О, как же хотелось ей узнать объятия этих рук, изведать тяжесть мускулистого тела… О змей Дан, куда подевалось бесстрастие посвящённой в истину, холодное, как хрустальный родник?

— Люди зовут меня Мбилонгмо, о женщина, обладающая Силой. Меня зовут Мбилонгмо, — ответил великан и гордо расправил плечи. — Я вождь и сын вождя из рода Большой Пантеры. Все в нашем роду…

Ему не дал договорить свист бичей, послышались грубые выкрики — время палубной прогулки закончилось. Пора было снова спускаться в трюм, туда, где крысы, теснота, вонь, качка, обречённость, дурные мысли и смерть.

— Садись со мной рядом, Мбилонгмо, места хватит, — заглянула Мамба воину в глаза и положила руку на литое плечо. — Дальняя дорога тяжела в одиночку, но весела и легка с верным попутчиком… Ты ведь будешь, Мбилонгмо, мне верным другом в пути?

Она горела словно в огне, её так и била крупная дрожь.

— О да, женщина, обладающая Силой, я буду рядом, указывай дорогу. — Негр, не отстраняясь, кивнул, и их приняли вонючие потёмки тесного трюма.

Вновь монотонно заплескала в борт вода, заскрипели, жалуясь, бимсы. Мамба опустила голову на плечо спутнику, а тот вполголоса рассказывал ей свою горестную историю.

В то время в Западной Африке вообще творилось мало весёлого. Ничего не подозревающего Мбилонгмо белый предводитель зазвал на свою лодку, опоил сладкой огненной водой — и, вопреки всем законам, не купив на торгу и не взяв в битве, надел на него ошейник раба. И теперь везёт через Большую Солёную Воду, чтобы выменять у других белых на много-много коров…

Мамба только хотела ему рассказать, что уже почти нащупала след сути проклятого белого и вот-вот пустит по нему дух розовой гадюки из гиблых болот, — когда по палубе затопали бегущие ноги, по доскам забренчало железо, бухнуло, перемещаясь, что-то очень тяжёлое… и крышки люков неожиданно пошли вверх. Водопадом пролился солнечный свет, раздались повелительные голоса. Только на сей раз какие-то торопливые, лающие, злые.

— О женщина, обладающая Силой, нас снова зовут размять ноги, — удивился Мбилонгмо. — Не иначе, проклятый предводитель устрашился тебя и решил дать нам должное обращение…

— Тихо, воин, тихо, придержи язык! — резко осадила его Мамба и быстро накрыла ладонью те самые губы, которые так хотела испытать в поцелуе. — Сядь, замри, умерь дыхание. Стань голодной пантерой в засаде…

Отточенное восприятие жрицы уже уловило тревожное напряжение мироздания, она поняла: сейчас наверх нельзя, это смерть. Да не та, которой они ждали вчера от бури и волн, не та, которая тихо отдала крысам бедного Нбонго. Там, наверху, что-то случилось. Что-то такое, что готово разом скомкать пряжу их жизней и поднести к ней горящий фитиль…

— Как скажешь, о женщина, обладающая Силой, — мгновенно подчинился Мбилонгмо, вжался широченной спиной в дерево борта и почти перестал дышать. — Как скажешь. Я — голодная пантера среди кустов чикотомбо…

Им было невдомёк, что виной всему был белый парус, возникший на горизонте с полчаса назад, — о чём и проорал из «вороньего гнезда» глазастый юнга.

«Это ещё кого чёрт несёт?» — вытаскивая подзорную трубу, помрачнел Гастон Леру. Пальцы почему-то сразу вспотели и взялись противно дрожать. Глянув сквозь линзы, капитан выругался, жутко засопел, сощурился, посмотрел снова… И почувствовал в животе липкие щупальца страха.

Чёрт принёс с севера трёхмачтовый английский крейсер. Стремительный, быстроходный, с изящными обводами и множеством пушек. От такого не уйдёшь. Сядет на хвост, перекроет ветер, и всё. Прощай, яблоневый садик, прощай, удачная женитьба! Кабы не кончилось дело крепкой верёвкой, перекинутой через нок реи, и чайками, которые со вкусом выклюют кое-кому глаза.

— Чёрт, дьявол, преисподняя!.. — Изворотливый ум капитана Леру уже прикидывал варианты: «Сколько черномазых в трюме? Было три сотни, пара дюжин сдохла, нет, не годится, всех акулы не сожрут. Кто-нибудь ещё будет барахтаться, когда подойдут англичане. Нет, врёшь, так просто мы не дадимся…» — Эй, Шарпантье! — оглянулся он на старпома. — Чёрных на цепь! Запасной якорь приготовить!

— Слушаюсь, капитан. — Старпом Шарпантье отлично понимал: в случае чего им с Леру предстояло болтаться на одной рее. — Эй, боцман!

Вот тогда-то Мамба с Мбилонгмо и услышали над собой крики и беготню. Матросы волокли большой якорь, обводили длинной цепью всё судно с внешней стороны борта… а когда на палубе появились ничего не понимающие чернокожие, каждого пленника понадобилось привязать к ней за ручные кандалы. Сколько возни!.. А на горизонте между тем появился ещё один парус, ещё, ещё… Где же было в такой-то суматохе припомнить по отдельности каждую чёрную рожу и проверить, на месте ли?

— В трюме пусто. — Боцман лично удостоверился, что там действительно больше не было ни единой чёрной скотины, и сделал знак матросам: — Закрывай люки! Так твою, и ещё этак, и не так, как надо! А ну, шевелитесь живее, шкуру спущу!..

Мурашки по спинам бегали у всех, и команда излит свой страх на «чёрное дерево». Мало того что эти обезьяны превратились в ненужный и опасный балласт, так они ещё вопили, кричали, сопротивлялись, передавали из рук в руки детей… Мигом засвистели плети, заработали приклады, пошли в дело железные «брусья правосудия» — кое-кого из чёрных привязали к цепи уже бездыханными. И вот Леру взмахнул рукой, матросы встрепенулись, загрохотало железо, и многопудовый якорь потянул за собой на дно цепь с грузом человеческих тел. Взметнулись к бездонному небу отчаянные голоса, океан милосердно накатил прозрачную волну… и всё стихло.

Вот это и называется — концы в воду.

Сажень за саженью, вниз, вниз, в сумрак пучины, на далёкое тёмное дно…

— Ну, слава Богу. — Гастон Леру перекрестился, переложил трубку в другой угол рта и подмигнул Шарпантье. — Ничего, mon ami, ничего, мы потеряли в деньгах, зато сохраним головы, а значит, всё остальное приложится… А вам, чёртовы англичане… — и он сделал неприличный жест в сторону приближающегося патруля, — вам смолёный фал с узлами куда не надо. Вам и вашей королеве.

Англичан он ненавидел так, как только мог их ненавидеть француз и капитан работоргового судна. Чёртовы ублюдки успели за счёт «чёрного дерева» понастроить заводов и отлить на них пушки для целой армады первоклассных кораблей, а теперь взялись играть в добродетель и гоняться по морям за теми, кто хочет для себя такую же выгоду.

Ах, бочки с сидром в заросшем паутиной подвале, ах, круглолицая вдовушка из родной деревни в Нормандии, которую он уже после этого плавания повёл бы под венец…

Англичане тем временем сократили дистанцию, и с ближайшего крейсера рявкнула пушка — коротко, уверенно, по-бульдожьи. Дескать, не послушаешь — спустим не штаны, шкуру спустим.

— Паруса долой! — сквозь зубы приказал Леру, и матросы бросились по вантам.

Ближайший крейсер тоже лёг в дрейф. Он покачивался на расстоянии пушечного выстрела, лагом к работорговцу, демонстрируя сквозь открытые порты всю свою гибельную мощь, и с него уже спускали шлюпки с досмотровой командой.

Стискивая за спиной кулаки, смотрел капитан Леру, как на борт его брига поднимались рослые английские моряки, возглавляемые плотным щеголеватым лейтенантом. Хорошо обутые, в ладной форме, досыта кормленные солониной… А всё равно дохлого тунца жабры вы получите, а не Гастона Леру! Леру хорошо знал законы и поэтому улыбался в лицо английскому лейтенанту — улыбался демонстративно и нагло. Англичанин тоже знал законы и тоже улыбался, правда достаточно криво. Он был тёртый калач, давно ходил на крейсерах и прекрасно знал, что будет дальше. Приближаясь, они отчётливо слышали многоголосый крик, заставивший креститься матросов. При обыске будут найдены цепи, плети, колодки, котлы с остатками пищи и свежая, безошибочно узнаваемая вонь в трюме… а вот негров обнаружить не удастся. Потому что бедолаг уже доедают глубинные твари. И нагло ухмыляющийся лягушатник еще предложит ему, лейтенанту Её Величества, выпить по бокалу в капитанской каюте…

— Зря стараетесь, лейтенант. На корабле всё чисто, — ещё шире улыбнулся Леру. — Кстати, у меня припасена бутылочка очень неплохого вина…

— Сперва к делу, капитан, — хмуро отозвался лейтенант и оглянулся на своих. — Мичман, приступайте.

Судьбе было угодно, чтобы в этот самый миг из-под палубы раздалась песня на неведомом языке. Громкая, раскатистая, полная победного торжества. Это женщина, обладающая Силой, сняла руку с холки затаившейся пантеры, и та взвилась в прыжке.

— Эт-то ещё что такое? — сдвинул рыжие брови лейтенант, непроизвольно тронул шпагу и резко отдал команду: — Вперёд! Трюм к осмотру!

Тут оказалось, что хвалёных английских моряков хвалили не зря. Они мигом ринулись к люкам, понимая, что Господь, похоже, услыхал их молитву о душах чёрных бедняг и не для всех она оказалась заупокойной. Скоро снизу послышались радостные возгласы, а ещё через минуту на свет Божий явилось двое чернокожих — мужчина и женщина. Оба грязные, исхудавшие, со следами жестоких побоев, в ошейниках и кандалах. Никаких сомнений — рабы.

Люди порой странно реагируют на запредельные обстоятельства, и Леру первым долгом накинулся на боцмана:

— Ты как службу несёшь, болван? Где были твои грёбаные глаза? Запорю!..

А с лица его между тем отливала последняя краска.

— Капитан, чтоб мне забеременеть от морского дьявола и родить против колючек… — Боцман тоже побелел, как свёрнутая парусина над головами. — Клянусь чулками распутницы Магдалины, в трюме было пусто. Одни крысы. Чтоб мне грот-мачту в клюз…

Он так уже никогда и не узнает, что Мамба просто отвела ему глаза. Долго ли умеючи-то! Он и увидел пустой угол там, где вжимались в доски два человеческих существа.

— Значит, капитан, бутылочка неплохого вина? — холодно, одними губами, улыбнулся лейтенант, шагнул к Леру и крепко, по-боксёрски, ударил его в лицо. — Вы негодяй и лжец, и место ваше — на рее.

Неграм перевода не потребовалось. Мамба расхохоталась, сверкая жемчужными зубами, а Мбилонгмо высоко подпрыгнул и пустился в пляс, громыхая цепями. Это была не просто ритуальная пляска. Он затягивал у себя на шее незримую петлю и с хрипом высовывал язык, указывая пальцем на капитана Леру.

В оскорбительной пантомиме сквозил такой прозрачный намёк на скорое и неотвратимое будущее, что Леру не выдержал. Быстрым движением он выхватил испанский нож и с рёвом кинулся на кривляющегося негра. Всё равно издыхать, но хотя бы эту обезьяну он с собой заберёт…

Однако Мбилонгмо был и вправду великий воин. Руку с навахой встретила натянутая кандальная цепь. Миг — и подправленное движение заставило согнуться локоть. Ещё миг — и Леру с изумлением увидел знакомую рукоять, торчавшую из его собственных потрохов.

Он ещё не успел почувствовать боли, когда его ноги оторвались от палубы, перед глазами пронеслись бортовые доски, в уши хлынула горькая морская соль…

Дрогнули и повернули на свежую кровь треугольные плавники, похожие на паруса смерти…

— Ну вот и ладно, поделом негодяю, — невозмутимо кивнул лейтенант и повернулся к мичману. — Негров расковать и на крейсер к врачу. Первого помощника и боцмана…

В воде страшно закричал Леру, забил руками, потом завизжал… и утих. Красное облако истаяло в прозрачных волнах…

Дней через десять Мамбу и Мбилонгмо передали на борт судна, державшего курс на Ямайку. По прибытии туда их ждала обычная судьба невольников, спасённых с захваченного работоргового судна. Им вернули свободу и отправили работать, даже платили немного денег. А ещё их крестили. И нарекли, особо не мудрствуя, Абрамом и Сарой…

Рубен. Князь и Вершитель

— …И повинен в том, что умышленно поджёг храм пресветлой Артемиды. А посему привязать его нагим за лодыжки к колеснице и пустить лошадей вскачь по дороге…

Голос глашатая был настолько громок, что Рубен вздрогнул, засопел, перевернулся на спину и… проснулся.

«Фу ты, опять одно и то же. — Он открыл глаза, зевнул, непроизвольно потрогал шрам на левом плече. — Сколько лет прошло… Врут, время не лечит. Кстати… о времени…»

Большие электронные часы на стене показывали начало девятого. Пора уже было начинать новый день.

Ещё один день на пути к концу…

Рубен вздохнул и осторожно, чтобы не потревожить жену, покинул постель. Тамара лежала, свернувшись калачиком, точно ребёнок, чему-то улыбалась во сне. Интересно, что снилось ей?

«Уж верно, не горящий Артемисион», — тоже улыбнулся Рубен, бережно поправил одеяло и отправился начинать новый день. Выпил чаю, съел бутерброд с колбасой, не спеша оделся и вышел во двор.

Там в преддверии выходных кипела автомобильная жизнь. Пыхтели моторы, хлопали двери. Кто-то заталкивал в багажник всё необходимое для загородного пикника, кто-то с помощью соседей водружал на прицеп отправляемый на дачу старый комод, кто-то, подняв капот, склонялся над моторным отсеком, одновременно успокаивая расстроенную жену…

Беленькая «семерка» Рубена стояла у подъезда, ни дать ни взять пригорюнившись. Он присмотрелся… Ну точно — дворники увели. Дешёвые, старенькие, которым в базарный день грош цена.

— У кого-то, значит, и таких не было, — философски вздохнул Рубен. Вытащил из бардачка запасные, с хорошими «силиконовыми» резинками, прогрел двигатель и выкатился со двора.

Плотное движение на Московском проспекте быстро превратило «семёрку» в крохотную капельку автомобильного девятого вала. Однако затеряться в разномастном потоке Рубену не дали. Кругом было полно гораздо более дорогих и престижных машин — от самоновейших «Ауди» до «Кайеннов» и «Туарегов», — но у выезда с площади, которая в народе называется «Под кепкой», на скромный отечественный автомобиль положили глаз.

Глаз принадлежал россиянину в форме капитана ГИБДД. Капитан был крепким, подтянутым, с седоватыми висками и строгим мужественным лицом. Таких в советские времена любили изображать на плакатах — закутанными в плащ-палатки, в слякоть и дождь помогающими на дороге водителям.

Ну, слякоти и дождя, а также метели и града в природе сегодня не наблюдалось, а вот кушать обладателю плакатной наружности, похоже, хотелось. Он шагнул от поребрика и махнул Рубену полосатым жезлом.

Рубен включил поворотник, послушно принял вправо и плавно притормозил. И страховка, и квиточек техосмотра у него были в порядке, но не говори «гоп»…

…Вот именно. После обычной преамбулы про документы, ручной тормоз и номера агрегатов, капитан кликнул подручного в звании лейтенанта и затеял досмотр по полной программе. Настроены офицеры были решительно. Если не найдут наркотиков и пластиковой взрывчатки в багажнике или в салоне, чего доброго, займутся проверкой скрытых полостей кузова. Пока спешащий на дачу «клиент» не проявит смекалку и не осведомится о цене вопроса…

Тем более «клиент» явно кавказской национальности, которому только последний бездарь не сумеет впаять хоть плохонький, но криминал.

Рубену это вскорости надоело, он еле заметно усмехнулся и по очереди заглянул офицерам в глаза. И сейчас же что капитан, что лейтенант оставили своё казавшееся таким перспективным занятие и почти синхронно накрыли ладонью правый висок, а во взглядах появилось выражение тихого ужаса. У лейтенанта закружилась голова, он схватился за дверцу патрульной машины, чтобы не упасть, капитан судорожным движением сунул Рубену права и махнул рукой — уезжай, мол. Тот не заставил себя упрашивать, живо влился в густой дорожный поток и уже в зеркальце заднего вида увидел, как неожиданно навалившаяся мигрень согнула капитана в приступе жестокой тошноты.

Естественно, позже всё будет объяснено перепадами давления при прохождении атмосферного фронта. Какая магия, какой Великий Аркан[59]? Подобные слова никому даже и в голову не придут…

Рубен же спокойно, больше не привлекая излишнего внимания, выкатился на Мурманский тракт и, достигнув указателя «Разметелево», ушёл по стрелке направо.

Во времена, когда образ гаишника вдохновлял создателей духоподъёмных плакатов, а не творцов пародийных статуэток с доминантой в виде алчно протянутой лапы, посёлок Разметелево был знаменит среди питерских инженеров в основном своими овощебазами. Научных сотрудников целыми автобусами возили туда разбирать подпорченные овощи, зарабатывая к отпуску отгулы. Именно там, если помнит читатель, будущий литератор по фамилии Краев поразился зрелищем полусгнившего, жутко смердевшего кочана, который ещё силился выпускать корешки… В эпоху экономических реформ и «шоковой терапии» учёного в холодных ангарах сменил индивидуальный торговец, которому было позволено выбирать из подгнивших завалов более-менее съедобную фракцию и вывозить её на продажу.

Так вот.

Если не ошибиться на «пьяной дороге», петляющей между заборами старых овощебаз, если умело проджиповать по словно танками развороченной бетонке и взобраться на горку — откроется особнячок, которому на первый взгляд здесь совершенно не место.

О, это вовсе не «новорусский» коттедж, стилизованный под квазипетровскую старину. Это действительно очень старинный дом. Двухэтажный, чёрного карельского камня, за вычурной, хитрого литья, чугунной оградой.

В эпоху благородных гаишников на нём красовалась вывеска «Детский сад номер такой-то», правда, детских голосов за забором никто ни разу не слышал, но местные жители, что характерно, к этому обстоятельству относились с поразительным равнодушием. Когда слова «гаишник» и «мздоимец» стали почти синонимами, было сделано несколько попыток прибрать дом и участок к рукам, но — проверьте, если не верится, — ни у кого так и не получилось.

Добавим для полноты картины, что в бесхозный вроде бы дом не совались даже бомжи.

«Ваше благородие госпожа удача…» Рубен запер машину и, глубоко переведя дух, двинулся к воротам.

Ворота были под стать всей ограде — ажурные, но исключительно прочные и неприступные. Стоило Рубену приблизиться, как в калитке резко щёлкнул дистанционный замок, чуть слышно скрипнули петли и открылся запущенный двор, заросший сиренью.

Рубен миновал пустые качели, легонько раскачивавшиеся на ветру, покосился на облезлые грибки, тронул лошадь мёртвой карусели и взошёл на высокое крыльцо.

Дверь предупредительно клацнула замком, трудно, со скрипом, подалась, пропустила в затхлый, отдающий пылью вестибюль. Некогда он был великолепен, но теперь здесь царила мерзость запустения — всюду мусор, разбросанные игрушки, тряпки, грязь, битое стекло. В углу, под державным портретом, не соответствовавшим ни одному из российских правителей, в глиняном саркофаге покоилась монстера. В целом чувство было такое, что время здесь остановилось и загнило.

«Мишка с куклой бойко топают, бойко топают, посмотри…»

Рубен поднял с пола плюшевого, пахнущего плесенью медведя, показавшегося ему символом детства, так и не ставшего счастливым. Подержал в руках, положил на полку заложенного кирпичами камина, поискал взглядом куклу, чтобы посадить рядом, но не нашёл.

Мраморная лестница привела его на второй этаж. Здесь Рубен повернул с лестничной клетки направо, миновал обшарпанную дверь с надписью «Старшая группа» и не удержался, поставил под окно детский шкафчик для вещей, валявшийся опрокинутым посреди коридора. На покосившейся дверце обнаружилась выцветшая картинка — улыбающаяся кукла. «Ну вот…»

Достигнув обтянутой дерматином двери, Рубен почтительно вошёл, поклонился и с глубоким уважением сказал:

— Приветствую тебя, о Вершитель. Покорнейше прошу простить, что явился незваным…

За обшарпанным антикварным столом с инвентарным номером, приколоченным на самом видном месте, сидел седобородый старец весьма почтенного вида. Он не спеша ел, вернее, вкушал золотой ложечкой йогурт и выглядел почти как в рекламе: «И пусть весь мир подавится…»

— А, это ты, Князь, — кивнул старец, пригладил бороду и указал ложечкой на стул. — Я рад тебе. Садись. И пожалуйста, отведай йогурта. Они у меня все одинаково полезны.

На столе в живописном беспорядке стояли пластиковые стаканчики без этикеток. К каждому, словно трубочка к упаковке с соком, была цветной резинкой притянута ложечка. Золотая, конечно.

— Благодарю.

Рубен сел и наугад взял стаканчик. Йогурт оказался его любимым, малиновым, на зубах приятно похрустывали натуральные ягодные косточки. Рубена это не удивило.

Некоторое время угощались в молчании, соблюдая старинный этикет: гость из вежливости держал язык за зубами, а старец воздерживался от вопросов. Наконец он бросил стаканчик и ложечку в мусорное ведро и устремил на Рубена испытующий взгляд:

— Так чем обязан, Князь? Увы, давно прошло время, когда ты приходил ко мне за помощью и советом…

В тихом голосе послышалась печаль. Или это только показалось?

— Что поделаешь, о Вершитель. Глупые дети иногда начинают воображать себя взрослыми, — почтительно улыбнулся Рубен, вздохнул и решился упомянуть о главном. — Я видел Его Могущество. Он сказал, что Хранители уходят. Навсегда.

Он тоже доел свой йогурт, но выбросил в ведро лишь стаканчик. Отправить в мусор красивую ложечку рука не поднялась.

— Уходят, говоришь? Навсегда? — задумчиво переспросил старец, задумался и кивнул. — Значит, доигрались. Теперь всё, только мы и они.

Взгляд у него в эти мгновения был такой, что неприкосновенность особняка как-то стихийно становилась понятна. Во всяком случае, любой мокрушник-уркаган и даже привыкший к безнаказанности ставленник городских властей ощутил бы себя мелкой шпаной и удалился на цыпочках.

— Ещё он сказал, чтоб я сделал выбор, — твёрдо заглянул Рубен в страшные глаза Вершителя. — И я…

Старец покачал головой, нахмурил кустистые брови, и в его взгляде засветилась боль.

— И ты, Князь, конечно, выбрал… приключений на свою задницу. Ему хорошо советовать. У Его Могущества свой собственный мир, где всё как надо… А где он был, когда Змеи убивали Сторуких[60]? Когда жгли жрецов? Когда устраивали войны? Когда подтасовывали карты во Вселенской Игре? Хранители хотя бы убирали за нами дерьмо. А теперь мы, видимо, отчубучили такое, что даже им стало невмоготу… Хорошо хоть, они тоже не пропадут, им есть куда уйти. А Змеи… Вот, полюбуйся. — Он взял со стола пульт, надавил кнопку, и на стене засветилась большая плазменная панель. — Ты в глаза посмотри. Тут даже Камня не надо, чтобы понять…

На экране мелькали обладатели всем известных фамилий. Законодатели, блюстители, отцы народа, герои дня, военачальники, радетели. Лучшие из лучших, соль нашей земли, поднявшиеся, словно пена, на самый гребень людской волны…

Кстати, кто бы знал, как это в доме, к которому не тянулись снаружи электрические провода, а на крыше не наблюдалось спутниковой тарелки, работал телевизор? Впрочем, собеседники это воспринимали как должное.

— Камень вправду не нужен, а вот кирпич бы не помешал, — невесело усмехнулся Рубен.

Старец вытащил банку сгущёнки.

— А главное, они сумели внушить людям, будто магии не существует. Постарались и Церковь, и государство… А раз так, удел человечества — грубоматериальный план. С его циничной государственностью, убийственными технологиями, болезнями, кризисами, проблемами и неизбежным тупиком. Дескать, хватит вам, ублюдки, и пятипроцентного использования мозга, для выживания на материальном плане больше не требуется. Это вам не погодой управлять или на стройках левитацией заниматься[61]…

Он досадливо замолк — дескать, что толку обсуждать очевидное — и высыпал из кулька овсяное печенье.

— Итак, Князь, стало быть, ты сделал выбор…

— Да, о Вершитель, покорно ждать я не намерен. И поэтому прошу мой Нож и священный Камень Истины. Прошу, о Вершитель.

— Эх, Князь, Князь, воин без страха и упрёка… — Старец сухоньким мизинцем, без видимого усилия проделал в крышке банки дыру. — Чем воевать собираешься? Секрет Огненной Розы забыт. Зеркало Судьбы разбито. Последний Меч Силы давно потерян. О Флейте Небес я уже вовсе молчу… А и было бы чем — кому сражаться? Одних уж нет, а те далече… К тому же ещё свои своих убивают. — Тут он с упрёком бросил быстрый взгляд на Рубена. — Что, брата Экзекутора помнишь ещё? Или забыл?

У Рубена сжалось сердце, но внешне он, что называется, и бровью не повёл:

— Я убил его в честном бою, которого он захотел сам. Нагубник Флейты принадлежит мне по праву… То есть принадлежал.

«Как ты там, Олежка? Жив ли?»

— Что? Принадлежал! — удивился старец и продырявил банку ещё раз. — Так у тебя его уже нет?

С его пальца густыми каплями тянулась сгущёнка, но он этого даже не замечал.

— Я его отдал, — спокойно ответил Рубен. — Подарил на счастье. Не так давно.

— Значит, подарил на счастье? — задумчиво прищурился старец. — Если не секрет, кому?

— Не секрет. Хорошему человеку, соседу по квартире. Он смертельно болен… рак мозга. А я очень не хочу, чтобы он умер. Очень. Быть может, Нагубник ему поможет.

— Так.

Старец вспомнил о сгущёнке, облизал мизинец и принялся цедить белый нектар в блюдечко. Затем взял бурый диск печенья, со вкусом обмакнул и принялся жевать. Если бы его спросили, он бы ответил, что приторная сладость подпитывала мозг, помогая его деятельной работе. Впрочем, с такой же вероятностью он мог быть просто невероятным сластёной, всего менее озабоченным перспективами диабета.

С минуту, наверное, оба молчали, только похрустывала выпечка да ёрзало по столу блюдце.

— Ну отдал Нагубник, и ладно, тем более если простому фигуранту, — изрёк наконец старец. — И если, конечно, пророчество не врёт… — Он отодвинул блюдце и стряхнул с бороды крошки. — Хотя пророчество пророчеством, а грубая реальность… В любом случае поживём — увидим. — Облизнул губы и как-то очень буднично подытожил: — Значит, хочешь Нож и Камень? Сейчас…

И тотчас же за его спиной начал постепенно обретать вещественность сейф. Внушительный, массивный, выкрашенный красным. Сначала он казался стеклянным и пустотелым, потом в прозрачную ёмкость словно бы налили томатного сока. Звякнули ключи, отворилась дверца, и на свет явились Камень и Нож.

Камень был скорее осколком, напоминавшим донце старинной бутылки. Нож оказался тяжёлым и грозным, древней работы, обоюдоострым, с наборной ручкой и хитро выгнутой гардой. Не китчеватая поделка в стиле «удавись, Рэмбо», в нём всё было предельно функционально и дышало той же красотой, что и хищные обводы акулы. Дамасские узоры на длинном клинке образовывали надпись на неведомом языке…

— Ну что, соскучился, дружок? — мягко взял его в руку Рубен, и письмена на клинке отозвались, загорелись тусклым огнём. Нож признал своего хозяина.

— Не он, Князь, соскучился, а ты, — негромко заметил старец. Задумчиво пригладил бровь, принимая какое-то решение, и вытащил из сейфа кисет. — На вот, держи, пригодится.

Кисет был кожаный, туго набитый и крепко завязанный шёлковой тесьмой. Только вряд ли в нём был табак.

— Спасибо, — взял подарок Рубен. Осторожно понюхал, затем помял и с неподдельной благодарностью воскликнул: — Так это же Змеиный Порошок! О Вершитель, ваши добродетели бесконечны и глубоки, как и ваши знания Истины. Неужели кто-то ещё помнит секрет?..

— Никто уже ничего не помнит, а если и помнит, то хочет забыть. Это из старых запасов. — Старец помрачнел. — Бери, Князь, и уходи. Моего благословения тебе не будет. Плохо это, когда лучшие уходят скверным путём…

Подождав, пока Рубен распрощается и выйдет, хозяин дома буркнул что-то ему вслед и снова взялся за еду. Раскупорил ещё кулёчек печенья, на сей раз это было «Лужское», песочное, на топлёном молоке. Наполнил блюдечко сгущёнкой из новой баночки, вскрытой небрежным движением ногтя…

Наверное, сахар помогал ему обдумывать проблему поистине космической важности. Когда с лакомствами было покончено, Вершитель удовлетворённо кивнул, принимая решение, и резко ударил в медный гонг, стоявший на столе.

Гонг был совсем небольшой, но звук раздался такой, словно потревожили громадный, неторопливо вибрирующий диск.

В дверях тотчас возник татуированный гигант.

— Брат Регистратор, немедленно полный сбор! — тихо приказал старец. — Собирай наших.

Чёрная Мамба. Русские сливки

Главные воздушные ворота Америки выпустили Сару и Абрама без малейших проблем.

— Пожалуйста, сюда, мэм… Просим вас, сэр, — раскланялась таможня при виде чёрных дипломатических паспортов. — Счастливого пути!

Багаж, естественно, никто не досматривал. Но если бы и досмотрели — право же, ничего запрещённого не нашли бы. Разве что сделали бы вывод, что темнокожие супруги-дипломаты слегка помешались на своих африканских корнях. Коробочки с фирменными наборами для этнических соусов, антикварного вида керамические горшочки и даже чугунок пойке[62], без которого они, видимо, уже не мыслили свою кухонную жизнь…

Между тем объявили посадку на рейс. Лететь предстояло по дуге через Цюрих, на аэробусе «330» с белыми на красном фоне крестами Швейцарии.

— Рот закрыть, глазами не хлопать, от меня не отставать, — тихо велела Сара Абраму и с важным и независимым видом привыкшей к роскоши пассажирки бизнес-класса взошла на борт.

Она всегда получала от этого особое удовольствие. Устраиваясь в мудрёном раскладывающемся кресле, она краем глаза следила за юрким стюардом — явным потомком французского капитана, что некогда вёз её через океан на невольничьем корабле. Вот приглушённо заревели двигатели, ринулась назад бетонная полоса…

Земля скоро укрылась белым одеялом, пассажирам разрешили расстегнуть ремни, и вежливый стюард стал спрашивать привилегированных пассажиров, когда те желали бы перекусить.

— Мне, пожалуйста, гаванский ром. А джентльмену — сок. Любой, — распорядилась Мамба. — В отношении обеда… Проследите, чтобы джентльмену не пересолили еду.

Душа Абрама пребывала в горшочке гови, а горшочек — у неё в сумочке, но бережёного, как говорят эти русские, Бог бережёт. Повара швейцарских авиалиний имели полное право не знать, что простая соль была очень даже способна нарушить чары и лишить чёрного воина так тяжко доставшегося спокойствия.

После обеда Абрам разложил своё кресло и скоро уснул, Мамба же включила маленький телевизор. В наушники тут же ворвались утробные стоны, зубовный скрежет и костяной перестук. Фильм был про зомби.

…Ах, любезный читатель! Может, вы ещё помните советские времена и тогдашнюю пропаганду, объявлявшую фильмы про Джеймса Бонда наистрашнейшей антисоветчиной, какая только бывает? Помните, как старательно ограждали нас от «садизма и пошлости» Бондианы и как спустя годы мы получили возможность лично посмотреть эту в общем-то милую, уютную, полупародийную эпопею?.. Если честно, следя за приключениями суперагента, авторы этих строк, бывшие комсомольцы, то и дело ловили себя на мысли: ну и почему нам не давали увидеть всё это раньше? То-то хохотал бы советский зритель при виде «генерала Пскова», чудовищной кириллицы возле кнопок «секретных» приборов и табличек на дверях якобы советской базы — «пихать» и «тащить»…

Это мы просто к тому, что секунд через двадцать просмотра Мамба неудержимо расхохоталась. Жестом извинилась перед оглянувшимися пассажирами и ещё с полчаса получала искреннее удовольствие, от души забавляясь картиной, которая по замыслу режиссёра должна была добавить ей седых волос. Потом ей надоело.

Она выключила телевизор, поудобнее вытянула ноги, закрыла глаза и как-то особенно остро почувствовала тьму за бортом, бездну под ногами и то, что один лишь Господь знал, куда мчался весь этот мир…



Швейцарская точность не подвела: самолёт приземлился в Цюрихе согласно расписанию — в восемь утра.

«Ну и дыра! — сделала вывод Мамба уже в транзитной зоне. — Скорей бы уже дальше… В Сибирию».

Её желание сбылось примерно через час. Крылатая машина, отмеченная крестами, помчала их с мужем в Северную Пальмиру. Далеко за облаками пассажирам вновь принесли влажно-горячие полотенца, покормили и каждому выдали прощальную, с почтовую марку, шоколадку. И вот наконец, хвала Всевышнему, заключительный аккорд: удачная посадка на российской земле.

— Прибыли, значит. — Мамба оценивающе смотрела в иллюминатор на ёлки и северное серое небо, сочившееся — это явственно ощущалось даже изнутри аэробуса — далеко не нью-йоркским дождём. — Значит, так, — деловито приказала она Абраму. — Бдительности не терять. Это Россия, страна возможностей. Здесь вор на воре и вором погоняет. Дошло?

А вы что думали, дипломированный лингвист Хаим Соломон учил одному только языку? Владеющий силой «аче» послал Мамбе сущую энциклопедию здешней жизни и её реалий.

— Ы-ы-ы-ы-ы. — Абрам напрягся, преданно посмотрел на Мамбу. — Дошло…

Они без лишней спешки покинули борт и начали было пересекать границу, когда проснулся айфон Мамбы.

— С удачной посадкой, мэм! — сказал человек, которого она под настроение называла то генералиссимусом, то главнокомандующим. — Я вижу ваш борт через спутник. Сам встретить, увы, не смогу, прислал расторопного майора. Места в отеле зарезервированы. Добро пожаловать на российские просторы! До связи, ещё позвоню.

— До связи! — прошипела Мамба, убрала замолкший айфон и грязно выругалась сквозь зубы.

Хрен знает, кто стоял за этим белым ублюдком. И с какой колоды, не понять. Поневоле поверишь в сказки про змеев из бездны, существовавшие чуть ли не у всех известных Мамбе народов. А впрочем, плевать. И растереть. Скоро они с Мбилонгмо будут на новом уровне. И она начнёт свою новую Игру. Козырную. Без всяких там вонючих беломордых генералов…

А процедура прибытия между тем катилась по налаженной колее. Паспортный контроль, таможня, багаж, само собой, «зелёный коридор». И наконец слегка ошалевшие Абрам и Сара были с миром выпущены в российские просторы. Туда, где «русские сливки», медведи и, мать их, возможности.

Для начала они оказались в весьма тесном и неухоженном закутке, который здесь именовали залом прибытия. В самом центре этого якобы зала, величественный как скала, стоял человек в пожарной робе, противосолнечных очках и красной, лихо повязанной бандане. В руках он держал фотографию Мамбы.

Судя по всему, это и был обещанный генералом расторопный майор.

— Мэм, сэр… — Заметив «дипломатов», он с достоинством вскинул руку к виску. — Мне приказано встретить. Встретить и доставить. В целости и сохранности. Прошу.

И повёл путешественников — нет, не на вертолётную площадку, чего в принципе почти ждала Мамба. И даже не на парковку. Они двинулись куда-то на задворки к лесу, где стоял видавший виды микроавтобус «Форд-транзит».

— Далеко ехать-то? — бережно устраивая на коленях сумочку с драгоценным горшочком гови, поинтересовалась Мамба.

— Триста пятьдесят километров от Кольцевой, мэм.

«Триста пятьдесят…» Мамба привычно перевела расстояние в мили. Ну да. Примерно на такой высоте летали над Землёй астронавты. Потом она вспомнила, что рассказывал дипломированный лингвист Хаим Соломон о российских дорогах, и ей стало нехорошо.

Колёса между тем принялись наматывать первые мили. У лобового стекла елозила затрёпанная книга — Рей Брэдбери «451° по Фаренгейту»…

Тамара Павловна. Начало пути

Вечером, наложив на лицо питательную маску и смазав особым кремом руки, она устроилась почитать. Думаете, русскую классику, «Мемуары гейши» или, на худой конец, «Сумерки»? А вот и не угадали, Тамара Павловна вникала в руководство по «УАЗу-Патриоту», чтобы знать, с чем завтра столкнётся.

Уже первая страница кому угодно могла внушить восторг на грани эротического переживания. Батюшки-светы, как же ей, оказывается, повезло! Ведь «Патриот» — это безопасный, мощный и потрясающе надёжный внедорожник, способный подарить владельцу свободу за пределами асфальтовой обыденности. Он откроет ему пути к чистым озёрам, пустынным пляжам и лесным полянам, полным грибов. И вместе с тем «Патриот» — это отличный автомобиль для города, вместительный, элегантный и экологичный. Современнейшие узлы и агрегаты обеспечивают ему исключительную надёжность в эксплуатации. Этот автомобиль идеально подойдёт людям, которые чётко знают, чего хотят от жизни, людям нетривиальным, свободным, с независимым и ярким характером. И если вы действительно такой человек — сильный и гордый «Патриот» станет вашим верным другом, вместе вы сумеете покорить любые вершины…

Тамара Павловна с бьющимся сердцем листала глянцевые страницы и чувствовала гордость за державу, за умельцев из Ульяновска, за отечественный автопром. Ведь могут же, могут, могут, ещё как могут-то, когда захотят…



Наутро под колёсами «УАЗа» оказалось так же мокро, как и вчера. Казалось, гордость российского автопрома страдала ночным недержанием.

— Вы человек бывалый, всё видели, советом не поможете? — обратилась Тамара Павловна к дядьке, командовавшему на стоянке. — У моей машины охлаждающая жидкость сочится через эти… дренажные фильеры. Со вчерашнего дня. Это как, нормально?

Часы показывали начало десятого. Тамара Павловна была отнюдь не уверена в своей способности лихо пересечь городской центр и потому решила стартовать за гостями с изрядным запасом. А тут опять эта лужа. Мало ли что!

— Фильеры? — странно посмотрел на неё главнокомандующий. Вылез из будки и, щурясь, подошёл к «УАЗу». Заглянул под машину. — Значит, говоришь, фильеры дренажные? — Помрачнел, тяжело вздохнул, ткнул пальцем в сторону ремзоны. — Давай-ка подгоняй его во-он туда… Эй, Альберт Палыч, ты в яме?

Альберт Палыч был в яме. И даже свободен. Он провёл под «Патриотом» битый час, мусоля потухший «Беломор», звеня инструментами и глухо бубня. Если убрать звукоподражания, междометия и всяческие красоты русского языка, его речь сводилась к следующему:

— Вот гады, вот паразиты! Руки бы всем поотрывать! И главному пришить туда, откуда ноги растут. Вот гады, вот паразиты!..

Наконец он вылез на Божий свет, выплюнул останки папиросы и, вытирая руки ветошью, хмуро изрёк:

— Повезло вам, дамочка, это не радиатор. Соединительные патрубки. Ну, ещё дополнительный насос потёк, отключил я его на… на фиг. В общем, антифриз — это цветочки. Ягодки будут, когда у него масло из-под крышки клапанов попрёт. А так… помолитесь хорошенько, и можете ехать. Треск при трогании — это крестовина, не обращайте внимания, пока не криминал. Гул в коробке — Бог его знает, потом надо будет туда залезть. Передние ступичные, заразы, играют, но тоже не криминал, заедете после, уберём люфт. Ручка переключения передач дребезжит — потом её, заразу, заткнём…

Говорят, «БМВ» делается для водителя, «Мерседес» — для пассажира, а «Жигули» — для авторемонта. Ещё говорят, что «УАЗом» можно счастливо обладать, только если держишь собственную ремзону. Вот только ни в рекламных проспектах, ни в руководствах по эксплуатации отечественных вездеходов этого не найдёшь.

Тамара Павловна потерянно спросила:

— Сколько я вам обязана?

Альберт Палыч что-то прикинул в уме и хотел назвать цифру, но вдруг передумал и махнул рукой:

— Нисколько пока. Поставите его ко мне в ремонт, тогда разберёмся… Да, вот ещё, дамочка, там временами на приборной панели всё отключается, контакт где-то плохой. — Помолчал и вдруг добавил: — Патриот — это тот, кто покупает такого вот «Патриота»…

В итоге, вместо того чтобы подъехать к гостинице с определённым запасом времени и слегка отдохнуть, Тамара Павловна прибыла на место с лёгким опозданием, притом что всю дорогу спешила как только могла. Настроение у неё было неважное. «Патриот» уже не казался стопроцентно заслуживающим доверия, как накануне. Кому случалось отправляться за триста вёрст на машине, к которой то и дело прислушиваешься, ожидая подвоха, — тот поймёт. «Ладно, — сказала она себе. — Сервисов сейчас вдоль дороги хоть отбавляй, на худой конец, службу помощи вызовем по телефону. Не пропадём…»

За державу, правда, было обидно.

— Прошу прощения, джентльмены, пробки, знаете ли, — извинилась Тамара Павловна, отыскала нужный рычажок и открыла заднюю дверцу. — Кладите вещи и располагайтесь. Музыку хотите послушать?..

Они с Василием Петровичем не любили пользоваться навигаторами, и она ещё накануне выучила по атласу маршрут. Сейчас прямо и налево, а после третьего светофора — направо, к выезду на Кольцевую. А там после «Вантуза» — вантового моста, чьё официальное название никто из шофёров не помнит, — откроется по левую руку «Мега» и будет съезд на Мурманское шоссе…

После Кировска, примерно там, где у дорожников кончились деньги и две раздельные полосы нового шоссе благополучно слились в одну, сидевший впереди профессор О’Нил зачем-то решил приоткрыть окно. Это была поистине роковая ошибка. Стеклоподъёмник издал что-то вроде свистящего «ой!», и стекло с глухим стуком исчезло в недрах дверцы. Многократные нажатия кнопки подъёма ни к чему не привели. В двери что-то вибрировало и недовольно гудело, но стекло так и не появилось. Пришлось снижать скорость и закрывать образовавшуюся дыру английским математическим журналом.

— Зато можно выключить кондиционер, — пошутил Доктороу. — Реальная возможность сэкономить бензин…

На Тихвинском тракте укладывали асфальт, машины переваливались и прыгали по обочине. «Патриот» трясло, приборы на приборной доске то потухали, то загорались. Это послужило последней каплей — Тамара Павловна как-то вдруг поняла, что очень устала. Когда впереди весьма кстати показалась заправка «Лукойл», она решительно щёлкнула поворотником.

— Привал, — объявила она англичанам, паркуясь у красно-белого домика. — Чай, бутерброды, ватерклозет.

И первая с независимым видом толкнула дверь с надписью «WC».

На заправке имелся буфет, предлагавший выпечку и салаты, но Тамара Павловна придорожным заведениям традиционно не доверяла. Они с Васей привыкли иначе — термос с чаем, пакет с домашними бутербродами. «А то помрёшь и не будешь знать от чего!»

Гости по достоинству оценили импровизированный пикник. Во всяком случае, не каждый день такое бывает — на газетке, под птичий гомон, вприкуску с русским лесным воздухом… Тамара Павловна вытащила дорожный атлас, нашла значок «Лукойла», и настроение у неё поднялось. Ещё немного, ещё чуть-чуть! Каких-нибудь часа полтора, и они приедут в Пещёрку, найдут ту гостиницу в центре, а в ней — штаб Васиной экспедиции…

Ох, хочешь рассмешить Бога — расскажи Ему о своих планах!

— Ну что, джентльмены, в путь?

Она деловито устроилась в кресле, небрежно захлопнула дверцу, повернула в замке зажигания единый с иммобилайзером ключ…

И ничего не произошло. То есть реле щёлкнуло и стартёр закрутился, а вот двигатель — фиг вам, отзываться не захотел. Ни с первой попытки, ни со второй, ни с тридцать третьей.

— Чёрт! — закусила губу Тамара Павловна. — Ну что с тобой, «Патриотик»?

Мужчины переглянулись. О’Нил ездил на «Ягуаре». Робин Доктороу предпочитал «Бентли».

— Ладно, — Тамара Павловна вспомнила инструкцию, — будем разбираться.

Нащупала ручку открывания капота, как следует дёрнула… Вместо того чтобы слегка подпрыгнуть, крышка даже не шелохнулась.

Доктороу выбрался наружу и попробовал поддеть её пальцами. Ничего не получилось. Тамара Павловна снова потянула на себя ручку… Через несколько минут интернациональных усилий они выяснили, что одновременно с дёрганием капот надо было поддевать под левый угол. Это наконец помогло.

— Вы эксперт, миссис Наливайко? — с уважением спросил Доктороу.

— Нет, — честно ответила Тамара Павловна, и они одновременно рассмеялись.

Ну не плакать же было, в самом-то деле! Хотя слёзы на глаза, если честно, так и просились. В моторном отсеке оказалось жарко и воняло чем-то непонятным. Совсем не так, как должно пахнуть под капотом исправного автомобиля, уж это Тамара Павловна могла сказать и не являясь «экспертом». И ещё — там было неестественно влажно. Тамара Павловна провела пальцем и убедилась, что это в соответствии с прогнозом Альберта Палыча начало вытекать масло.

Вот только вызрели обещанные «ягодки» как-то слишком уж быстро…

До неё начал постепенно доходить весь ужас создавшегося положения. Они с забастовавшим «Патриотом» торчали, как выражаются англоязычные, «среди нигде», в полусотне километров от ближайшего населённого пункта — хорошо ещё, на круглосуточной заправке, а не на лесной поляне, которую обещала реклама. Подскажут ли заправщики, как тут вызвать помощь? И сколько эта самая помощь будет к ним добираться?..

Ко всему прочему, Тамара Павловна была не одна, а при двоих беспомощных иностранцах, имевших глупость довериться русской бабе и российскому «Патриоту». По крайней мере один из этих двух компонентов должен был явить стопроцентную надёжность. Иначе за державу будет обидно уже так, что хоть полезай в петлю.

Тамара Павловна вытерла руки и решительно зашагала в сторону шоссе. Рано или поздно в потоке машин мелькнёт белое с голубым. Она остановит гаишника, и тот как-нибудь поможет ей отправить британцев вперёд. Тогда она вызовет помощь и, может быть, останется здесь ночевать…

Чёрная Мамба. Дочь мадам Ленорман

Секретарь-квартерон[63] был писаный красавец. Элегантный, с закруглёнными полами пиджак, белоснежная манишка, шикарные, воронками расширяющиеся книзу штаны с чёрными шёлковыми лампасами. Из-под них виднелись каблуки в три пальца высотой, поперёк цветастого жилета пролегла золотая цепь шириной с палец. Чёрные блестящие волосы безукоризненно приглажены и так же безукоризненно разделены на пробор. А преданный взгляд вишнёвых глаз, а учтивая — ну кто ж тебе больше-то заплатит? — улыбка пухлых губ…

«Хорош, сукин сын!» — стрельнула на него глазами Мамба и с достоинством откинулась на спинку кресла.

— Значит, так. Скажи на кухне, чтобы подавали ужин. В приёмной скажи — пусть завтра приходят. Скажи, духи устали, духам нужно отдохнуть.

Мамба, естественно, далеко затмевала своего секретаря. Белое, с пышными воланами платье, дивно оттенявшее эбеновую кожу, квадратные носы модных туфель, круглая, играющая каменьями брошь величиной с блюдце… Это не считая тяжёлых золотых серёг, массивных браслетов, бесчисленных перстней и колец. А вы что думали — знаменитая провидица, внебрачная дочь самой Марии Ленорман должна в лохмотьях ходить?!

— Прошу прощения, мэм, но там пришёл мистер… этот. Тот самый. С палкой, в бордовом сюртуке… — Секретарь замялся, проглотил слюну. — Сказал, если не увидит вас, то сотворит надо мной такое, чего Содом с Гоморрой не делал. Ну пожалуйста, мэм…

Голос квартерона дрожал, но глаза улыбались. Мистер с палкой приходит не в первый раз и всегда говорит одно и то же. И всегда его вне очереди допускают пред хозяйские очи.

— Ладно, ладно… — смилостивилась Мамба. — Не бойся, малыш, я тебя в обиду не дам… Только сюда его не надо, веди его в сад. Пусть ждёт меня в беседке, я скоро приду. Да, насчёт ужина распорядиться смотри не забудь…

Проводила квартерона глазами, со вздохом поднялась и через боковую дверь и веранду направилась в сад. Там было славно, почти как дома. С той только разницей, что не со всеми местными растениями она на сегодняшний день умела договориться. А так — в кустах заливались птицы, входили в сок малина и земляника… На грядках — лакомые овощи, которые так нравились Мамбе.

«Молодец садовник! — Мамба перевела взгляд на клумбу с цветами, которые интересовали её куда менее редиски и репы. — Сюда бы ещё орхидеи… ну ничего, успеется…»

Извилистая, хрустящая белым песком аллейка привела её к беседке. Сплетение ползучих роз не давало стороннему глазу подсмотреть, что там делалось. Внутри Мамбу уже ждали. За белым столиком сидел усатый джентльмен в фетровой шляпе, бордовом сюртуке и высоких сапогах, на коленях у него лежала трость, вернее, самая настоящая дубинка, снабжённая ручным ремнём, украшенным кистями. Вдаришь такой — точно череп снесёт. Челюсти у джентльмена были как у бульдога, взгляд — как у некормленой ласки.

— Целую ручки, мэм, давно не виделись, — тронул он шляпу, почтительно вскакивая с плетёного стула. — Прошу прощения, что оторвал от важных дел. Нужда, знаете ли, нужда…

— Привет, Джонни, привет, — кивнула Мамба, устроилась напротив, оценивающе прищурила поблёскивающие глаза. — Ну, что на этот раз? Поезд или банк?.. А-а-а, вижу, поезд… Никак, Джонни, ты вздумал устроить Великую паровозную гонку[64]?

Пухлые губы негритянки раздвинулись, обнажая крепкие зубы. То ли смеётся, то ли скалится, то ли просто готовится вцепиться кому-то в глотку… Усатый джентльмен на таком фоне казался — да, хищником, но мелким и относительно безобидным.

— Ваша правда, мэм, вроде того. — Он нервно огляделся по сторонам. — И хотелось бы, знаете, чтобы всё прошло как в прошлый раз. И в позапрошлый. Чтобы, знаете, лишней пыли не поднимать. Чтоб никто ничего…

И он сделал неспешный, весьма красноречивый жест. Куда там древним римлянам, требовавшим: «Прикончи его!»

— Ладно, — выдержала паузу Мамба. — Я попрошу духов. Но им нужны жертвы. Как в тот раз…

— Да-да, конечно, всё как всегда. — Усатый кивнул, привстал и выложил на стол объёмистый кисет. — Вот, надеюсь, им понравится вкус двойных орлов[65].

— Надеюсь. — Мамба развязала кисет, заглянула внутрь, взвесила на руке. — Сколько у меня времени?

Печатные доллары она не признавала. Жалкие зелёные бумажки. Цвет золота куда приятнее глазу.

— Не более трёх дней. — Усатый поднялся уже окончательно, вновь тронул шляпу, стиснул в руке свою дубину-трость. — Приятно было, мэм, надеюсь, не в последний раз.

— Да, я тоже надеюсь, что не в последний, — улыбнулась Мамба, подождала, пока стихнут осторожные шаги, и отправилась к себе. Ей отчаянно хотелось есть.

В гостиной уже всё было готово: внимательная горничная, томящийся секретарь, стол, с лихвой накрытый на три прибора. Не хватало только хозяина дома, чёрт бы его трижды побрал.

— И что у нас сегодня? Надеюсь, не грицы[66]? — хмуро пошутила Мамба, посмотрела на часы, выругалась про себя, села. — Ну, спасибо Тебе, Господи, что напитал. От щедрот Твоих. Аминь. Ну, с Божьей помощью…

Ели по преимуществу молча, общий разговор не клеился — горничная подавала, секретарь смиренно жевал, Мамба смотрела то на пустое кресло, то на старинные часы, то в свою тарелку. Наконец после яблочного пирога и маисовых оладьев с клюквенным сиропом она скомкала салфетку и удалилась наверх, в свои личные апартаменты.

…Ну так и есть. Из-за дверей спальни раздавался оглушительный храп. Казалось, там околевала артиллерийская лошадь.

«Такую твою мать! — Мамба вошла, нахмурилась, качнула головой. — Ну вот опять. Верно говорят белые: горбатого только могила исправит…»

Выражаясь современным языком, это была картина маслом: дрыхнущий в одних подштанниках Абрам, разбросанная одежда, на комоде шприц, стекляшки, жгут, фетровая, с грязными полями шляпа. Как ни силён был сын Большой Пантеры, его вновь победил проклятый дух цветка. Победил уже в который раз.

— Эх ты, великий воин… — Мамба укрыла Абрама пледом, собрала с пола вещи, тяжело вздохнула. — И почему ты такой беспросветный дурак?..

И что, спрашивается, не сиделось ему, не жилось на зелёной Ямайке? Солнце — почти как дома, негры — сплошь из дружественных племён, законная жена — и сама на панель не идёт, и тебя от сахарной плантации избавила… Она провидица, она ворожея, она избавительница от всех напастей. Причём такая, что от клиентов отбоя нет. Повсюду уважение, радушие и почёт…

Так нет ведь, припёрло ему тащиться в Америку — плясать танец смерти плохим белым людям. Плясал отважно, дослужился до сержанта, получил медаль Почёта из рук самого генерала Гранта[67]. Однако в битве при Нэшвилле был нешуточно ранен, чудом сохранил ногу и в итоге привёз домой «солдатскую болезнь»[68]. Со всеми её скверными последствиями — пьянящий дух красного цветка прочно обосновался у Абрама в душе. Под действием морфина Мбилонгмо становился задиристым и драчливым, лез напролом и, не слушая доводов рассудка, принимался плясать танец смерти всем плохим белым. В такие дни его снедала мрачная злоба, он ненавидел буквально всех, кто его окружал, и лишь Мамба умела с ним совладать. Видят Боги, сколько раз она выручала его, отмазывала от тюрьмы, а может, и от суда Линча?.. Каждый раз, опамятовавшись, Мбилонгмо клялся — страшно, на крови, — что это в последний раз. Однако потом всё повторялось. Пока Мамба со скорбью не поняла, что могучего Мбилонгмо уложил на обе лопатки дурманный красный цветок. И с этим нужно было что-то делать. Делать решительно и скоро. Пока ещё не поздно…

— Ладно, спи, дурачок. — Она подоткнула Абраму одеяло, пошла было из комнаты, но в дверях задержалась и пообещала ему: — Я что-нибудь придумаю. Придумаю обязательно…

Тамара Павловна. Добрый волшебник

Ей не пришлось размахивать аварийным треугольником, постепенно терять веру в человечество и бросаться под колёса автомобилю ДПС. Боженька, явно пребывая в неплохом настроении, сотворил чудо.

Почти немедленно в автомобильной реке замигал поворотник и на обочину съехала беленькая «семёрка».

— Что случилось?

Из окна выглядывал человек, при взгляде на которого Тамара Павловна сразу вспомнила Чечню, а Робин Доктороу, содрогнувшись, подумал о теракте в лондонском метро. И их вполне можно было понять: человек в «Жигулях» оказался смуглокожим, черноволосым, бородатым и горбоносым. Классическое «лицо кавказской национальности».

— О, сам вижу, — присмотрелся он к раскляченному «Патриоту», а потом вдруг улыбнулся, и его лицо словно озарил внутренний свет. — Ну что, не хочет? Не едет?

— Да, — виновато кивнула Тамара Павловна. — Не заводится, хоть ты тресни. А ведь совсем новенький, не поверите, вчера только купила…

И с чего она взяла, будто лицо кавказской национальности — это либо террорист, либо аферист, либо «апельсин» — фальшивый вор в законе? На худой конец, спекулянт с рынка? Меньше, наверное, надо в Первопрестольную ездить…

— Ай, нехорошо, — снова улыбнулся бородач, окончательно припарковал «Жигули» и занялся зловредным «УАЗом». — Ну что, машинка, зачем капризничаешь? Судьба это твоя — ехать. А от судьбы не уйдёшь. — Похлопал «Патриота» по крылу и негромко попросил Тамару Павловну: — Пожалуйста, попробуйте ещё разок.

— Пожалуйста…

Она забралась в кабину, и стартёр бесплодно застрекотал. Тем не менее Тамара Павловна почему-то успокоилась. Сейчас всё наладится. Всё будет хорошо.

— Не вылезайте, оставайтесь за рулем. — Бородач нырнул под капот, запустил руки в маслянистые недра, немного покопался и снова велел пускать. — Вай, искры нет! — обрадованно сообщил он Тамаре Павловне, и она улыбнулась в ответ. Добрый самаритянин принёс из «Жигулей» пробник и принялся решать техническую загадку, ласково, как напроказившему ребёнку, выговаривая «Патриоту»: — Да, брат, с искрой у тебя какие-то нелады… Так, напряжение есть… и здесь есть… Странно. Куда же ты искру, брат, подевал? Это что ещё за гадость? А, блокирующая цепь… Так, теперь всё понятно. — Он с силой рванул что-то рукой, словно выдирая сорняк, и неспешно разогнул спину. — Ну что, уважаемая, пускаем движок?

— Да? — недоверчиво («Что?.. Уже?.. Не может быть! Техпомощь, эвакуатор, ночёвка…») покосилась Тамара Павловна, повернула ключ и даже вздрогнула от неожиданности — двигатель послушно загрохотал.

Незнакомец прихлопнул капот, заполировал рукавом пятнышко, оставленное масляными руками, и подошёл к водительской дверце:

— Ну вот, уважаемая, летите. Машина — зверь!

У него были миндалевидные южные глаза, большие, карие, очень красивые. И вообще он отчётливо напоминал падишаха в изгнании. И смотрел, как положено благородному падишаху, мудро и с состраданием.

— Ох, спасибо. — Запасливая Тамара Павловна выхватила из коробки рулончик бумажных полотенец. — Вот, возьмите… А что там было-то? До Пещёрки доеду?

— Доедете. Блок сигнализации накрылся, всего-то делов, теперь будете машинку ключиком запирать. — Незнакомец тщательно вытирал пальцы, длинные, сильные, удивительно изящные. С такими пальцами не под грязным капотом возиться, а гладить красавца-коня, ласкать драгоценную рукоять сабли. — А накрывшись, заблокировал цепь зажигания. Один провод, и всё.

Вот тебе и хвалёный отечественный «Трезор». Неизвестно ещё, как бы он устоял против жуликов, позарившихся на «Патриот». Зато самого «Патриота» взял мёртвой хваткой за глотку. Во всю стригущую челюсть, клыками с бритвенной кромкой[69]. Ну да у нас на любую хитрую гайку найдётся болтик с резьбой…

— Ещё раз спасибо. — Тамара Павловна вновь почувствовала себя на пороге той пещёрской гостиницы. — Как мне вас отблагодарить?

И потянулась к сумочке, где лежал кошелёк.

— Да ладно вам. — Лицо бородача вновь озарило тёплое черноморское солнце. — Вы бы разве за деньги меня из канавы тянули? Езжайте себе с миром. Будет небу угодно, может, ещё свидимся…

Из песни слова не выкинешь! Тамару Павловну посетила кощунственная мысль дать ему свою визитную карточку, но она тут же поняла неошибающимся профессиональным чутьём: незнакомцу её услуги отнюдь не нужны и в ближайшие сорок лет навряд ли понадобятся. Ну просто не может мужчина так улыбаться, если дома его не ждёт прекрасная женщина. Прекрасная и любимая…

— Ну тогда огромное-преогромное спасибо. От всей души! — И Тамара Павловна сделала знак джентльменам, стоявшим в сторонке. — Поехали!

И «Патриот» бодро зашуршал гравием. Не «Бентли», не «Ягуар» — и не надо, главное, катился вперёд и больше останавливаться не собирался! Исчез в зеркале красно-белый комплекс заправки, уплыли за поворот припаркованные «Жигули»…

Тамара Павловна и англичане

Неожиданная встреча