федерал Лохнов глянул на него укоризненно и одернул:

— Тогда-то уж наверняка они детям глотки успеют перерезать, как и обещали, — а Сарычев поведал негромко:

— У нас не так давно была ситуация аналогичная, применили синоби-дзюцу и слепили террористов теплыми, — и, заметив, что его не поняли, доходчиво пояснил: — Про ниндзя фильмы смотрели? Так вот, все было как в кино.

Милицейский посмотрел на него недоверчиво, а федералы вопросительно, и Александр Степанович мысль докончил:

— Если надо будет, лично могу сходить.

После чего он пристально взглянул всем в очи, и все сомнения как-то сразу сами собой прошли, а тем временем в руках у Лохнова ожила трубка, и громкий, так что даже стоявшему неподалеку Сарычеву было слышно, голос выкрикнул:

— Время вышло. Сейчас «квас» начнем пускать.

— Мы согласны на ваши условия, — быстро произнес федерал, — деньги будут через десять минут, — и по его знаку к крыльцу медленно подогнали гаишного «жигуленка», а Сарычев подошел к зареванной Варваре, стоявшей рядом со сразу постаревшим лет на десять Степаном Игнатьевичем, и утешил:

— Хватит, девонька, слезу пускать, действовать надо. — Затем выждал паузу и, твердо глянув, приказал: — Раздевайся.

Словно во сне, Варвара медленно расстегнула молнию куртки, стащила с себя свитер с джинсами, и, увидав, что дочь-красавица осталась в одном исподнем, Степан Игнатьевич, пустив скупую мужицкую слезу, отворотился, а она рассталась с бюстгальтером и, стянув с себя трусы вместе с колготками, сразу же покрылась мурашками на студеном мартовском ветру.

— Значит так, Варя, не бойся, бери баул с деньгами и иди смело, все будет хорошо. — Майор сунул ей в руки черную сумку с долларами и двинулся следом, строго соблюдая синхронность движений.

Беспрепятственно они взошли на крыльцо, и, глянув на округлую попу спутницы, Сарычев вдруг заметил, что ямочки на ней были точь-в-точь как у Маши, а тем временем дверь открылась, и послышался голос:

— Сейчас, корефан, потешимся.

В прихожей было темно, однако майор отлично видел всю изрытую зажившими прыщами харю разговорчивого, в руках у которого был ружейный обрез. Бросив Варвару на пол, Сарычев неуловимо быстрым движением обогнул ствол и вонзил свой палец в глазницу бритого шилом, явственно ощутив, как пронзает ткани мозга.

— Никак ты ее уже на конус берешь, — послышался громкий голос из комнаты неподалеку, и, усадив бережно мертвое уже тело в уголок, Сарычев неслышно приблизился к двери и глянул.

Зрелище было так себе. Связанные скотчем по рукам и ногам дети лежали на полу все мокрые, от страха под себя наделав, а плечистый, надо сказать, весь видный из себя, родитель одного из них, наставив увенчанный пламегасителем ствол «Калашникова» на дверной проем, держал палец на спусковом крючке и был готов открыть огонь.

Шутить он, видимо, не собирался — неподалеку от детских тел был приготовлен воткнутый в косяк массивный нож-батас, — и, ощущая бешеный водоворот ненависти, Сарычев глянул в его мутные, бегающие глаза.

Сейчас же автомат выпал из расслабленных пальцев родителя, а сам он неподвижно застыл подобно манекену, и в этот момент скрипнул пол под босыми ногами, и в комнату вошла Варвара. По лицу ее обильно струилась, смешиваясь со слезами, кровь, видимо, поранилась при падении, и, встретившись с ней взглядом, не сказав ни слова, майор быстро подхватил детей и понес к выходу, а когда он уже был на крыльце, в доме вдруг раздался раздирающий душу животный рев, который не смолкал долго, — говорят, что именно так кричат при медленной, поэтапной кастрации.

Глава восьмая

Лето 1988 года от Рождества Христова. Степь.

Солнце было похоже на зависшую в безоблачном небе докрасна раскаленную сковородку и палило немилосердно. Налетавший изредка ветер-суховей нес на своих крыльях жар мартеновской печи, и к полудню пахавшая в раскопе Оля Брянцева здорово раскаялась, что вышла на работу в лифчике, лежавшем нынче паровым компрессом на ее упругих девичьих прелестях. Снимать же бюстгальтер на виду у Мишки Гульцева, трудившегося неподалеку, она стеснялась, и, ощущая, как горячий ручеек сползает медленно между грудей к пупку, страдалица не сразу озадачилась присутствием под острием лопаты чего-то твердого.

— А вот ответь мне, Алексей Иванович, — уныло рывший землю на северном краю научный консультант Смирнов тем временем приблизился к начальству покурить, — жарко, камней до фига вокруг, а ни одной змеюги не видно: ни гадюки, ни щитомордника, ни гюрзы, слава тебе Господи. Будто не нравится им место это до чрезвычайности.

Главнокомандующий Орлов отреагировать не успел: в восточном секторе аспирантка-недотрога Брянцева вдруг завизжала так, будто кто-то начал медленно похищать ее девичью честь, и пришлось тащиться по песчаному, раскаленному мареву аж через весь раскоп.

Однако сразу стало ясно, что переживала носительница прелестей не зря: под лопатой ее в грунте уже отчетливо виднелся фрагмент плиты из какого-то зеленовато-желтого металла.

— Молодец, Ольга Сергеевна. — Толково используя момент, Орлов потрепал подчиненную по девичьей спинке и, тут же руку отдернув и утерев ее о штаны, скомандовал: — Вперед, гвардейцы, на мины.

На второй день выяснилось, что плита уходила в грунт на десяток метров, а вся поверхность ее была покрыта переливавшейся, подобно радуге, мельчайшей сеткой концентрических узоров, и если смотреть на них долго, то они начинали сплетаться в причудливые спирали, уходящие в глубь металла.

Однако все это были цветочки. В конце второй недели, когда кистями (а надо бы швабрами) всю плиту наконец-таки расчистили и вертикальные лучи солнца ударили с неба в ее сразу же засверкавшую огненными всполохами поверхность, девушка Брянцева вскрикнула, кандидат наук Орлов от неожиданности даже присел, а простецкий парень Мишаня Гульцев сдержанно выругался матом. И было отчего.

В самом центре раскопа раздался глухой гул, будто в недрах земли что-то долго сдерживаемое вырвалось наружу, окрестные развалины мелко задрожали, и многотонная массивная плита стала медленно, видимо ориентируясь по краям света, поворачиваться, плавно изменяя при этом свое положение к горизонту. Наконец она неподвижно замерла, и глаза присутствующих от изумления широко раскрылись: в душном степном воздухе возникло грандиозное объемное изображение белокурого человека с пронзительно-голубым взглядом. Он улыбался через тысячелетия, а на сомкнутых ладонях его расцветал ослепительно белый огненный цветок…



— Знаешь, Павел Семенович, я для тебя что хочешь сделаю, а вот к Орлову с тобой не пойду, даже не проси. — Мазаев-средний хлопнул ладонью по рулю видавшей виды, еще батей купленной «Нивы», и, выйдя из машины, Сарычев в одиночку направился к давно не крашенной, висящей на одной петле калитке.

Отворив ее, майор прошел скользкой от растаявшей грязи дорожкой к крыльцу, перешагнул через давно сгнившую ступеньку и постучал в дверь. Издалека послышался звук, будто кто-то медленно катился на велосипеде, забренчали неловко зацепленные ведра в сенях, и наконец тихий надтреснутый голос спросил:

— Кто там?

— Я к Алексею Ивановичу, — сказал Сарычев и, услышав:

— Заходите, не заперто, — осторожно переступил порог.

Из инвалидного кресла на него с интересом взирал серьезными глазами подросток лет пятнадцати, и сразу же майор заметил, что на месте красного и оранжевого сгущений нижних энергоцентров, отвечающих за физическое и эфирное тела, у сидящего разливалась темная, немощная пустота.

— Отец в магазин за водкой ушел.

Сарычев почувствовал, что юноше говорить об этом неловко и, представившись:

— Меня зовут Павел Семенович, — спросил: — Подождать его можно?

— Конечно, в комнату проходите, — инвалид улыбнулся, — я — Слава.

Майор про себя решил, что, наверное, это не совсем правильно, что дети должны отвечать за грехи родителей своих.

Скоро бухнула наружная дверь, в темных сенях загромыхало, и кто-то негромко помянул рогатого, а потом послышался голос:

— Сынок, ты где? — И в комнату не спеша вошел Алексей Иванович Орлов.

Как и у всех людей, много пьющих, страсть эта без труда читалась на его интеллигентном, с потерянным каким-то выражением в глазах лице, однако одет он был в приличный костюм с галстуком, и Сарычев сразу понял, что сохранение видимости достоинства нынче являлось главным смыслом его жизни.

— Здравствуйте, Алексей Иванович, — майор протянул руку, — моя фамилия Трубников, я журналист. — Но, пожимая вялую ладонь, он вместо интереса к своей персоне почувствовал лишь нетерпение и страстное желание скорее в одиночку выпить, а потому попросил требовательно: — Расскажите про раскопки Ариана-Ваэджа.

Орлов вдруг странно улыбнулся и тихо сказал:

— Слава, сынок, дай поговорить с дядей, — а когда звук колес затих где-то в глубине дома, злобно глянул Сарычеву в глаза и прошептал: — Меня многие просили об этом, да только я все забыл, не было ничего, не помню, — и, внезапно сжав кулаки, вдруг бешено закричал: — Не помню ничего, не помню!

Бешеная волна страха, смешанного с ненавистью, накатила от него на майора, и, секунду помедлив, Сарычев негромко произнес:

— Вы, Алексей Иванович, уже однажды сделали свой выбор и знаете прекрасно, к чему это привело. — Он пристально поглядел в глаза Орлову, и тот внезапно легко, как все алкоголики, зарыдал, всхлипывая и не утирая катящихся по щекам мутных слез, потом закрыл лицо руками и застонал.

— Зло вокруг, и весь мир наполнен злом. — Голос его прерывался от горловых спазм, потом он с собой справился и с надрывом закричал: — А вот вы скажите, где Бог? Почему он в стороне от всего этого?

— Если служить дьяволу, то при чем тут Бог? — Сарычев пожал плечами и тут же произнес твердо: — Позовите сына, Алексей Иванович.

Через минуту, прищурившись, он заметил, что кроме неработающих чакр у юноши энергостолб был разорван на несколько частей, а позвоночник от копчика до солнечного плексуса уподоблялся темной полой трубке.