Андрей Михайлович СТОЛЯРОВ



Изгнание беса

СЕРИЯ «НОВАЯ ФАНТАСТИКА»

Основана в 1989 году Редактор Н. Н. Ключникова

Москва

Издательство «Прометей» МГПИ им, В. Й. Ленина

Андрей СТОЛЯРОВ

Изгнание беса

Рассказы и повесть





Москва

Издательство «Прометей» МГПИ им. В. И. Ленина

1989



Художник Яна Ашмарина

Столяров A.M.

Изгнание беса: Повесть и рассказы / Вступ. статья А. и Б. Стругацких; Авт. послесл. С. Переслегин.- М.: Прометей, 1989,-236 е.: ил!

Вторая книга из серии «Новая фантастика» составлена из произведений молодого ленинградского писателя Андрея Столярова.

Андрей Михайлович СТОЛЯРОВ

Изгнание беса

Художник Яна Ашмарина Зав. редакцией Н. И. Байков Редактор Н. Н. Ключникова Мл. редактор Л. Ю. Хритина Художественный редактор Владимир Решетов Технический редактор Антонина Баянова Корректор Лилия Кругликова

Аркадий и Борис Стругацкие представляют книгу Андрея Столярова «Изгнание беса»

Сравнительно недавно вошел в обиход новый термин «жесткая фантастика». Происхождение его неясно. Не исключено, что идет он от английского «hard SF», которое в свою очередь восходит к теперь уже международному «хард року». Никто не определил точно, что такое «жесткая фантастика», однако ясно, что речь идет о произведениях с резко обозначенной фабулой, ясной, и конкретной социальной, философской или даже чисто научно-фантастической идеей, что произведения эти захватывают с первой страницы и не отпускают читателя до конца, но, вместе с тем, рассчитаны на интеллигентное воображение, превыше всего ценящее достоверность деталей и характеров.

Новое поколение нашей фантастики, поколение 70-х и 80-х, с удовольствием и небезуспешно отдает дань этому направлению, причем Андрей Столяров здесь – среди первых. Собственно, он начал сразу же с «жесткой фантастики», и большинство его опубликованных до сих пор рассказов сработаны именно в этой манере.

Ни одного лишнего слова, жеста, эпизода,- но и ни единого потерянного звена фабулы. Никаких туманных изысков в области психологии, минимум рефлексии, но это – совершенно необходимый минимум, без которого наступила бы.атрофия художественного образа. Благородная скупость и отточенность детали, никакой кудрявой витиеватости, никаких сюжетных излишеств – только то, что абсолютно необходимо для создания достоверной и непротиворечивой картины мира, искаженного фантастическим допущением.

Почти канонический образец «жесткой фантастики», в известном смысле – эталон манеры.

Лично нам эта манера нравится чрезвычайно. Столярову, видимо, тоже. Недаром же, как мы полагаем, он решил выбрать из своих (теперь уже обширных) архивов именно эти произведения для своего первого серьезного сборника. Мы приветствуем это его решение.

Мы также надеемся, что читатели со временем увидят и другие ипостаси Столярова,- он писатель талантливый, разнообразный и умеет практически все. От научной фантастики – до магического реализма. От новаций абсурда -до вещественности «жестокой сказки». Но знакомство с новациями еще впереди. А сегодня мы предлагаем: Андрей Столяров – жесткая фантастика высокого класса!

Приятного чтения:

(Аркадий СТРУГАЦКИЙ) (Борис СТРУГАЦКИЙ)

6.02.1989 Ленинград

Некто Бонапарт

Прежде всего он повернул ручку на подоконнике, и стекла потемнели, становясь непрозрачными. Он не хотел, чтобы его видели, если они следят. Потом зажег матовый свет и осмотрел квартиру – встроенная мебель, плоский шкафчик, крохотная стерильная кухня с пультом во всю стену.

Ничего не изменилось.

Надсадно лопнуло ядро, воткнувшись в берег. Содрогнулись опоры. Полетела коричневая земля. Солдаты, смятые волной, попятились. Пули сочно чмокали в груду сбившихся тел. Заволокло пороховой гарью, раздуло ноздри. Знамя упало на дымящиеся доски. На другой стороне, за жарким блеском полуденной воды, визжала картечь. Была одна секунда. Только одна секунда в порохе и смерти, . среди ревущих ртов – под белым небом, на Аркольском мосту. Он нагнулся и, не видя, поднял знамя. Он был еще жив. Он кричал что-то неразборчивое. И вокруг тоже кричали. Ослепительное солнце разорвалось в зените, и солдаты вдруг обогнали его.

Он подошел к компьютеру и торопливо перебрал клавиатуру. Серебристый экран был мертв. Информация не поступала. Память была заблокирована. Это давало точку отсчета. Из сети его отключили в самом конце июня.

Ректор сказал:

– Мне очень жаль, Милн, но в вашу группу не записалось ни одного студента. Никто не хочет заниматься классической филологией, слишком опасно. И дотаций тоже нет.

– Я мог бы некоторое время работать бесплатно,- запинаясь, ответил он.

Ректор опустил глаза, полные страха.

– Вы слышали, что пропал Боуди? Сегодня утром его нашли, опознали по отпечаткам пальцев – так изуродован …

– Но не филологи же виноваты,- с тихим отчаянием сказал он.

– Мы получили предупреждение насчет вас,- объяснил ректор.- Мне очень жаль, у меня нет для вас денег, Милн.

Тогда он встал и, не прощаясь, вышел из чужой пустоты кабинета и пошел по чужой пустоте коридора, а встречные прятались от него, как от зачумленного.

Значит, июнь уже истек.

Это плохо. Он рассчитывал на больший запас времени. Примерно через месяц он получил приглашение от Патриарха, но следить за ним начали, видимо, гораздо раньше. Главное, выяснить, сколько ему осталось? Он потянулся к телефону и отдернул руку, обжегшись. Телефон, конечно, прослушивается. Если он будет справляться о дате, то они сразу поймут, что произошел повтор. И тогда его отправят в Карантин, откуда не возвращаются. Авиценна предупреждал об этом. Де Бройль попал в Карантин и не вернулся. И Дарвин попал в Карантин. И Микеланджело не вернулся из Карантина.

Лестница была пуста. Он спустился на цыпочках и взял газету. Газеты ему доставляли, он уплатил за полгода вперед. Бэкон смеялся над ним, когда он выписал, единственный на факультете. А вот пригодилось.

Где теперь Роджер Бэкон? Говорят, что это был удачный запуск. Нет никаких доказательств – слухи, сплетни, легенды … Письмо Монтесумы никто не видел. Может быть, оно вообще не существует. Мистификация.

Газета была от девятнадцатого числа. Он облегченно вздохнул. Патриарх позвонит только двадцать шестого. Есть еще целая неделя. Он успеет, если только не наделает глупостей.

Первую страницу занимали сообщения с фронта: Помойка. неожиданно прорвала линию обороны сразу в двух местах на Севере и сходящимися клиньями отсекла Четвертую группу войск сдерживания от основных сил. – Контрудар специальной армии Хаммерштейна захлебнулся у Праты, глюонные лазеры, на которые возлагалось столько надежд, оказались бессильными. Командующий Четвертой группой докладывал, что своими силами он. пробиться не сможет, ведет ожесточенные бои по всей линии окружения. Уже началась эвакуация. Сообщалось, что число пораженных чумой невелико, но несколько больше /обычного. Потери при эвакуации – двенадцать тяжелых вертолетов. Соседняя статья, исполненная официальной бодрости, в тысячный раз поднимала вопрос о нанесении ядерных ударов по болевым точкам Помойки. Обсуждалась гипотеза «второй цивилизации», и приводился снимок аборигена, как всегда, плохого качества: лохматый оборванный человек, совершенно фантастической внешности – двухголовый и трехрукий -согнувшись, обнюхивал консервную банку. Он отбросил газету. Он уже читал ее – девятнадцатого июля. На счете.обнаружилось немного денег,и он снял их все. Достал паспорт, нерешительно повертел и бросил в утилизатор. Больше не понадобится. Он все время боялся, что откроется дверь и войдет Двойник. Правда, Авиценна клялся, что Двойника не будет: весь отрезок несостоявшейся биографии выпадает начисто, и проживаешь его снова. Но кто знает? Никто не знает. Сам Авиценна не уходил в повтор..

На улице г. Орел костер из книг и стульев, награбленных в покинутых домах. Какие-то бродяги явно призывного возраста жарили крыс, нанизанных на шампур. Крысы были здоровенные, как кошки, а бродяги – злые и наглые, небритые, воспаленные, готовые на все дезертиры. Он прибавил шагу, на него недобро покосились, но пронесло. Зато в конце улицы навстречу ему развинченной походкой наркоманов выплыли два юнца лет пятнадцати – контролеры мафи, оба в дорогих желтых рубашках навыпуск.

Он вспомнил. Это было именно девятнадцатого. Ему выбили два зуба и сломали ребро. Он обреченно вынул жетон на право хождения по району. На жетон они не взглянули.

– Плата за год,- лениво сказал старший.

Он покорно достал счет и смотрел, как они, подсоединив его к своему, перекачали все, что там было.

– А теперь в морду,- цыкнув на асфальт пенной слюной, сказал старший.

«Государство не гарантирует правозащиту тем гражданам, которые подрывают его основы».

Прилипающий шелест оборвался сзади. Остановилась машина, и кто-то поманил контролеров пальцем. Оба вытянулись. Милн пошел, напряженно ожидая оклика. Свернул за угол. Он весь дрожал. Это была «вилка». С этого момента события развивались не так, как раньше. Он не знал, хорошо или плохо это. Но все сразу осложнилось. У него не осталось денег. Чтобы выбраться из города, надо пройти три района мафи и везде платить.

Он нырнул в таксофон и оглянулся. За ним никто не следил. Он набрал номер.

– Да!- на первом же гудке, отчаянно, как утопающая, крикнула Жанна.

Милн сказал в пластмассовое горло:

– Вчера.

Это был пароль, о котором они договаривались.

– Завтра! Завтра! Завтра!- так же отчаянно крикнула она.

Что означало: приходи немедленно.

Он испугался: столько страха было в ее голосе. Может быть, засада? Но тогда Жанна не позвала бы его. Кто угодно, только не она. Он побежал мимо кладбища нежилых домов, мимо горелых развалин, мимо пустырей, заросших колючими лопухами, и заколотил в дверь, и дверь тут же распахнулась, и Жанна выпала ему на грудь, и, сломавшись, обхватила его детскими руками, и уткнулась мокрым лицом.

Она непрерывно всхлипывала, и он ничего не мог понять. Повторял:

– Зачем ты, зачем? . .

Она вцепилась в него и втащила в квартиру, и там, уже не сдерживаясь, захлебнулась обжигающими слезами, тихонько ударяясь головой о его подбородок:

– Тебя не было два месяца, я хотела умереть, всех выселили, ходили санитары и стреляли, я спряталась в подвале … пауки, крысы, я боялась, что ты позвонишь, пока я в подвале, я лежала и слушала шаги за дверью, почему тебя не было так долго? ..

– Не плачь,- сказал он, целуя молочную кожу в теплом проборе волос.- Тебе нельзя плакать. Как ты поведешь французскую армию на Орлеан? Добрый король Карл не поверит тебе.

Это была шутка. Слишком похожая на правду. Она слабо улыбнулась, одной тенью.

– Полководцы без армий. У тебя впереди «Сто дней», Ватерлоо и остров Святой Елены. А у меня – бургундцы, папская инквизиция и костер в Руане… Возьми меня с собой, я хочу быть там и первой пасть в самом начале сражения!

– Я назначу тебя своим адъютантом,- пообещал он.- Ты принесешь мне весть о победе. Это будет самая блистательная из моих побед.

Налил на кухне воды. К счастью, вода была. Жанна выпила мелкими глотками и вытерла лицо. Успокоилась. Она умела быстро успокаиваться.

– Мы, кажется, спятили,- сказала она.- Я здесь целых два месяца и каждую секунду жду, Что они приедут за мной. Но теперь – все. Мы уйдем сегодня же, да?

– Да,- сказал он.- У тебя есть деньги?

– Долларов десять, я последние дни почти не ела.- У нее вся кровь отхлынула от лица, сделав его мраморным.- Это очень плохо, что у меня нет.денег?

– Надо пройти три района мафи – значит, три пошлины.

Она.отпустила его и зябко передернула обнаженными просвечивающими плечами. Сказала медленно:

– Для женщин особая плата, я могу расплатиться за нас обоих.- Увидела в его руках телефонную трубку.- Куда ты? Кому?

– Патриарху,- застревая словами в судорожном горле, ответил он.- Лучше я сразу отправлюсь в Карантин.- Бросил трубку, которая, закачалась на пружинном шнуре. Посмотрел, как у нее розовеют щеки.- Выберемся как-нибудь, не плачь, Орлеанская дева, пойдем ночами, ночью даже мафи прячутся от крыс . ..

– Я тебя люблю,- сказала Жанна.

Он накинул куртку ей на плечи, потому что она дрожала.

– Слежки не было?

– Нет.

– Никто не заходил – ошибочно, не звонил по телефону?

– Как в могиле …

Тогда он улыбнулся – впервые.

– Конечно. Им и в голову не придет. Надо поесть чего-нибудь, завтра утром мы будем уже далеко, я тебе обещаю.

Они прошли на кухню, такую же стандартную, как у него. По пути он отогнул край занавески. Улица была пустынна.

Жанна держала в руках яркую банку.

– У меня только консервированный суп,- жалобно сказала она.- Но я могу заказать по автомату, хоть на все десять долларов.

– Не стоит,- ответил он.- Будем есть консервированный суп . . .

Машина с синим государственным номером -«пропуск всюду!», которая спасла его от мафи, стояла в конце улицы и поэтому не была видна из окна. В ней терпеливо, как истуканы, сидели четверо, очень похожие друг на друга. Когда он забежал в парадное, то человек рядом с шофером негромко произнес в рацию:

– Оба на месте.- Послушал, что ему приказывают.- Хорошо. Да. Прямо сейчас.

И все четверо вылезли из машины.

Ночью бежали Пракситель и Чингисхан. Они убежали не в повтор и не в преисподнюю по «черному адресу»- после катастрофы с СаваНароЛой, где совместились два образа, и установка, заколебавшись, как медуза, растворилась в пучине времени, запусков больше не было. Они поступили проще: в полночь, когда охрана до зеленых звезд накурилась биска, а дежурный офицер был пьян и спал беспробудным сном, Чингисхан, вспомнив навыки инженера, устроил лавинное замыкание в сети компьютера и отключил электронные шнуры, опоясывающие Полигон. Они спустились из окна по скрученным простыням, перерезали колючую проволоку и ушли в сторону станции, где след их терялся. Станцию еще в прошлом году распахали свои же бомбардировщики, и в хаосе вздыбленной арматуры спрятаться было легко.

Патриарху сообщили об этом под утро. Он поднялся с невесомостью измученного бессонницей человека. Его не волновал Пракситель – какой толк от скульптора? И Чингисхан его не волновал тоже: хотя полководцы были нужны позарез, но он лично никогда не верил, что этот нервный запуганный суетливый человечек может встать во главе монгольских орд. Бессмысленный побег – тому доказательство. На станции среди камня и голого опаленного железа долго не выдержишь, а за пределами ее их будут ждать военные патрули, контролеры мафи и шайки дезертиров, которые несомненно включатся в охоту. Дезертирам надо ладить с властями.

Гораздо больше его волновал вопрос об охране. Это был уже не первый случай, когда биск проникал на Полигон. И повальное пьянство стало нормой. Трудно было удержать в рамках фронтовые части, отведенные на короткий отдых и знающие, что через месяц-другой они снова будут брошены в гнилую кашу, кипящую на границах Помойки. Он позвонил генерал-губернатору, с удовольствием вытащил его из постели и потребовал немедленно организовать поиски.

Семёнова М., Разумовский Ф

Толстый дурак, который, как говорили, потерял руку не на фронте, а врезавшись на своем лимузине в танк во время маневров, долго кряхтел и надсадно откашливал прокуренные легкие, наверное, тоже вчера накачался биском, а потом важно заявил, что правительство, избранное волей народа, не может сотрудничать ни с мафи, ни с дезертирами. Патриарх не стал спорить и позвонил госсекретарю, с неменыпим удовольствием разбудив и его. Секретарь сразу все понял и пообещал неофициально переговорить с руководителями каморр.

Ошибка «2012». Мизер вчёрную

– Вам они нужны живыми или мертвыми?- спросил он.

Англия. В адвокатской конторе

– Мертвыми,- сказал Патриарх.- Хватит публичных казней.

«О Боже Праведный, Пресвятая Богородица, ещё один день скорби. Бедный, бедный лорд Эндрю…»

Затем он предложил расстрелять несколько человек из охраны – для назидания. Секретарь замялся, попробовал сослаться на ужасающую нехватку людей, но, в конце концов, дал согласие. И, почувствовав вследствие этого некоторый перевес, спросил, как обстоят дела с Поворотом, скоро ли приступят к реализации, потому что обстановка на фронте напряженная, честно говоря, дьявольски скверная обстановка, да и внутреннее положение страны не лучше, гидропонные станции не справляются, через полгода начнется всеобщий голод.

– Скоро,- раздраженно, ответил ему Патриарх.

Англичанин в седьмом колене, законопослушный протестант, добропорядочный муж и заботливый отец, Робин Арчибальд Доктороу вышел из машины, тяжело вздохнул и направил свои стопы к приземистому зданию, на фасаде которого висела внушительная вывеска: «Адвокатская контора Чарльза Грэхэма, эсквайра[1]». Большие позолоченные буквы весело отсвечивали на солнце. Дом, нарядный после капремонта, был как на картинке, однако вид его для Доктороу явился лишь скорбным напоминанием об утрате близкого человека.

Все они ждали быстрых и действенных результатов, как будто так просто было повернуть становой хребет истории. Емкость ее оказалась просто фантастической, выше всяких расчетов; запуск следовал за запуском, число опорных точек росло, а насыщения системы не происходило. Деньги, люди и энергия проваливались в бездонную яму. Иногда Патриарх с тревогой думал, что ошибся: для Поворота потребуется замещение всей массы когда-либо живших индивидуумов, а это практически неосуществимо. Наличными силами можно лишь переломать хребет в одной точке, и тогда вся новейшая история будет сметена невиданным ураганом времени.

Безвременно погибший профессор Макгирс, упокой Господь его бедную душу, был не только работодатель, хозяин, босс. Это был товарищ и заботливый покровитель. Настоящий лорд, благородный человек, никогда не забывавший о Боге. Это значило — о доброте, милосердии, понимании и любви, терпении, снисхождении и справедливости. Невозможно смириться с тем, что его больше нет. Теперь он, без сомнения, на небесах. Но когда уходят подобные люди, Земля становится пустым, страшным и злым местом…

На сегодня у него было несколько дел, но в первую очередь он ознакомился с диагнозом, который принес хмурый санитар – палач с лицом херувима. Бонапарт находился в Карантине уже трое суток. Были назначены гомеопатические процедуры с элементами устрашения. Наблюдающий врач прописал еще интенсивную психотерапию, но Патриарх воспрепятствовал, продублировав запрет письменно,- предосторожность далеко не лишняя, когда имеешь дело с бандой садистов. Патриарх знал, к чему приводит интенсивная психотерапия, ему нужен был живой человек, а не кукла на шарнирах. Судя по анамнезу, пациент находился сейчас в нужном состоянии: напряженно-подавленном, близком к панике – лихорадочно искал выход из ситуации. Любой выход.

— Сэр… — клерк встретил Доктороу на пороге конторы, кивнул, принял его фетровую трилби[2], — прошу вас. — И указал на мощную, резного дуба дверь, украшенную бронзовыми накладками. — Вас ждут.

Он подписал диагноз.

За дверью находился просторный кабинет, выдержанный в строгих консервативных тонах. Доброй работы мебель, столетний морёный дуб, массивные портьеры, неброский чугунный камин. Совсем неплохое логово для опытного поверенного, каким, без сомнения, являлся Чарльз Грэхэм, эсквайр. Тот сидел во главе длинного полированного стола — живое воплощение законности и порядка. А вот при виде джентльмена, сидевшего рядом с поверенным, Робин Доктороу задышал, чуть заметно поморщился и брезгливо двинул кадыком. Господи, за что? Этот смутьян, ирландец, разбойник, католик, еретик в науке и в Церкви. Отлично же начинается этот день…

А за что прикажете его любить, этого Кристофера О’Нила, так называемого профессора и якобы коллегу погибшего барона Макгирса? В духовном плане — католик и националист, ни в грош не ставящий никого, кроме своих Бригитты и Патрика[3]. В материальном плане — опять же католик и националист, деньгами поддерживавший смутьянов из ИРА[4]. Что же до внешности… Сразу видно католика и националиста. О’Нил был здоровяк с голубыми глазами, с белой, нежной, как у девушки, кожей и огненной шевелюрой стопроцентного кельта. Настоящий Кухулин[5]. Рыжеволосый громила из какого-нибудь фэкшена[6]. Носит трость, здоровенную, точно бата[7], и посещает каждую Божью неделю этот низкопробный спит-паб[8]. Да ещё называет его на ирландский манер — пубом. Можно ли с подобным смириться? Можно ли с таким человеком дело иметь?..

– К двенадцати подадите его сюда.

Доктороу отдал присутствующим чопорный и чёткий полупоклон:

— Доброе утро, джентльмены.

– Процедуры?- осведомился санитар.

— Доброе утро, — ответил ему поверенный, указывая на стул, и как раз в это время старинные напольные часы, наделённые величавой осанкой Биг-Бена[9], начали бить — стрелки показывали девять утра. Как только отзвучал последний удар, мистер Грэхэм откашлялся, подровнял на столе бумаги и буднично изрёк: — Господа, благодарю вас за то, что вы собрались здесь сегодня, откликнувшись на моё приглашение. Я уверен, что имя Эндрю Макгирса, восьмого барона Сент-Сауземптона, ещё долго будет жить в нашей памяти. Если у вас нет особых заявлений и вопросов ко мне, позвольте огласить завещание усопшего… — Поверенный замолк, обвёл двоих приглашённых испытующим взглядом и непроизвольным жестом пригладил щегольские бакенбарды. — Итак, начнём оглашение с пожертвований благотворительного свойства, далее огласим ту часть завещания, где речь идёт о незначительных суммах, и, наконец, перейдём к главным наследникам. Итак…

– Без процедур,- Патриарх поймал недовольный взгляд голубых фарфоровых глаз.- Вам крови мало? Идите!

Покойный Эндрю Макгирс, восьмой барон Сауземптонский, был, без сомнения, мудр и великодушен. Он завещал богатые пожертвования в церковь своего прихода, не забыл дом призрения, больницу и приют и щедро поделился с художественной академией, основанной два века назад на средства его же предков.

— «Мистеру Тому Коллинзу, глубокоуважаемому врачу, полагается пять тысяч фунтов в знак благодарности за его работу, — плавно перешёл к малым выплатам стряпчий, на мгновение замялся, кашлянул и вдруг покраснел. — Такая же сумма полагается Чарльзу Грэхэму, эсквайру, за его многолетнюю высокопрофессиональную и верную службу…» Хм, признателен, весьма признателен. — Он снова пригладил бакенбарды, перевернул лист. — «Почтенной миссис Робин Арчибальд Доктороу полагается десять тысяч фунтов за образцовое ведение хозяйства и, в частности, за несравненный „хаггис“…»

Санитар вышел, не козырнув. Патриарх подавил жаркий гнев. «Одна ошибка, и я сам окажусь в Карантине»,- подумал он. Мельком просмотрел сводку. Секретарь был прав. Обстановка не радовала. Помойка, накопив силы, перешла в наступление по всему фронту. Армии отходили с тяжелыми боями. Следовало ожидать, что придется оставить Хэмптон – его заводы уже эвакуировались, а на левом берегу Праты создавался новый рубеж обороны. Четвертая группа войск сдерживания, неделю назад попавшая в котел, после неудачных попыток деблокирования получила приказ рассредоточиться и пробиваться мелкими соединениями. Потери были колоссальные. Командующий пропал без вести. Появился новый вид чумы, стойкий к аутобиотикам. В разделе секретной информации сообщалось, что наступление Помойки началось после того, как в один из ее предполагаемых мозговых центров была сброшена нейтронная бомба. На акции настоял Объединенный комитет штабов.

— Да, да, чёрт побери, лорд Эндрю так его любил… — не выдержал Доктороу.

О\'Нил угрюмо глянул на него.

Поверенный кашлянул, взял недолгую паузу, поправил очки и вздохнул:

Патриарх выругался. Как будто первой атомной бомбардировки было недостаточно. Он переключил компьютер и надиктовал записку в правительство, где категорически возражал против употребления в борьбе с Помойкой методов, продуцирующих сильные технические следы, в том числе – радиацию. Совершенно очевидно, что Помойка представляет собой некий организм, возникший путем цепной самосборки в результате накопления промышленных отходов до критической массы. Источником пищи для нее являются экскременты цивилизации. Бессмысленно пытаться уничтожить агломерат с помощью тех средств, которые стимулируют его рост и размножение. Ничего более идиотского придумать нельзя. Он не смягчал выражений. Он надеялся, что хотя бы резкость заставит их задуматься. В конце сводки скупо сообщалось, что вчера была предпринята очередная попытка установить связь с аборигенами, но обе заброшенные группы исчезли. Еще более скупо сообщалось, что в Восточных странах Помойка проявляет длительную пассивность, это связывалось с широкой натурализацией производства.

— Да будет земля ему пухом, а душа упокоится на небесах… Однако, джентльмены, продолжим, мы добрались уже до главных наследников.

Собственно, главный наследник был один — юный Генри, осиротевший племянник лорда Макгирса. Именно ему были завещаны астрономические суммы, море недвижимости и родовое поместье баронов Сент-Сауземптонских размером с Андорру.

– Конечно,- пробормотал он.

— К сожалению, джентльмены, лорд Генри не смог приехать на процедуру оглашения. Ещё слава Богу, что мне все-таки удалось выйти на него по телефону, — поверенный вздохнул. — Служба, знаете ли, секретность… И к тому же в России.

На очереди была .докладная секции Исторического Террора. Докладная была отпечатана на бумаге, в обход компьютера – вероятно, чтобы усилить впечатление. Руководство Секции полагало, что ситуация катастрофически ухудшается, медлить более нельзя,, необходимо, срочно осуществить запланированные Теракты в интервале XVII -г- XIX веков в количестве до трехсот единиц.

«Да уж… — Доктороу, не удостоенный титулов, тем не менее ревностно хранил историю своего рода. И не чурался славянской толики его корней. — Бедный малыш…»

Память сразу отбросила его в прошлое, лет на двадцать пять назад, в скорбный, на редкость пасмурный и дождливый сентябрь, когда трагически погиб в автокатастрофе родной брат лорда Эндрю, Малкольм. Вместе с супругой, дочерью и старшими сыновьями. Младший, хвала Создателю, в гости не поехал — после индейки, пудинга и ростбифа с картофелем у него не на шутку разболелся живот. Сироту, естественно, взял на воспитание дядя, но занималась мальчиком в основном чета Доктороу. Куда там лорду Эндрю до маленьких детей: таким, как он, наука — любимая жена, открытия — желанные чада…

Он скомкал бумагу и бросил ее в утилизатор. Секция ИТ была создана год назад и отражала безумный замысел Управления разведки – что сплошной Одномоментный террор, осуществленный в опорных точках истории, может привести к желаемому результату.

– Покончить самоубийством мы всегда успеем,- вслух сказал Патриарх.

«Бедный, бедный малыш», — опять вздохнул Доктороу и вспомнил лорда Генри шустрым пареньком — бойким, любознательным, юрким, со смешными, оттопыренными, как локаторы, ушами. Вспомнил, как воспитывал его в кругу своей семьи, вспомнил будни, праздники, рождественскую ёлку…

Далее он принял отцов-пилигримов. Отцы-пилигримы волновались и требовали скорейшего запуска. Это были лучшие его кадры, удивительным образом сохранившие веру в первоначальные идеалы страны. Зелень. Слепые романтики. Патриарх отвечал неопределенно. Запуск имеет смысл, когда темпор – место персонификации, отработан до мельчайших, деталей, иначе не произойдет замещения исторической личности. А материалов по «Мэйфлауэру» практически не было. Не удалось реально биографизировать ни один образ. Вся эта группа была обречена. Скорее всего, их просто разбросает по истории, и они навсегда пропадут во тьме веков. Он объяснил им это. Они были все равно согласны.

Беда пришла к юному лорду Генри, когда тот учился на третьем курсе колледжа. Юноша попал в скверную компанию, подружился с футбольными фанатами и во время драки на матче «Челси» — «Ливерпуль» получил бейсбольной битой по голове. Долго лежал в реанимации, успел всех здорово напугать, но выжил. Правда, повадился с тех пор часами медитировать перед пылающим камином. Тушил и разжигал растопку, наглядеться не мог на загадочное мерцание углей… В итоге юный пироман забросил учёбу, оставил колледж и, не слушая ни дядю Эндрю, ни своего врача, ни Робина Доктороу, поступил в пожарные. И уже через год получил по две серебряные полоски на погоны и белый шлем с жёлтым козырьком и парой чёрных полос, а такие регалии, видит Бог, за просто так не дают. Раскалённая добела звезда его карьеры стремительно восходила…

– Письмо Монтесумы,- напомнили ему.

Удивительно ли, что именно Генри был приглашён в какую-то жутко секретную, занимающуюся чёрт знает чем организацию. Которая в итоге запичужила будущего барона Сент-Сауземптонского в Россию. В страну нехоженых лесов, сибирских клюквенных плантаций, коррупции и непроизносимого языка, выучить который умудрился только О\'Нил… «А я, случаем, не ревную? — спросил себя совестливый Доктороу. — Ведь это я на самом деле должен был приникнуть к истокам… Хотя бы ради нашего мальчика…»

Это был сильный аргумент, и он отпустил их, обещав сделать все возможное.

— Итак, движемся далее, господа. — Поверенный поправил очки, и в голосе его, деловитом и сухом, прорезались удовлетворённые нотки. — Эта часть завещания, джентльмены, касается непосредственно вас.

Добрый протестант Доктороу получил в наследство южное крыло замка, где был устроен тематический музей, дающий верный доход. Злокозненному же католику О’Нилу досталась северная сторона. С лабораторным корпусом, обсерваторией и библиотекой, содержащей исторические раритеты. Стало быть, теперь они, католик и протестант, являлись соседями. Вынужденными если не дружить, то хотя бы раскланиваться. Похоже, лорд Макгирс был не только физиком, но и дипломатом, причём с чисто английским чувством юмора.

Письмо Монтесумы. было обнаружено еще в начале века в тайнике храма при раскопках бывшей столицы ацтеков – Теночтитлана (современный Мехико) англо-французской экспедицией: Флеминг, Жоффр и Тюзе. Написанное на иератике, оно не поддавалось переводу. Только недавно, в связи с организацией Полигона, когда начались систематические поиски в архивах, было установлено, что текст его зашифрован личным кодом Патриарха.

Однако, как выяснилось, это были ещё цветочки.

— Здесь для вас пакеты, господа, — снова подал голос поверенный, строго, как учитель на учеников, посмотрел на собравшихся. — Будем открывать их по очереди, господа, нож для вскрытия конвертов у меня только один.

Монтесума очень сжато излагал события. Замещение личности произошло не совсем гладко: ему потребовалось симулировать болезнь, чтобы ближайшее окружение императора на заподозрило подмены. Особенно трудно было с языком, оказавшимся весьма далеким от того, которому его учили. Тем не менее все обошлось. Монтесума, он же Джон Герфтон, сразу же начал проводить чрезвычайно жесткую политику на завоеванных территориях, фактически геноцид.. Когда Кортес вторгся в империю, угнетенные племена выступили против центральной власти и развалили боевую мощь ацтеков. Монтесума, как и было, запланировано, сдался в плен, а затем призвал своих подданных покориться испанцам. Дальнейшее известно: ацтеки восстали, Монтесума был убит, сопротивление испанцам возглавил Куаутемок, но было уже поздно – Кортес захватил Теночтитлан, и освоение Америки произошло на полвека раньше, соответственно раньше началось развитие ее Северной части.

Пакеты действительно представляли собой банальные конверты, на которых рукой покойного было начертано: «Вскрыть и прочитать сразу по оглашении завещания».

«Ну, похоже, начинаются сюрпризы». Доктороу ловко взрезал конверт, передал костяной ножичек О\'Нилу, развернул хрустящий лист, повернул его к свету…



«Дорогой друг! Если это письмо у вас, значит, я уже нахожусь в другом, быть может лучшем, мире. Приношу вам сердечную благодарность за всё, что вы для меня сделали, и напоследок прошу исполнить ещё одну мою просьбу. Крепко обнимитесь с профессором О’Нилом! Со всей возможной искренностью пожмите ему руку и окажите ему всемерную поддержку в деле немедленной доставки профессору Наливайко конфиденциального и чрезвычайно важного пакета. Да поможет вам Бог!»



«Господи прости, только мне поездки в Россию и не хватало. — Доктороу невольно вспомнил, как звонил в ночь смерти лорда этому самому Наливайко, горестно вздохнул, ощутил лёгкое удушье и кинул быстрый взгляд в сторону читающего О\'Нила. — Да ещё… с этим Кухулином!»

Ровно в двенадцать привели Милна. Санитар толкнул его на стул и, повинуясь нетерпеливому жесту Патриарха, снял наручники. Милн выглядел неплохо, только у глаз жесткими кругами скопилась чернильная синева. Он положил ногу на ногу. Патриарх испытывал сильнейшее раздражение, видя перед собой этого невысокого сухощавого юношу с резкими чертами молодого Бонапарта. Страна агонизировала. Солдаты на фронте тысячами захлебывались в вонючей пене и разлагались заживо, тронутые обезьяньей чумой. Шайки дезертиров наводили ужас на города. Правительство было бессильно. Отцы- пилигримы, лучшие из лучших, элита нации, готовы были завтра же безоговорочно идти на верную, смерть, чтобы хоть немного отдалить наступление Ночи. А в это время кучка высоколобых интеллигентов, отвергнутых собственным народом,- мизер в масштабах государства – заумно рассуждает о том, что существующая политическая доктрина давно, исчерпала себя, сгнила, опрокинулась внутрь социума и низвергла цивилизацию в недра гигантского природного катаклизма. Чушь, болтовня – вредная болтовня, прибежище для отчаявшихся и опустивших руки.

О\'Нил вдруг вскинул глаза. До оторопи голубые, полные скорби и блестящие от влаги.



— Сэр, — горько улыбнулся «Кухулин» и с чувством посмотрел на Доктороу, — вы, вероятно, прочитали точно то же самое, что и я, и на душе у вас так же тяжело. Время бросать друг в друга камни прошло. Настало время собирать их и строить дорогу. А с добрым попутчиком она всегда шире и прямее…



Очень трогательно сказал, душевно, без рисовки. И нисколько он не был похож ни на громилу из сельской ватаги, ни на бомбиста из ИРА.



— Праведные слова вы молвите, сэр. — Доктороу почувствовал горький стыд за помыслы, недостойные джентльмена. — Мир, пусть даже и худой, всегда лучше хорошей ссоры. Вашу руку, сэр! Лорд Эндрю смотрит на нас с небес!

Патриарх Спросил грубо:

Так, не отрывая влажных глаз, чувствуя смущение и раскаяние, джентльмены встали, обнялись, крепко пожали друг другу руки, и Доктороу, у которого свалился с души огромный камень, как-то нечаянно спросил:

– Видели Карантин? -

– Да,- сказал Милн.

— А кто он такой, этот ваш профессор Наливайко? Я говорил с ним, но я его совершенно не знаю. Что в нём такого особенного?

И ничего не добавил, потому что добавлять было нечего.

И действительно, что? Лорд Эндрю, умирая, заклинал немедленно дать знать этому человеку, а теперь вот надо ещё дьявол знает куда тащить ему секретный пакет. А ведь профессор Наливайко даже, помнится, не удосужился прибыть на похороны. Странно!

– Будете работать?

— Спрашиваете, что особенного в профессоре Наливайко? — переспросил О’Нил, словно не понимая, как можно задавать такой наивный вопрос. — Это учёный совершенно исключительного калибра. Поразительно талантливый и самобытный. Гений современного эксперимента. Я бы смело назвал его русским Резерфордом[10]. В длинной очереди за Нобелевской премией он по праву должен стоять первым!

Сказал и отвернулся, порывисто вздохнул, взъерошил пятернёй шевелюру. Наверное, оттого, что о нём самом подобное сказали бы очень немногие. Ну кто будет печатать научную статью, если к ней приложил руку профессор О’Нил? Смутьян и ниспровергатель устоев, сделавший себе имя не столько собственными исследованиями, сколько блистательной критикой чужих достижений…

– Почему бы вам не направить меня в армию?- сказал Милн.- Там я принесу больше пользы, чем крутясь в дурацких маскарадах.

— Что вы говорите! Русский Резерфорд? — удивился Доктороу, но к более подробным расспросам приступить не успел, ибо в это время вновь подал голос поверенный.

Патриарх сдержался. Все-таки перед ним сидел Наполеон. Этот замкнутый юноша с изумительной легкостью победил в четырех военных играх, начисто разгромив коллективный разум генштаба.

— Мы ещё не закончили, господа. Прошу садиться.

– Вы думаете, Милн, что у вас нет дублера?- прищурившись, спросил он.

Скомкал шёлковый платок, подождал, пока не усядутся джентльмены, и вытащил объёмистый, плотной бумаги пакет. На обёртке почерком лорда Эндрю крупно значилось: «Сэру Василию Наливайко лично».

Чёрная Мамба

– Думаю, что нет,- спокойно ответил Милн.

Дождь над Центральным парком

Он был прав. Легко заместить Спинозу: многим был известен скромный шлифовальщик стекла? В крайнем случае соседи удивятся, решив, что нищий фйлософ окончательно спятил. И очень сложно заместить полководца, который постоянно находится под прицелом тысяч внимательных глаз, чьи привычки, вкусы, наклонности изучены тщательно и до предела. Здесь мало одной внешности, внешность можно подогнать, это нетрудно. Но должен быть темперамент Наполеона, и честолюбие Наполеона, и главное,- грандиозный военный талант Наполеона, иначе кандидат проиграет первое же сражение и все полетит к черту.

Мамба потянулась так, что захрустели кости, с уханьем зевнула и поднялась с постели, едва не сбросив на пол большую чёрно-жёлтую змею паму, пригревшуюся у тела.

— Прости, девочка… Мамочка не нарочно.

Бесцельно, ещё не совсем проснувшись, Мамба прошлёпала по комнате и остановилась у окна, задумчиво почёсывая ягодицы.

Видели бы сейчас её скульпторы! Особенно афроамериканские, воспевающие красоту и величие чёрного тела! Вот она, вот она воистину, праматерь Чёрная Африка, чей образ вы тщитесь запечатлеть в базальте и диабазе!..

Патриарх сказал:

Внизу уныло зеленел мокрый от дождя Центральный парк. Холодные капли хлестали по стёклам фешенебельных квартир, за которыми, возможно, точно так же нагишом стояли сейчас Мадонна, Вуди Аллен и даже призрак Джона Леннона… Только Мамба думала сейчас совсем не о них. Сон был ещё свежим, и, глядя на одинокого бегуна, огибавшего рябой от капель пруд имени Жаклин Кеннеди, бывшая жрица мысленно перебирала приснившееся.

– Незачем направлять вас в армию, Милн. Поздно. Лет тридцать назад это, возможно, имело бы какой-то смысл, но не теперь. Война проиграна. Впрочем, и тридцать лет назад тоже не имело смысла: тогда решали, не генералы, а совсем другие люди.

И виделись ей не жертвенная кровь, щедро убегающая в песок, не разрывы огненных стрел белых, а бездонное синее-синее африканское небо и в нём свежие после дождей листья пальм и акаций, и даже кондиционированный воздух вдруг словно бы донёс ароматы знакомых трав и цветов, приправленных солёным дыханием далёкого океана…

Милн пожал плечами:

Мамба проводила взглядом бегуна, удиравшего от инфаркта прямо к воспалению лёгких, зевнула, покачала головой, взяла «Уолл-стрит джорнал» и отправилась в удобства.

Здесь всё было так, как ей нравилось, а любила она неброскую роскошь добротной и продуманной функциональности. Чтобы не плитка, а мрамор и малахит и не «золотой» алюминий, а настоящая позолота. Чтобы веяло основательностью, надёжностью, долговечностью.

– Помойка не есть артефакт развития. Помойка есть неизбежный порок нашего общества. Вы осуществите Поворот истории, технический скачок, и она возникнет на сто лет раньше – только и всего.

Усевшись, Мамба с блаженным вздохом раскрыла журнал, углубляясь в финансовые сферы… И ощущение основательности тотчас покинуло её. Если верить журналу, повсюду начались перемены. Пока ещё внятные, прямо скажем, очень немногим, но Мамба невольно напрягла слух, ожидая с реки голоса Эбиосо[11] и затем воя снарядов белых людей. Чувство было такое, будто мир за окном внезапно стал опасным и хрупким. Будто сделанным из перекалённого, готового вот-вот пойти трещинами стекла…

– Ладно,- миролюбиво заметил Патриарх.- Вы, конечно, меня переспорите. Вы научились дискутировать у себя в университете. Я хочу сказать другое: с вами была девушка, Милн, подумайте о Жанне.- Он посмотрел, какая будет реакция. Реакции не было. Милн сидел – нога за ногу.-: Мы можем отправить ее в Карантин или на фронт с эшелоном «веселых сестер». «Сестры» неплохо зарабатывают, солдаты щедры, потому что не знают, будут ли они живы завтра…

«Ну да, всё правильно… Они уходят. — Мамба зашуршала страницами, спустила воду и перебралась под душ. — Уроды! Радетели, блин, судеб человечества! Хранители, такую мать! Паму каждому из них за шиворот…»

Злобу из души следовало изгнать. Мамба перебросила кран, пустив холодную воду, и её пятки пустились в путь по зелёному с прожилками мрамору, отбивая ритмы сосредоточения.

Милн сухо сказал:

Правду сказать, ей было о чём поразмыслить, да, да, было о чём! Чёрный Пёс, оказавшийся бестолковым щенком, угодил в России на живодёрню. Спрашивается, за этим она его туда посылала? Она что, пожелала сравнить застенки Папы Дока[12] с гулагами[13] заокеанской Сибирии? Слепой кутёнок умудрился и сам вляпаться, и ничего не добыть. Ни Зеркала, ни Погремка, ни рук врагов, ни их голов… А ведь туда же — держал её, Чёрную Мамбу, за безмозглую старую корову! Ха, а то не знает она, что у него спрятано в берцовой кости левой ноги! А также в икре правой! Да он ей нужен-то был лишь затем, чтоб смотаться в Сибирию, добыть для своей паршивой дудки Нагубник — и вернуться сюда, помахивая хвостом. А дальше всё было бы просто…

– Разве я отказываюсь работать на вас? Я не отказываюсь. Но Жанна пойдет со мной.

И вот вам пожалуйста. Как на стройплощадке, под которую сравнивают с землёй индейское кладбище, а потом удивляются, отчего трансформаторы, заказанные в Калифорнию, оказываются в Техасе, а лифты — в Чикаго…

Доведя танец сосредоточения едва ли до середины, Мамба осознала, что винить во всём ей следовало только себя.

Если хочешь, чтобы дело было сделано, — берись и делай сама.

Лучше пожалей, Мамба, бедного сосунка, которому доверила дело не по силёнкам, не по умишку.

– Жозефиной Богарнэ?- ядовито спросил Патриарх.- Нет, Милн.. Жанна останется здесь, тогда мы будем уверены, что вы обойдетесь без самодеятельности. Обещаю вам, с ней ничего не случится.

…Да ещё Хранители выбрали самый подходящий момент, чтобы уйти… Бестолочи, туманят перспективу, расшатывают Игру… Впрочем, их тоже не в чем винить: Игра у них своя, так что, гиена с ними, пусть отчаливают. Попутного ветра в спину…

Милн немного подумал.

Побаловавшись напоследок горячими струями, Мамба выключила душ, завернулась в махровую простыню и двинулась на кухню завтракать. Слов нет, белые, конечно, кое-что понимали в комфорте, но, по глубокому убеждению Мамбы, за те несколько веков, что она знала эту недопечённую Богами породу, готовить нормальную пищу белые так и не обучились. И это несмотря на то, что в Африку нынче не ездил только ленивый… Ах, видели бы диетологи, какими толстыми ломтями Мамба кромсала бекон, как без счёту разбивала яйца, как смешивала томатный сок с «русскими сливками»[14], получая восхитительную нежно-розовую смесь. Опять-таки напоминавшую о прошлом, в котором молоко буйволицы мешали с буйволиной же кровью. И не только с буйволиной, не только…

– У меня вопрос,- сказал он. – Пожалуйста.

Нет, диетологи, лучше отвернитесь, не надо вам на такое даже смотреть!..

Гоня прочь ностальгию, Мамба добавила к бекону сырокопчёной колбаски… вздрогнула от прикосновения к ноге, перестала жевать и заглянула под стол.

– Что происходит с теми людьми, которых мы замещаем?

— Ах ты бедненькая! Совсем забыли про девочку, ай, как же мамочке не стыдно…

Патриарх выпятил нижнюю губу.

Жёлто-чёрная тварь, от укусов которой, по крайней мере в Индии, народу гибнет не меньше, чем от ядовитых зубов кобр, застенчиво прятала голову под распластанным узорно-чешуйчатым телом. Такая уж скромница, такая смиренница…

— Ну что, змейку тебе? — Мамба облизала жирные пальцы и поднялась. — Птичку? Мышку?

– Вы играли в бильярд, Милн? Шар бьет по шару? Мы вышибаем их дальше в прошлое. Если хотите – да!- убиваем их!

Она уже обшаривала взглядом массивную стойку бара, где вместо напитков располагался целый живой уголок. Аквариум с толстыми золотыми карасями, большой террариум, где обитали ползучие гады, просторная клетка для птиц и внушительный вольер с грызунами…

Проследив взгляд любимицы, Мамба сунула руку в террариум:

— Я тебе покусаюсь… Ешь, маленькая, на здоровье.

В руке у неё извивалась большая отъевшаяся гадюка. Критически осмотрев змею, Мамба опустила её на пол.

– Хорошо,- сказал Милн.- Но давайте быстрее. Надоело. И не думайте, что вам удастся обмануть меня. Пока я не буду уверен, пока я не буду уверен до самого конца …

Та мгновенно уловила опасность и пустилась наутёк, струясь по полированному камню так быстро, что зигзагообразный узор на теле слился в вибрирующую полосу… Однако от чёрно-жёлтой смерти разве уйдёшь! Пама встрепенулась, сделала бросок и, словно дротик, вонзилась гадюке в хвост. Причём после укуса не отдёрнула голову сразу, а несколько раз крепко сжала челюсти, пуская дополнительную дозу, ни дать ни взять делая контрольный выстрел. Калибр был убойный. Гадюка лишь вздрогнула — и обмякла безвольной чешуйчатой верёвкой. Когда яд сделал своё дело, пама устроилась поудобнее, раскрыла пошире пасть и приступила к завтраку, натягиваясь на жертву, точно чулок.

– Не беспокойтесь – устало сказал Патриарх,- получите свою Жанну.

— Умница, девочка моя! — по-доброму кивнула ей Мамба, вернулась к столу и принялась сооружать сложный бутерброд.

Он был разочарован. Неужели они ошиблись? Настоящий .Наполеон при упоминании о Жанне просто бы пожал плечами.

Выходите из обморока, диетологи! Цельнозерновой хлеб увенчал лист салата, козий сыр, помидоры, оливковое масло, оливки… Правда, всё это в количествах, соответствовавших энергии, которую она собиралась потратить. То есть диетологам лучше было всё-таки отвернуться, пока опять удар не хватил.

Поправив простыню, Мамба взялась за телефонную трубку. После набора номера в ней клацнуло, щёлкнуло, пискнуло, затрещало… Мамба успела вспомнить безотказные тамтамы и проклясть всех на свете связистов, но наконец щелчки и шипение завершились, и линия отозвалась резким, привыкшим командовать голосом:

— Да-да, слушаю внимательно, говорите. Говорите!

– Завтра же начинайте подготовку,- приказал он.

Две секунды спустя голос прямо-таки растаял, стал ниже тоном и заструился сиропом, — видать, его обладатель врубился, кто удостоил его беседой. Пока что просто беседой по душам.

— Привет, генералиссимус, это я, — промурлыкала Мамба. — Ну что, договорился? Как? Что? Это ещё почему?!. Вот говнюк! А если яйца ему открутить? Ме-е-едленно? Что? Как? Не тот случай? А может, тебе? Что? Почему не надо? Ты точно уверен? Ладно, шучу, большой привет жене. Пока, ещё перезвоню. Будь на связи.

– Сегодня же,- ответил ему Милн.

Выругалась про себя, отключилась, мотнула головой. Ещё один никчёмный придурок. Генерал, трижды мать его за ногу. Как мурру натравить на какую-то вредную бабу, так в ногах ползал. А как Чёрного Пса вызволить из гулага — так сразу «impossible». Россия, мол, страна возможностей, но не до такой же степени. Кое-что ещё остаётся «impossible».

Обоих привезли вечером, когда остывающее солнце,, потрескивая, уходило в длинные темно-зеленые тучи на

«Забыл, поганец, как сидел в секретном институте простым майором, изучал влияние вуду на обороноспособность нации. Ну ничего. Надо будет — напомним…»

Потянулась к высокому стакану и вытрясла в рот последние капли нежно-розовой амброзии. «Вот и проверим, правильно ли тут делают эти „русские сливки“. Или они, как и всё у них, фальсифицированные?»

горизонте и багровые тени протянулись от ворот через весь двор. Чингисхан сдался сам, не выдержав жажды, и его прикончили дезертиры, а Праксителя загнали в здание вокзала, под искореженную арку, у него был пистолет, он отстреливался, а когда патроны кончились, бросился с пятиметровой высоты на бетонную площадь.

Тамара Павловна. Расступись, грязь!

К хорошему человек привыкает быстро. Имея дело с высокопоставленными клиентами, Тамара Павловна всякий раз ловила себя на этой мысли. Когда в аэропорту тебя вдруг извлекают из общей очереди на регистрацию и под ручку ведут в VIP-зал и следующие сорок минут, вместо того чтобы маяться в накопителе, ты сидишь в мягком кресле, попивая кофе и листая предложенные журналы, а потом тебя персонально зовут на посадку, — в этом, согласитесь, что-то есть. Причём настолько, что перед следующим полётом, стоя в череде простых смертных, невольно покосишься на знакомую дверь и вздохнёшь о том дне, когда тебя причислили к избранным.

Так вот, Тамаре Павловне было не привыкать к полётам в бизнес-салонах больших лайнеров, где кресла полуторные, ножи и вилки не пластиковые, а стальные и милые стюардессы вежливо спрашивали, в каком часу ей хотелось бы пообедать. Доводилось ей летать и с ещё большим комфортом, вот, например, как сейчас — в стремительном бизнес-джете[15] всего-то на шесть мест. Причём пять из шести были свободны. То есть Тамара Павловна путешествовала на борту уютного самолётика единолично, словно в роскошном такси.

Милн сидел у окна и видел, как. черный «пикап» с кровавыми, грубо намалеванными крестами въехал во двор й санитары в серых халатах выкатили из него носилки.

Уверенно гудели турбины, плыли за стеклами облака, щекотало язык полусладкое шампанское, а в конфетах-трюфелях ощущался настоящий шоколад. Тамара Павловна поглядывала на огромный экран впереди, наслаждаясь чувством полёта, которое давала внешняя камера, и с удовольствием ждала момента, когда будут выпущены шасси.

– «Скорая помощь»,- сказал кто-то.

Она была вполне земным человеком и понимала, что ветры фортуны могли в любой момент перемениться, причём по никак не зависящим от неё обстоятельствам. А потому от души наслаждалась моментом и мысленно благодарила — нет, не Великого и Ужасного. Её «спасибо» за этот полёт было адресовано одному олигарху, которому Тамара Павловна между делом тоже выправила сникшее было здоровье. Впрочем, на Великого и Ужасного тоже грех было роптать. Не будем подсчитывать на кредитке Тамары Павловны честно заработанные нули, упомянем лишь, что жена Великого и Ужасного на радостях подарила чудо-докторше бриллиантовое колье. И на добрую память, и на трагическую перспективу, очень даже возможную. А ну как могущественный супруг снова не побережёт себя на работе? Опять за здоровьем не уследит?..

Все побежали. И Милн побежал тоже. Но в коридоре пропустил других и, прижавшись к пластиковой стене, осторожно кося по сторонам, прочел записку. Записку только что сунул раздатчик – не глядя, хмурыми руками: «Встретимся в преисподней». Подписи не было. Он скатал крохотный промасленный шарик и проглотил его.

На обзорном экране разворачивалось великолепное зрелище — из тех, от которых на время перестаёшь дышать, а потом вспоминаешь всю жизнь. Карманный джет понемногу начал снижение, но шёл ещё высоко; по правую руку раскинулась в дымке Ладога, видимая едва ли не до северных шхер, прямо по курсу тонул в балтийских волнах солнечный диск. На огненной дорожке виднелся остров Котлин, увенчанный куполом Морского собора, а ближе — вся Северная Пальмира с каналами, реками и мостами.

Тамара Павловна едва успела подумать, что, может быть, самолёт нёс её как раз над теми местами, где кормил болотных комаров Василий Петрович, как очень некстати подал голос мобильный телефон.

Преисподняя!

Звонил тот самый олигарх из исцелённых. Тамара Павловна помнила его невзрачным, лысеющим мужчиной, в очках, с бледным рыхловатым телом и ровным, невыразительным голосом. Услышав этот голос теперь, она на всякий случай сверилась с картинкой на дисплее мобильника. Ибо голос олигарха, обретший неожиданную звучность и глубину, трепетал вдохновенной радостью бытия.

Механизм запуска таков, что кандидат должен быть обязательно идентичен темпору – месту персонификаций. Это возможно в двух случаях: если уходишь в повтор – в собственное прошлое, тогда совмещаешься с самим собой, идентичность полная. И второе – когда идешь по программе и замещаешь реальное историческое лицо, подобие которому достигается в результате подготовки.

— Тамара Павловна, дорогая моя, — начал он, и ей показалось, что мужчина едва сдерживал слёзы. — Вы просто кудесница! — Олигарх смущённо хмыкнул и, видимо от застенчивости, выразился несколько вульгарно: — Были, конечно, и мы жеребцами, но чтобы вот так… с подобным размахом… с полётом фантазии… с давно забытым напором… Боже, мне опять девятнадцать!

Вот и все. Третьего пути нет. Третий – преисподняя.

Представьте, сижу вот и думаю, куда поехать сначала: в Гавану или в Паттайю[16]? Или вовсе в Бразилию?.. В общем, доктор, от полноты чувств я тут вам на карточку ещё червонец франклинов бросил…

В трубке на заднем плане раздался шаловливый смех и женский голос замурлыкал что-то весёлое и явно развратное.

Он спустился во двор и вместе со всеми подошел к тому, что лежало на носилках.

— Вы там поаккуратней с пылкими креолками, — улыбнулась в трубку Тамара Павловна. — А за франклинов спасибо.

Между тем перепад высот мягко придавил перепонки, джет лёг на крыло, и за иллюминаторами скользнула далёкая, словно игрушечная, земля. Блестящие капли озёр, витые паутинки рек, зелёные и желтоватые квадратики полей… Они быстро приближались, росли, становились объёмными. Минута — и стали различимы домики садоводств и разноцветные автомобили на полосах шоссе. Выросли слева Пулковские высоты с куполами обсерватории…

Авиценна, немного впереди, сжимал слабые кулаки.

И вот возникла впереди посадочная полоса, побежали назад ели по сторонам, распушивший все закрылки самолёт мягко коснулся бетона, страшно загрохотал турбинами, укрощая инерцию, уже спокойнее свернул на рулёжную дорожку и наконец встал.

Тамара Павловна увидела на лётном поле чёрный «Мерседес» и при нём двоих крепких молодых людей. Их повадки и выражения лиц на каком-то подсознательном уровне напоминали про тридцать седьмой год.

– Зачем уродовать?-тихо говорил он.- Убили бы – просто . ..

— Здравствуйте, Тамара Павловна, — сказали молодые люди, дружно поправили тёмные очки и придвинулись ближе. — Мы от Лаврентия Акакиевича, пожалуйте в автомобиль!

Старший санитар, закуривая, охотно объяснил:

Ах, читатель, если вы думаете, что Лаврентий Акакиевич — это и есть Великий и Ужасный, вы ошибаетесь. Это был «всего лишь» московский генерал, чекист, Герой России — и тоже пациент Тамары Павловны, конечно же счастливо исцелённый. В медицинском плане случай был очень непрост, точь-в-точь многоходовая шпионская комбинация с хорошей вероятностью провала. Но зато, когда всё разрешилось благополучнее некуда, чекист впал в спонсорский экстаз.