В ожидании чая Песцов понёс в палатку клинок, а Краев стал зачем-то смотреть в небо. Когда возле плиты вдруг возник Кондрат Приблуда, все поначалу решили, что и его подняла с лежбища перспектива горячего чая.

Однако причина оказалась в другом.

— Люди! — горестно возвестил Кондрат и отмахнулся рукой от кого-то невидимого, мешавшего ему говорить. — Беда! Колян пропал! Который Борода! Ни в палатке нет, ни в сортире… Пахан! Фу ты, Матвей Иосифович! Давай подымай барак, тьфу ты, собирай народ…

Он не договорил. Зато Варенцова сразу поняла, что высматривал в небесах Краев. Где-то в стороне деревни Глуховки раздался напористый рык, и все сразу забыли про Колю Бороду.

Краев. «Чёрная акула»

— Чёрт! — вылез из палатки Песцов, послушал и аж вскочил на ноги. — Никак «Чёрная акула» [151]! Эти-то здесь что потеряли?..

В это время за рекой ухнуло, грохнуло, вздрогнула земля и в небо взметнулось безжалостное пламя. На месте многострадальной деревни, забытой если не Богом, то властями уж точно, проснулся рукотворный вулкан. Вот так! Как харчей привезти или врача к бабке захворавшей доставить — не имеем возможности. А вертолёт-убийцу прислать — всё состыковывается мигом.

Сделав своё дело, «Акула» развернулась и, судя по звуку, начала приближаться. Рёв могучего мотора вдруг стал казаться похоронным маршем. О, Песцов отлично знал, как всё это будет! Сейчас пилот ляжет на боевой курс и кнюппелем на ручке управления откорректирует положение прицельной марки. Сработает кнопка захвата цели, и в дело вступит электроника — лазерный дальномер измерит расстояние, а телеавтомат зафиксирует визуальный образ. Вцепится накрепко, как зубами. Потом пилот активирует пушку, задаст автоматике максимальный темп стрельбы… да и пустит «Акулу» по кругу в стремительной, доступной только ей убийственной манере[152]. Чтобы от лагеря, от будки дизель-генератора, от палаток, где по идее должны спать люди, не осталось даже пресловутого мокрого места. Только мёртвая земля, дымящаяся, опустошённая. Готовая серым прахом разлететься по ветру…

«Народ, делай ноги! Рассыпайтесь, рвите когти в лес!!!» — хотел было заорать Песцов, даже открыл рот, но не успел издать ни звука. Оказалось, что против деятельности «Акулы» решительно возражал некто, имевший в своём арсенале кое-что повесомее криков. Небо прочертили два стремительных дымных росчерка, бравшие начало где-то на берегу реки. Миг — и ракеты почти синхронно загарпунили «Акулу». Какие там термоловушки, экранированные выхлопные устройства и генераторы импульсных инфракрасных сигналов! Против лома нет приёма — вот и вся премудрость…

В небе грохнуло дуплетом, вспух и разлетелся огненный ком, и воздушный мокрушник начал валиться. Правду молвить, валился он не просто так, а под резкие звуки пальбы. Это пиропатроны отстреливали лопасти винтов и створки фонаря кабины, давая пилоту возможность катапультироваться. Едва тот выпорхнул вон, как вертолёт, калеча деревья, врезался в землю. Распустился багряный цветок, снова грохнуло, и на всю округу завоняло керосином, горелым порохом, бедой.

Как будто совсем рядом началась война…

— Попили чайку! — мрачно буркнул Фраерман.

И, словно в ответ, с рыком подхватился Шерхан и метнулся к Наливайко, заслоняя хозяина.

Все повернулись туда, куда был направлен его взгляд. Послышались упругие шаги, и из-за чернеющих во мгле деревьев вышли люди в камуфляже.

Они вели с собой Колю Бороду, закованного в наручники. Под левым глазом печального пленника виднелся полновесный фонарь.

И Семён Песцов, только что с профессиональным спокойствием рассуждавший об утилизации тела, вздрогнул при виде этих людей.

При его опыте, для того чтобы узнать человека, не требовалось подробностей лиц. Вполне хватало походки, движения, смутного контура фигуры, подмеченного издалека. Память мгновенно открыла нужные файлы — к закипавшему чайнику приближался якобы отставной генерал Александр Григорьевич. Правда, без тягача с фальшивым рефрижератором на прицепе, но зато всё с той же, очень знакомой командой. Круг замыкался! Вот девушка Нюра, похожая на призрак атомного гриба, вот братец Федя, вот «большого риска человек» Вася, вот Пётр Иванович, грозный глава семейства, некогда взявшего Песцова на абордаж…

Они подошли и вступили в жёлтый круг света, словно так тому и следовало быть.

— А, главнокомандующий, привет! — подтвердил ход песцовских мыслей голос Бьянки. — Поздравляю, вы, как всегда, вовремя.

Разговаривала она так, будто была генералиссимусом.

— Стараемся, — кивнул генерал, вздохнул, и в его голосе послышалась мука. — А кто здесь, извиняюсь, будет академик Наливайко? По медицинской части?

— Академик?.. — удивился Василий Петрович.

— Это буду я, — с готовностью отозвалась Тамара Павловна. — А вы никак от Давида Абрамовича?

Академик не академик, но фельдмаршальское звание она точно носила.

— И от него тоже. — Генерал нахмурился и потёр пальцем нос. — Мне приказано довести до вашего сведения, что ни вам, ни вашим близким здесь уже ничто не грозит. Ситуация хоть и сложная, но вполне разрешимая. Всё под контролем. Больше никуда не надо звонить.

Песцов не выдержал, грубовато спросил:

— А вам-то, товарищ генерал, зачем всё это надо? Почему вы здесь? Жена Давида Абрамовича приказала?

Реакция генерала искренне удивила его.

— Знаешь, капитан, — задумчиво проговорил Александр Григорьевич, — там у нас наверху не только одни пидорасы, мудаки и бараны… — И он ткнул пальцем в светлеющее небо. — Вот потому я и здесь. Это наша земля, и чужакам здесь не место. Будь они хоть трижды из этого своего управления «Z». Вот так.

Его обветренное, будто вырезанное из дуба лицо просветлело, морщины разгладились, стальные глаза блеснули неподдельным чувством.

— А я о чём? — подал голос Коля Борода. Правда, говорил он с трудом, заметно шепелявя. — Я же, блин, свой, буржуинский в натуре. За что забрал, начальник, отпусти…

— Рэмбо недоделанный. Решил в войну поиграть, — пояснил генерал Семёну, беззлобно засопел и сменил гнев на милость. — Ладно, отпустите его. — Подождал, пока с Коли Бороды снимут наручники, и хмуро посмотрел на Бьянку. — План «А» отменяется, эти гниды продавили чрезвычайный режим со всеми вытекающими, то бишь вводом спецконтингента, периметром и карантином. Даже спутник задействовали, систему «Заслон», чтобы уж наверняка… Так что пока выдвигаемся в укрытие, будем готовить эвакуацию.

В это время, видимо, его вызвали по связи, потому что он резко сменил тему:

— Да, первый слушает. Что? Взяли? Слепили тёплым? За сук стропами зацепился?.. Очень хорошо, колите. Времени у вас… — он взглянул на часы, — двадцать три минуты. Потом прибрать не забудьте.

Судя по всему, пилота «Акулы» ждала весьма незавидная участь. И если только он не был обучен в случае чего откусывать себе язык…

— Простите, сэр, — внезапно подал голос Макгирс. — А откуда вам известно насчёт чрезвычайного режима? Может, это деза? Я лично об этом не слышал ничего, хотя служу в структуре «Z» не первый год… Майор Макгирс, подотдел отчистки, личный номер БИ-00ХХ69. Кстати, сэр, если вздумаете утверждать, что я чужак и мне здесь не место, я с вами не соглашусь. Самым решительным образом не соглашусь.

События последних дней, а главное, горькая правда о смерти дяди сильно переменили его. Рука молодого лорда искала прадедовский палаш, чтобы идти с ним грудью на врага.

— Я только рад, майор, что даже в вашей помойке имеют место быть приличные люди, — протянул ему руку генерал. — А насчёт введения чрезвычайного режима, можете не сомневаться, информация самая верная. Источники — Максим Максимыч и его зам. Они у меня в подвале сидят… — И он сделал рукой весьма красноречивый жест. — Ну а с вами, майор…

Почти инфразвуковой рык, долетевший со стороны реки, оборвал его на полуслове. Следом грохнуло, раскатилось и затихло, жуткий рёв сразу смолк, зато у генерала опять проснулась рация.

— Да, первый слушает… Что? Чего? Как? Откуда? Зачем? А на хрена?.. Всё, конец связи.

Александр Григорьевич помолчал, подумал, нахмурился, куснул губу и резко повернулся к Нюре:

— Капитан, там на берегу какая-то тварь, которая не любит гранатомётов. Возьмите образцы тканей, жидкостей и костного мозга. По прибытии сдадите в лабораторию. Выполняйте. — Жестом отпустил подчинённую и снова повернулся Макгирсу. — Так на чём, майор, мы с вами остановились?..

— Остановились мы, мон женераль, на плане «Б», — прежним голосом учтивого генералиссимуса подсказала ему Бьянка. — Сиречь на скрытом выдвижении в тайное укрытие с последующей эвакуацией за периметр зоны. Только мы тут посовещались и решили, что иные из нас будут действовать по плану «Г». У нас имеется очень компетентный товарищ, — тут она с улыбкой посмотрела на Краева, — который считает, что кое-кому есть резон прогуляться по болотам. Иначе, мон женераль, теряет смысл всё. И план «А», и план «Б», и эвакуация, и укрытие. По крайней мере для большинства людей.

Варенцова невольно вспомнила профессора О’Нила, его страшные, ненавидящие, нечеловеческие глаза.

— А может, ваш товарищ недостаточно компетентен? — попробовал усмехнуться генерал. — Заведёт, как Сусанин?

«Экстрасенсы, мать их за ногу, астрологи, хироманты. Непонятные, неподконтрольные, сами по себе. Эх, если бы не нужда…»

— Сусанин, говоришь? — неожиданно рассмеялся Краев, подошёл ближе и заговорил вроде шёпотом, но как-то так, что услышали все: — Две контузии, трепанация, пуля в лёгком, осколок у позвоночника, открытый перелом бедра… Трёхкомнатная на Садовом, четырёхкомнатная на Петровке, пятикомнатная в Столешниковом переулке. Чёрный «шестисотый», красная «семьсот шестидесятая», белая «а-восьмая». «Умеет выделить главное и сосредоточить усилия на ключевых участках контрразведывательной деятельности. Непосредственно участвует в планировании и проведении наиболее сложных оперативных мероприятий. Принимает обоснованные решения, старается действовать нестандартно, не боится взять ответственность на себя…» Ну что, хватит или продолжить? Про банки в Швейцарии, про номера счетов?

— Не надо, — содрогнулся генерал, к молчаливому удовольствию Песцова, почувствовавшего себя в какой-то мере отмщённым. — Товарищ вполне компетентен. Вопросов больше не имею…

— Зато я имею. Конкретный, на злобу дня, — с мягкой улыбкой приблизился Рубен. — Огнемёт дашь? А лучше два. У нас в них нужда, а у тебя, чует моё сердце, запас.

И падишах в изгнании прищурился, точно рыночный меняла из фильма о Ходже Насреддине.

Небо светлело, чёрные когтистые силуэты вновь превращались в самые обычные сосны. Над трясиной не торопясь поднималось красное солнце…

Арийцы. «Волчица СС»

«Интересно, он в самом деле так хорош, как выглядит?..»

Илзе Кох оторвалась от зеркала, отражавшего её чуть тяжеловатую красоту настоящей арийской женщины, рождённой для деторождения, работы в полях и укрощения слуг. Неспешно повернулась спиной и снова посмотрела через плечо.

Её ягодицы обтягивали атласные, тончайшие, телесного цвета трусики. Чуть повыше того места, где разделились упругие половинки, виднелся причудливый тёмно-синий узор.

Как изысканно он сочетался с ажурными стрелками у неё на чулках!

Мог ли хоть один мужчина остаться равнодушным при виде подобного зрелища!..

Улыбнувшись, Илзе непроизвольным движением погладила удивительно нежную замшу и подумала, что эти трусики, без сомнения, были на сегодняшний день её лучшей работой. Пожалуй, она никому их не станет дарить. Оставит себе…

Продолжая любоваться, Илзе даже не переменила позы, когда за дверью раздались знакомые шаги, сопровождаемые характерным пыхтением и топотом лап, а потом в зеркало вплыли чуть одутловатые щёки и внимательные глаза её мужа.

— Дорогая, у меня для тебя подарок, — сказал Карл.

Женщина, похожая на скульптуры лучших ваятелей рейха, не спеша повернула голову и увидела, что Карл держал на поводке крупную овчарку. Молодой кобель никак не желал воспитанно сидеть у ноги. Ему явно хотелось немедленно обнюхать незнакомую комнату, заглянуть во все углы, познакомиться с новой хозяйкой. Слюна падала с его языка на чистый пол, отполированный до тёмного блеска.

— Какая прелесть! — Илзе запустила пальцы в густую тёплую шерсть. — Как его зовут?

— Вольф, дорогая.

Пёс определённо производил впечатление. Он был очень широк в груди, и чувствовалось, что, заматерев, станет ещё мощнее. Илзе восхищённо обошла его кругом. Вольф очень отличался от всех овчарок, которые были у неё раньше. Мало того что он явно превосходил их ростом — широченная грудь плавно переходила в могучую шею, в которой сквозь пышный «воротник» угадывались невероятные мышцы. Эти мышцы приводили в движение тяжёлые челюсти, предназначенные хрумкать лошадиными костями, словно печеньем. Высокий загривок при несколько скошенном крупе, чуть кругловатые уши…

— Мне надоело волноваться за мою бесстрашную жену, разгуливающую среди этих скотов, — улыбнулся Карл и зарылся лицом в белокурые завитки Илзе. — Теперь я буду спокоен.

Присев на корточки, женщина решительно отстранила морду пса, порывавшегося облизать ей лицо, и уверенными руками завернула Вольфу губу, чтобы полюбоваться белыми, молодыми, на редкость крупными зубами. Остроконечные стилеты клыков, скульптурные жернова грозных моляров, спрятанных в глубине…

— Карл! Карл!.. Спасибо, мой принц!

Он действительно был принцем в чёрном мундире, некогда встретившимся на пути простой библиотекарши, дочки чернорабочего, — Карл Кох, её теперешний муж и единомышленник, вторая половина её существа. Их союзу ничуть не мешало даже то, что Карлу недавно пришлось лечиться от нехорошей болезни, подхваченной на стороне, а Илзе временами выбирала себе среди «этих скотов» мужчину на одну ночь. Всуе болтать на сей счёт, конечно, не стоило, хотя специалистам по расовой гигиене[153] было совершенно не о чем беспокоиться. Позабавившись недочеловеком, Илзе в дальнейшем распоряжалась им как подобало прирождённой хозяйке. К примеру, вот эти очаровательные трусики всего две недели назад были татуированной кожей на плечах молодого цыгана. Ах, Илзе, что за мастерица!.. Если в городе Германиа[154] ради просвещения юношества создадут музей покорённых народов, то без абажуров, перчаток, книжных переплётов, такого вот белья, созданного руками Илзе, его экспозиция определённо будет не полна…

— Я только хотел бы, — сказал Карл, — чтобы в самый первый раз ты его испытала при мне.

За окном, в рамке кружевных штор, светилось ясное весеннее небо. Совсем чистое — ветер нынче уносил дым в другую сторону. Илзе оделась, облачившись в очень ладно сидевшую на ней форму старшей охранницы, и супруги вышли во двор.

Здесь, несмотря на весну, картина была безрадостная. Вытоптанная земля, серые остатки снега под стенами унылых бараков… тени в полосатых робах, бредшие вереницами под присмотром вооружённых надсмотрщиков с собаками на поводках. Через колючую проволоку пролегла тень дымной струи, вырывавшейся из широкого кирпичного жерла.

Вольф принюхивался и крутился, наступая хозяевам на ноги.

— Этого сюда, — щёлкнула пальцами Илзе, обращаясь к подскочившему подчинённому. — Вчерашнего.

Имелся в виду узник, о котором она размышляла у зеркала. Илзе положила на него глаз несколько дней назад, приметив парня ещё в колонне, маявшейся перед воротами лагеря. Новоприбывшие дрожали на промозглом ветру, пугливо косясь на багровые отблески из трубы. Все они были на самом деле обречены, хотя бы потому, что без тепла, хорошей еды и лекарств любая простуда здесь становилась смертельной. Только один человек стоял прямо, отказываясь втягивать голову в плечи и прятать под мышками озябшие руки. Это был богатырь и красавец из тех, кого принято называть славой народа, — кареглазый молодой чех с осанкой и взглядом орла.

Пожалев про себя о том, что Карлу подобной внешности не досталось, Илзе велела отмыть парня, одеть поприличнее и привести вечером к ней. Ей показалось, что этот славянин мог позабавить её.

Если бы наедине с ней он повёл себя правильно, то заслужил бы по крайней мере несколько дней сытости и довольства. Но он выказал непочтительность, заявив, что ему, коммунисту, с Ведьмой Бухенвальда не то что ложе делить — в одной комнате находиться противно[155]. «Полиб нас в прдел!»[156] — презрительно выговорил чех, и его отправили в карцер.

«Посмотрим, в какую мокрую курицу превратился этот орёл…»

Вольф насторожился, поставил торчком коротковатые уши и с ворчанием натянул поводок. Молодого чеха — как его звали? Вавржик? Ярмилек? Ещё что-нибудь такое же дикарски-непроизносимое? — выволокли на плац двое охранников, потому что сам он на ногах почти не держался. Его вид заставил Илзе вспомнить тряпичную куклу, которая у неё была в детстве. Однажды она распотрошила игрушку, но починить не сумела и решила «похоронить» за огородом. На другой день прошёл сильный дождь, неглубокую ямку размыло, и, возвращаясь из школы, Илзе вздрогнула, а потом отчаянно завизжала. Перед ней в придорожной канаве лежала её кукла — мокрая, пропитанная грязью, ставшая неописуемо отвратительной, чужой, страшной…

Илзе праздно подумала, что непокорного славянина егцё можно было подлечить, подкормить. Самолично убедиться, что на его теле не было интересных татуировок. И только после этого скормить Вольфу. Или придумать ещё что-нибудь забавное.

Но чех поднял голову, и с чёрного от засохшей крови лица на Илзе глянули всё те же глаза орла.

Потом спёкшиеся губы вдруг растянулись в усмешке, и он запел:



— Хейбаличек пшес спаличек,
Витр с кунду клати…[157]



Илзе указала на него подобравшемуся, как пружина, Вольфу:

— Взять!..

…Герр Дауфман, руководивший военными кинологами Висбадена, не подвёл заказчиков из СС. Поводок хлестнул женщину по руке — пёс в два могучих прыжка набрал скорость и, одолев последние метры в горизонтальном полёте, обрушился буквально на голову человеку. Связанный чех только и успел прижать к груди подбородок, но это ему не особенно помогло. Его сбило и отбросило прочь. Какое-то время он дёргал ногами, пытаясь ударить кобеля хотя бы коленом, потом скорчился на земле и постепенно затих.

— Господин комендант, — подбежал к Карлу один из охранников, дежуривших у ворот.

Кох оглянулся и увидел подъехавший автомобиль, а в нём двоих офицеров в чёрных мундирах, мужчину и женщину. Настроение у коменданта сразу испортилось. Это, верно, прибыли из Берлина проверяющие, о которых его загодя предупредили друзья. Илзе и Карл один раз уже побывали под следствием, и воспоминания были не из приятных, хотя состава преступления в их действиях в тот раз не нашли. Чем-то кончится нынешняя проверка!..

Илзе между тем властной командой отозвала Вольфа, и кобель послушно подбежал, роняя с морды густые липкие капли. Восхищённая хозяйка коротко потрепала его по загривку, мельком глянула на растерзанные останки мужчины и, перехватив поводок, обернулась к толпе заключённых. Больше всего Илзе хотелось запустить руку под форму и трепетно погладить атласные трусики. Она ещё даст себе волю, но позже, когда уединится в своей комнате, а пока ей безотлагательно требовалась новая жертва. Чех — что взять с недочеловека! — умер слишком быстро, так и не дав ей наслаждения, на которое она рассчитывала. Волна блаженного жара, начавшая распространяться по телу, нуждалась в дополнительной пище.

Взгляд Илзе остановился на молодой женщине, чей бесформенный балахон явственно оттопыривался на животе. Комендантша ткнула в её сторону хлыстиком, и охранники вытащили женщину из толпы.

Та даже не пыталась сопротивляться. Когда её поставили неподалёку от мертвеца, она одними губами прошептала что-то похожее на молитву, потом подняла голову и замерла, глядя невидящими глазами прямо на солнце. Несмотря на истощение и беременность, она была красива. Какой-то трагической, библейской, воистину древней красотой, неизменно бесившей Илзе в еврейках.

На самом деле, если твои предки кутались в шкуры в то самое время, когда чьи-то другие предки строили города и составляли Ветхий Завет, никто не должен беситься, впадать в комплекс неполноценности и доказывать противоположное. Это всё равно ТВОИ, а значит, самые знаменитые и замечательные прародители…

Но если бы Илзе Кох таким образом рассуждала, она прожила бы совсем другую жизнь, а не ту, которую нам описывает история.

Она указала на женщину возбуждённо вертевшемуся Вольфу:

— Взять!..

Кобель с готовностью рванулся вперёд…

Хозяйский приказ вроде бы не оставлял места сомнениям, но на полпути в ноздри Вольфа вторгся запах человеческой самки. И не просто самки — эта женщина была почти готова родить. И в не отягощённом политическими сложностями мозгу кобеля приказ на убийство схлестнулся со старым как мир запретом обижать самку и малыша. И запрет победил. Так и не взвившись в казнящем полёте-прыжке, Вольф трусцой подбежал к жертве, обнюхал её и недоумённо завилял хвостом: что происходит, хозяйка?..

— Ко мне! — рявкнула Илзе.

Вольф подбежал, и разъярённая комендантша замахнулась на него хлыстом, которым привыкла охаживать заключённых. Это было уж слишком. Вольф успел усвоить, что должен был её слушаться, но между ним и новой хозяйкой ещё не установилась та связь, которая заставляет собаку безропотно принимать даже незаслуженное наказание. Пёс вскинулся и зарычал ей в лицо, показывая клыки.

Илзе пронзительно закричала. Охранники бросились вперёд, осыпая Вольфа ударами.

— Дорогая, ты не ранена? — схватился за кобуру вернувшийся Карл. Илзе отрицательно замотала головой, и он распорядился: — Кобеля в печь! Живьём! Немедленно!..

— Погодите, штандартенфюрер, — прозвучал твёрдый голос у него за спиной. Высокопоставленные офицеры, приехавшие из Берлина, выглядели удивительно похожими. То ли брат и сестра, то ли давние и очень подходившие друг другу любовники. — Давайте уйдём отсюда и не спеша во всём разберёмся.

— Подальше от недочеловеков, — бритвенно сощурила глаз подтянутая офицерша в чёрном мундире…

Карла Коха вскоре арестовали, обвинив в присвоении ценностей, изъятых у заключённых, равно как и в жестоком произволе, запредельном даже по меркам СС. А главное, выплыла таинственная гибель врача-венеролога, лечившего Коха. Маховик германского правосудия не притормозил даже надвигавшийся крах рейха: в апреле сорок пятого года бывший комендант Бухенвальда, Майданека и Заксенхаузена был расстрелян.

Белокурая Илзе тоже прошла свой путь, в каком-то смысле ещё более тернистый. Её то выпускали на свободу сердобольные американцы, посчитавшие рассказы о художествах Фрау Абажур оговором со стороны заключённых (нерадивые следователи в самом деле не отыскали ни перчаток из человеческой кожи, ни банки с заспиртованным сердцем отважного чеха), то сажали обратно в тюрьму сами немцы, мучившиеся послевоенным раскаянием. Устав метаться между обречённостью и надеждой, Илзе в конце концов повесилась в камере. Знала бы она, что её имя сделается нарицательным, что те же американцы со временем начнут плодить фильмы и комиксы о «волчице СС», ненасытной Илзе, насилующей заключённых! Знала бы — может, и не полезла бы в петлю, а, наоборот, ещё деньги потребовала за бренд…

Вольфа в итоге помиловали, признав непослушного кобеля слишком ценным производителем для новой породы. Проверяющие увезли его с собой в Берлин, где история с еврейкой так и не стала известна. Минуло несколько лет, и судьбе оказалось угодно, чтобы именно Вольф повязал суку Блонди, любимицу фюрера. Когда Блонди погибла от яда, в развалинах рейхсканцелярии некоторое время ползали трое маленьких щенков. Куда пропали двое из них, мы не будем даже предполагать, но третьего — и это нам известно доподлинно — вытащили из бетонных обломков знакомые руки. Мужчина и женщина, в которых теперь никто не узнал бы представителей высшей касты СС, забрали щенка с собой и назвали его древнегерманским именем Зигфрид.

Выжила, как ни странно, и молодая еврейка. Выжила, родила здорового сына и встретила старость на земле своих предков. Но это, как говорится, уже совсем другая история…

Колякин. Обещание света

Страшный сон Колякину всё же приснился.

Разные они, оказывается, бывают, страшные сны.

В том, где убивали Карменситу, разверзался беспредел ужаса, заглядывать в который нормальному человеку попросту невозможно. Нынешний сон как бы состоял из обрывков реальной колякинской жизни — обрывков тягостных и постыдных, но по отдельности вполне подходивших под определение «наплевать и забыть». Ну там «напиться, проспаться и жить дальше». Но вот если устроить из них «слайд-фильм» вроде того, что подсунула Андрею Лукичу сегодняшняя ночь, — впору было облиться холодным потом, стиснуть руками виски и пробормотать пополам с отборными матюгами:

— Господи Боже ты мой, святые угодники!.. Это в какой же, получается, я помойке живу?!.

Часы показывали начало девятого. В маленькое окно светило утреннее солнце, но перед глазами Колякина кренились огромные клетки, сваренные из арматуры, — так называемые тигрятники, хотя сажали в них не тигров, а людей. Тяжёлые дубинки и специальные рогатины, которыми зэков прижимали, как обложенных медведей. Сети, которые полагалось набрасывать на непокорных. Штрафные изоляторы с газом, побоями, опущенными почками, сломанными рёбрами, выбитыми зубами. И запах бойни над утренним плацем, где разом «вскрываются»[158] несколько сотен заключённых…

«О Господи!..» Колякин вздрогнул, отвернулся от окна и, как был в майке и трусах, заходил по комнате. Ему натурально хотелось умереть. Потому что он никогда больше не засмеётся, подхватывая на руки Катюшку, даже не улыбнётся, поглаживая пятачок Карменситы, вообще не сможет думать ни о чём добром и чистом. Только о пресс-хатах, о беззаконии и беспределе, о кумовстве, о горе человеческом… об офицерской чести, вывалянной в грязи. Господи Всевышний, что же это за дьявольская игра, в которой он, майор Колякин, ещё и не самая последняя пешка?..

Вот именно — дьявольская. Люди такого выдумать не могли. Людям, конечно, не занимать сволочизма, но всё имеет предел. А вот когда бюргеры, вчера ещё смирные и работящие, выворачивают рты в многотысячном «Хайль!», когда дети пачками стучат на родителей, изобличая их укрывателями евреев, нехристями, христианами, кулаками, коммунистами — нужное подчеркнуть, — так и кажется, что где-то приоткрылась дыра, в которую нашёптывают извне. Может, солнце скоро вправду станет как власяница, луна — как кровь и небо — как свиток?.. Или всё это уже случилось, а мы не заметили? Потому что всякий раз поплёвывали и забывали? Потому что пили сперва горькую, потом рассол и продолжали жить как ни в чём не бывало?..

Когда иссякли даже матюги, Колякин не выдержал и заплакал:

— Господи, значит, и я такой же зверь? Нелюдь, чудище двуногое? Как мне Катьке своей в глаза смотреть? Или Ксюхе вот? Которую такие же чудища лишили зрения, детства, отца отняли. И что же мне, вот так всю жизнь оставшуюся? До полковничьей папахи? Или, тьфу-тьфу-тьфу, генеральской? А потом — пожалуйте на заслуженный отдых? Чем заслуженный? Кровью людской?.. Нет уж, на хрен… — Колякин застонал, скрипнул зубами, мосластым кулаком вытер глаза. — Сегодня же рапорт об увольнении напишу. И хрен с ней, с этой долбаной службой, хрен с ней, с грёбаной пенсией, без ваших сребреников обойдусь…

Колякин икнул и понял, что по-настоящему жалко было лишь свиноферму. Но зато всеми фибрами, опять же до слёз. Он знал: стоит ему уйти и новые хозяева всё испортят, испоганят породу, элитных свиноматок пустят на шашлык. «Карменсита, девочка… Всё ли у тебя ладно, может, ты там уже родила?..»

Мысль о свиноферме чудесным образом подбодрила Колякина, заставила поверить, что жизнь состояла не из одной лишь мрази да грязи. Спускаясь вниз, он услышал Ксюхин голос: мать с дочерью завтракали. По другую сторону стола разместился хозяин дома — пил чай под шоколадный торт. Рогатый Георгий, устроившись в углу, смотрел на него преданно, как бородатая собака.

— Доброе утро, — поздоровался Колякин. — Чаи да сахары.

— И тебе, майор, не хворать, — кивнул старый партизан. — Присаживайся давай, в ногах правды нет. И за гостинец спасибо. Испечено знатно.

— Да не за что. — Колякин шагнул к холодильнику, взял с крышки пакет и положил на стол таким образом, чтобы плёнка задела пальчики Ксюхи. — Это тебе.

— Мне? — удивилась та, потом положила ложку. — Ух ты! Да это же шишка, которую Буратино Карабасу в пасть запихал. Колючая! А больша-а-ая…

— Это ананас, — улыбнулась Алёна. — Он очень полезный. И вкусный. Только ты сначала кашу доешь… — Она благодарно подняла глаза на майора. — Спасибо, Андрей. Ну что, чаю? Или, может, полрюмочки для настроения?

Как ни бодрился Колякин, его зелёная физиономия не укрылась от внимательного женского взгляда.

— Ох нет, лучше чаю. Крепкого-крепкого. — Майор вздрогнул, сел и спросил: — А где Володя?

— Где ж ему быть — на службе, он теперь встаёт ни свет ни заря, — усмехнулся старик, отхлебнул из чашки и как бы ненароком поинтересовался: — Ну а сам-то нынче хорошо ли спал-почивал? Добрые ли сны видел? Единорог не приходил?

Он усмехался, вроде бы шутки шутил, но глаза из-под кустистых бровей смотрели пронзительно, цепко и тяжело.

— Паршиво спал, — сознался Колякин. — Ох, лучше не вспоминать.

Сказал и даже пожалел, что отказался от водки. Впрочем, подобного никакой водкой не зальёшь, так что и пытаться не стоит.

— Да, вижу-вижу, проняло тебя, проняло, — кивнул партизан. — И это хорошо. Теперь, может, и не заползут они к тебе в душу, не посмеют, останешься человеком. Ещё, может быть, поживёшь.

На полном серьёзе сказал, зловещим шёпотом, пристально, оценивающе глядя в глаза. Так, что мороз по коже, сердце в пятки и липкий пот по спине.

— Кто не заползёт? Кто не посмеет? — поставил кружку майор, но в этот миг Ксюха взмахнула рукой и радостно воскликнула:

— Шурочка! Ага, сейчас выйду, только кашу доем… Видишь, что у меня есть? Точно, ананас. Дядя Андрей принёс, он хороший.

Она как будто общалась с невидимой, но вполне реальной подружкой. На театр одного актёра было не похоже. На детскую игру тоже.

— То у нас драконы, то вот Шурочка… — обречённо пояснила Алёна. — Это такая невидимая девочка. Она живёт в другом мире, за стеной. Они с Ксюхой дружат, играют, вместе песни поют… — И неожиданно добавила чуть заметно дрогнувшим голосом: — Ксения, что же ты сидишь? Давай вставай, угости Шурочку ананасом. Не будь жадиной, настоящие друзья вкусное в одиночку не едят… Давай-давай!

Колякин вздрогнул, партизан со вздохом покачал головой, а Ксюха сердито насупила брови:

— Мам, я тебе тыщу раз объясняла! Окна в стене высоко, нам с Шурочкой пока не дотянуться. Вот вырастим большими, распахнём их настежь, и уж тогда… И никакая я не жадина, не говядина, это все знают. Шурочка, скажи, ведь это так? — Она расплылась в улыбке, как будто услышав что-то приятное, и сунула в рот последнюю ложку каши. — Мам, спасибо. Ну, я пойду.

Вот ведь девочка с характером.

— Иди, — кивнула Алёна, проводила дочку взглядом и еле слышно вздохнула. — За что, Господи?..

— Каждому воздаётся по делам его, если не в этой жизни, так в следующей! — торжественно проговорил старый партизан и повернулся к Колякину. — Ты, мил-человек, не брезгуй нами, будет настроение — заходи. Мы теперь тебе завсегда рады, поскольку ты отныне настоящий майор. Всамделишный, не липовый, без изъяну и обману… Вот так, значит, таким макаром, в таком разрезе. Ну всё, Георгий, вперёд! — И прежде чем изумлённый Колякин успел открыть рот, старик поднялся из-за стола, взял палку и потянул цепь. — Пошли, животное, пошли, люди ждут.

Звякнул колоколец, хлопнула дверь… Настала тишина, только трёхпрограммник выводил голосом Боярского:

— Пора-пора-порадуемся на своем веку красавице и кубку, счастливому клинку…

— Ого! — Колякин глянул на часы. — Спасибо, хозяйка, за привет и тепло, только мне бежать надо — служба…

По идее, конечно, нужно было ещё посидеть, поговорить по-простому, по душам, — глядишь, Алёне и стало бы легче. Однако часы показывали девять сорок пять, пора было ехать… за африканской чумой.

На улице было славно. Ярко светило солнышко, весело чирикали птицы, а откуда-то из-за кустов смородины доносилось Ксюхино пение. Тоненьким таким, звенящим голоском, будто хрустальный колокольчик звучал. Мелодия была простенькая и щемящая, но Колякин вдруг ощутил, как невидимая рука снимает с его души скверну, расправляет согнутое, зажигает негасимый свет…

А ещё он мог бы поклясться, что Ксюха пела не одна.

Колякин, Мамба, Мгави

По мнению классика, нам не дано предугадать, как наше слово отзовётся. Этим выражением охотно прикрываются любители бесконтрольно болтать языком, а также трусоватые злословы, которых вечно «не так поняли». На самом деле — очень даже дано. Если сперва как следует думать, а рот открывать уже потом, то процентов на девяносто. Остальное будем считать скидкой на особо талантливых инквизиторов, способных что угодно вывернуть наизнанку. А вот предвидеть, когда и каким боком всплывёт информация из давно и случайно попавшей на глаза статьи, — похоже, действительно не дано.

Ещё в бытность свою курсантом Колякин вычитал в журнале, что, если гориллу наголо обрить, кожа у неё под шерстью окажется чёрного цвета. Самые то есть насущные сведения для российского милиционера. А вот поди ж ты — при виде Бурумовой родни майор сразу вспомнил прочитанное. Даже обложка журнала мелькнула перед глазами. Тут ещё не то можно было вспомнить. И всю теорию Дарвина, которую сейчас так любят опровергать, и байки о реликтовых гоминидах. Массивные мосластые тела, широкие сплюснутые носы, недобрые, очень внимательные, оценивающие, глубоко посаженные глазки… Ну натурально гориллы, только выбритые до гуталинового блеска и одетые во всё белое.

— Гутен морген, — откашлявшись, начал майор. — Сульвупле. В общем, надо гоу, машина подана.

В иностранных языках он был не силён, но интонацию и приглашающий жест в сторону двери они должны были понять? Колякин на их месте понял бы.

— А-а-а, ещё один, блин, расторопный майор, — по-русски и даже без особого акцента отозвалась родственница Бурума. И скривила фиолетовую губу. — Расслабься, белый, не к дикарям попал. Лучше заткнись, так твою растак, и крути баранку. Дошло?

Говорила она как-то зло, отрывисто, с блатняцкой интонацией. Колякин, ничего подобного, естественно, не ожидавший, сглотнул, осознавая услышанное, и закономерно почувствовал себя идиотом. Яблочко от яблоньки — зря ли у них родственничек из российских зон годами не вылезал?

А ещё, явно в подтверждение описанной выше закономерности, Андрею Лукичу вспомнилась газетная карикатура времён Перестройки. Наши моряки высаживаются на неисследованный остров, неся лоток бус — торговать с аборигенами. Из-за пальм навстречу идут голые негры и тащат для обмена… компьютер.

— Дошло, — сдержался он в итоге, покладисто кивнул и даже улыбнулся этак простецки. — Поехали.

Мысленно он уже сочинял рапорт. Хватит, порадел за отечество. Вот только изловчиться бы как-нибудь да приватизировать Карменситу. Пока на шашлык не пустили. А негры — да ну их совсем, что ему, детей с ними крестить?..

В молчании майор и гости покинули гостиницу и погрузились в «четвёрку». Зелёной старушке пришлось нелегко. Негры и сами весили изрядно, да ещё пёрли с собой объёмистый баул…

Версте этак на третьей негритянка закурила сигару, достала фляжку, сделала глоток, и в машине запахло тропическим раем, весёлыми опасностями, пиратской таверной. «Йо-хо-хо, и бутылка рома…» Да не того магазинного, который, судя по составу на этикетке, запросто можно набодяжить из водки.

«Эх! — Колякин вспомнил вчерашний „Абсолют“, да не столько саму выпивку, сколько вековое дыхание русской печи и основательные чугунки на столе. — Ну да ничего, потерплю, недолго осталось. Вот напишу, вашу мать, хренов рапорт, и уж тогда…»

Грейдер, где-то там, дальше, упиравшийся в зоновские ворота, вдруг расплылся у Колякина перед глазами. Майор почувствовал себя так, словно это его самого собрались запереть в смердящую клетку и оставить там на всю жизнь. Говорят, вор должен сидеть в тюрьме. Правильно, только в тюрьме не одни воры сидят. Не надо в России зарекаться от тюрьмы и от сумы. Был бы человек, а дело найдётся. Имелся бы козырный интерес…

Колякин с силой дал по тормозам, вильнул к обочине и опустил голову на руль, и что по этому поводу подумают пассажиры, ему было решительно всё равно. «А в конце дороги той плахи с топорами…»[159]

— Эй, белый, что не едем? — хмуро спросила негритянка. Тронула майора за плечо… Однако, похоже, это прикосновение очень о многом ей рассказало. Она не стала больше ни о чём спрашивать, просто протянула ему откупоренную фляжку. — Глотни, коп. Плюнь на всё. Полегчает.

Колякин глотнул. Потом ещё. Изумрудные пальмы вместо пыльного ольховника на обочине, конечно, не выросли, но где-то всё же растворилась щёлочка, и сквозь неё в измученную душу просочился лучик ямайского солнца.

«Вот ведь и рожа как смоль, и всеми статями горилла гориллой, а снизошла, пожалела, душевное участие проявила…»

— Спасибо. — Колякин возвратил негритянке флягу и даже щёлкнул языком от полноты чувств. — Ну, теперь можно ехать. И впрямь полегчало…

Когда рядом не звери, а люди, можно и в «колючий периметр». Ещё раз. Бог даст — последний.

— Какой тебе, на хрен, пропуск, они со мной! — рявкнул майор на прапорщика у «вертушки», провёл попутчиков через КПП и двинулся с ними к одноэтажному строению у ворот контрольно-транспортной площадки, где досматривались автомобили.

Это был венец тюремной демократии, гостиница для свиданий аж на десять персон. Причём не какая-нибудь там халупа, а сущий суперлюкс — с тёплым сортиром, холодильниками и душем. Даже с газовой плитой. Всего за полторы тысячи в сутки с каждой персоны. Причём с зэков денег не брали.

— Что значит «время неурочное»?! Что значит «ДПНК[160] занят»?! — Колякин зверем глянул на сонного прапорщика и обернулся к гостям. — Заходите, плиз, будьте как дома. Сейчас вам гражданина Бурума приведут. Если что, не стесняйтесь, ссылайтесь на меня. — Снова пришпилил взглядом прапорщика, веско нахмурил брови и страшно прошептал: — Тебе международный конфликт нужен? Мне — нет. Полковнику тоже. Что, всё понял? Осознал? Давай выполняй!

Пальцы просились к перу, перо к бумаге — писать рапорт. Однако сразу не получилось. Откуда-то возник Балалайкин, навалились текущие дела… «Успеется», — сказал он себе.

А негры между тем вошли, осмотрелись… и «Ночной таран» по сравнению со здешней гостиницей показался им пятизвёздочным отелем. Пришлось ознакомиться с коридорной системой — по стенам двери, в ближнем конце кухня, в дальнем — удобства и душ. И нигде ни единого вентилятора, который дал бы движение воздуху и вытянул запах подгоревшего сала, распространявшийся с кухни.

— Ваша третья, вот сюда. — Прапорщик толкнул неказистую дверь. — Заходите.

В комнате оказалось не веселее, чем в коридоре. Стол, пара стульев, тумбочка, кровать. Шторы не скрывали решёток на окне, пахло сыроватым бельём, а на тонких планах — для способного ощутить — витали всплески короткой радости и неизбывного горя сменявших друг дружку постояльцев.

— Ждите, Бурум скоро будет, — заверил прапорщик, кивнул и поплёлся прочь, повторяя шёпотом, как если бы что-то постоянно отвлекало его, мешая запомнить: — Бурума в третью. Негра в третью. В третью негра Бурума. Бурума-негра…

Вскоре грохнула входная дверь, клацнул запираемый замок. И всё, настала тишина, только за стеной скрипела кровать — к кому-то на свидание приехала жена.

Когда прапорщик привёл заключённого Бурума, его родственники на время утратили дар речи. Что случилось с могучим Чёрным Псом, который выдерживал укус памы и с лёгкостью переваривал бутылочное стекло? Мгави, Мгави, что с тобой сделали!.. Некогда гордый воин был иссиня-серым, наполовину седым и дрожал как на морозе. Глаза смотрели куда-то вверх, измятое лицо подёргивалось, страшно перекошенный рот сочился липкой струйкой слюны… В первый же день после поимки его принялись лечить касторкой для выведения яда. На второй день подвергли стоматологическому осмотру, и какая-то бестия в белом халате лишила его четырёх зубов. Абсолютно здоровых коренных. Наверное, приглянулись ей для очередного художественного проекта… Но самое страшное случилось через неделю. Зэки под водительством авторитетного уркагана Ржавого вынесли Мгави приговор. Его почему-то называли Чёрным Болтом и предъявляли, что будто бы он в натуре на связи у ментов. И что это он всех подставил во время какого-то скока с прихватом[161], а сам с концами слинял. Да только далеко не ушёл — Бог не фраер и не мент, всю правду видит. Пусть, пусть пока Чёрный Болт лежит на больничке, поправляет здоровье. От народного гнева небось никуда не денется…

Как тут не стать серым и седым и не дрожать как на морозе?

— Вот он, ваш красавец, забирайте.

Прапорщик осторожно, чтобы Мгави сразу не упал, выпустил хлипкое плечо. Узник жалко всхлипнул, дёрнул головой и опустился на кровать — живое воплощение всего горя Чёрной Африки.

— Чтоб ты сдох, белый палач! И с тобой все ваши чёртовы расисты! — проводила Мамба прапорщика на своём родном языке и вычертила в воздухе Похоронный знак, нацеленный ему в спину.

Потом занялась Мгави.

Тот успел свернуться в позу зародыша и неотрывно смотрел в одну точку на потолке.

— Да, негр, досталось тебе, — проговорила колдунья. — У этих русских, похоже, не только перестройка. У них ещё и свой ку-клукс-клан… — Она жутковато, с ненавистью, усмехнулась. — Ну да ничего. Мы тебя поправим, негр, ой как поправим. Ты ещё будешь есть мясо с костей своих врагов. Это я, Чёрная Мамба, тебе говорю, и я не я буду, если Сила не вернётся к тебе и…

Она хотела говорить ещё, настраивая на нужный лад его и себя, но споткнулась на полуслове. Мамбу накрыло знакомое и очень гадкое ощущение. Всё как будто померкло, в мире разом поубавилось красок, а прямо в голове сперва зашептал, а потом прямо-таки заревел повелительный голос: «Убей его! Убей! Убей ни на что не годного Пса. Вытащи у него из ноги берцовую кость и забери Флейту. Куда принести, я скажу потом. А сейчас убей его, убей!..»

Мамба почувствовала себя куклой-марионеткой, подвешенной на очень прочных, хотя и невидимых струнах. Где они брали начало, рассмотреть она не могла, а вот заканчивались в сердце, в лёгких, в печени, в селезёнке. Они отнимали свободу действий и желаний, оставляя только одну мысль, бежавшую по кругу: делай, что велят…

Иногда Мамба повиновалась. Всякий раз, как позже оказывалось, — к своей выгоде. Но не сейчас. Не сейчас!

«Да пошёл ты!» — разъярилась Мамба. Закрыла глаза и перековала свой гнев в ножницы по металлу. Огромные тяжёлые ножницы, способные рассечь даже канаты великого моста в Сан-Франциско[162]. С длинными массивными ручками, могучими закалёнными лезвиями и чудовищной возвратной пружиной. Раз! — и за ножницы взялись исполинские ладони. Два! — и перекусанные струны досадливо зазвенели. Три! — и Мамба с облегчением перевела дух.

«Ну что, ублюдок обезьяны? Я тебе покажу кукольный театр…»

Выругалась про себя и с шипением выдохнула, успокаивая взбесившийся пульс. Всё, выбор сделан, с этими тварями надо кончать. Настало время разорвать поводок.

Однако перво-наперво нужно было вылечить Мгави…



Её муж Абрам любовался картиной «На свободу с чистой совестью». Там был восход, голуби и бескрайнее поле цветущих маков.

— Распаковывай баул, — мрачно велела Мамба.

Помимо прочих необходимых вещей, в бауле сохранялся особый набор наподобие заготовки для национальной подливы. Яркая коробочка содержала абсолютно фабричного вида пакетики, не вызывавшие беспокойства у служебных собак, натасканных на наркотики. Картинка на обложке изображала толстую жизнерадостную негритянку с поварёшкой в руке, у аппетитно дымящегося котла. В облаке пара красовалась броская надпись: «Гонго-Бонго». Название звучало почти пародийно, почти как «мумба-юмба» или «ням-ням» в качестве названия дикарского племени. Что ж, продолжайте недооценивать то, чего не в силах понять!.. Ингредиенты, запечатанные в бумагу, пластик и фольгу, не имели ничего общего с корицей и лемонграссом, равно как с белым, красным, чёрным, зелёным и даже розовым перцами из соответствующего списка на трёх языках. Из чего в действительности состоял Гонго-Бонго, людям со стороны лучше было вовсе не знать. Пусть считают его соусом, которым дикари собирались приправлять безвкусную для них европейскую пищу. Меньше знаешь — крепче спишь…

Взяв два пакетика, Мамба вооружилась чёрным, ещё её бабке принадлежавшим чугунком пойке и двинулась на кухню.

Там у газовой плиты стояла сухонькая старушка, грустно смотревшая, как в курином бульончике постепенно распухали зёрнышки риса.

— Спаси и сохрани, — перекрестилась она при виде надвигавшейся Мамбы.

Однако, поняв, что та не призрак и к тому же свободно говорит по-русски, радушно показала, как здесь зажигают газ и из какого крана лучше течёт вода.

Минут через пять они уже разговаривали словно две добрые соседки на кухне коммунальной квартиры. Утирая глаза уголочком платка, старушка рассказывала, как приехала к единственному сынку, привезла ему копчёной колбаски… А сыночек: «Спасибо, мама, только ты мне её сперва в кашицу растолки, поскольку жевать стало нечем». — «Как же нечем, сынок, неужто у вас тут санчасти совсем нету?» — «Есть, мама, как же не быть. Есть санчасть и в ней докторша — Фрау Абажур. К которой приходишь с зубами, а выходишь с пустой челюстью». Вот такая, дочка, история получается. У тебя у самой-то здесь кто? Муж, сын или, может, брат? А, племяш… Ты уж прости, тоже чёрненький? Ну да… Этим иродам судейским всё одно, будь ты белый, чёрный, жёлтый или вовсе в полосочку. И тоже небось зубы повыдергали?..

Мамба внимательно слушала и сочувственно кивала, в определённой, очень сложной последовательности размешивая содержимое пакетиков. Когда на поверхности появились первые пузырьки, по кухне начал распространяться весьма специфический запах.

В полном смысле смрадом его нельзя было назвать. Пожалуй, он не был даже особенно неприятен. Но те, кого он касался, вдруг понимали, что воспринимают его как бы не одним только обонянием. От этого запаха вдоль позвоночника необъяснимо прокатывался холодок, руки покрывала гусиная кожа, на теле вставали дыбом все волоски, а по тёмным задворкам сознания начинали шевелиться неизъяснимые тени.

Возможно, именно так пахнул первобытный бульон, в котором под ударами молний соединялись аминокислоты, методом проб и ошибок выплетая божественную двойную спираль…

— Да ты никак супчик варишь? — заглянула в пойке старушка. Охнула и истово перекрестила Мамбу. — Господь с тобой, доченька! Вот, возьми ещё своему кашки… Моему-то всё одно много, он теперь по ложечке, по две, нутро больше не принимает…

С горкой положила на тарелку рассыпчатой, словно поминальная кутья, каши, покрутила носом, словно собираясь чихнуть… Завернула кастрюльку в полотенце и ушла в коридор.

— Спасибо, — несколько запоздало, уже в спину, сказала ей Мамба и, не прерывая замысловатой последовательности движений, тоже принюхалась к пару, поднимавшемуся из пойке.

Гонго-Бонго был совсем ещё слаб. Ему предстояло томиться и томиться под крышкой. Да и то на этом ублюдочном газу может полной силы и не достичь. А начнёшь разводить костёр, живые угли готовить, — чего доброго, не так поймут…

На кухне тем временем стал собираться народ, и вскоре у свободной конфорки образовалась очередь. Женщины с ковшиками и сковородками в руках хмурились и ёжились от непривычных миазмов, вернее, от тревожной памяти тела, которую они пробуждали в особенности у тех, кто рожал. Заметив это, Мамба мысленно изготовилась к скандалам и ссорам, но ошиблась. Соседки поневоле не возмущались, не дерзили, не обзывались жуткими словами. На этой кухне почему-то не было места ни хамству, ни ненависти, ни злобе. Все просто стояли и терпеливо ждали. У всех здесь была одна большая беда, перед лицом которой соседки делались сёстрами. И Мамба в том числе. На обладательницу странного чугунка, надолго оккупировавшую конфорку, никто даже косо не посмотрел. Никто не собирался бить ей негритянскую морду, не призывал линчевать, не крестил чёрной обезьяной… С ума сойти — все наперебой жалели её племянника и дружно делились едой. Кто вручную вылепленными пельменями, кто оладьями, кто домашней котлеткой.

Большая тарелка на глазах переполнялась…

Однако всему в конце концов приходит срок. Из пойке, поднимая крышку, поползла зелёная пена. Гонго-Бонго, имевший к национальным соусам примерно такое же отношение, как виагра к шоколаду, был готов к употреблению.

— О повелитель чёрной оспы, дух Земли Сакпата, благодарю тебя. И вас, белые люди, тоже, — с чувством проговорила Мамба. Сняла чугунок с огня, взяла тарелку с дарами и отправилась к себе.

Удивительно, но она ощущала неловкость оттого, что не очистила кухню от запаха.

В «третьей» ничто особо не изменилось. Мгави лежал на кровати, неподвижно уставившись в потолок. Персонаж картины выходил в маковое поле. Абрам задумчиво стоял у окна.

Когда Гонго-Бонго немного остыл, Мамба сбросила надоевшее европейское одеяние, надела мучу, расплела волосы и повесила на шею талисман, вынутый из баула. Теперь нужно было поставить в центр комнаты стол, возложить безвольного Мгави и влить ему в глотку толику Гонго-Бонго. Сказать, по обыкновению, оказалось легче, чем сделать. Чёрный Пёс держал пасть на замке и отворачивался от эликсира. Пришлось звать на помощь могучего Абрама и кормить Мгави с ложки.

Справившись с этим этапом, Мамба причастилась Гонго-Бонго сама, отстранила Абрама и начала приплясывать, негромко подпевая:

— О могучий дух Тинги-Ронга, обитающий в моём простом вареве, к тебе я обращаюсь, могучий, тебя страшным именем заклинаю и прошу как доброго друга, да, как доброго друга: очисти это тело, да, это чёрное тело, дай мне и ему Силу, напои меня и его ньямой, да, звёздно-серебряной ньямой, чтобы все недуги от меня и от него отбежали, да, да, отбежали от него и от меня, на дно бездонных болот скрылись, да, скрылись в топких болотах, в горячих песках утонули, да, утонули в раскалённых песках…

Постороннему, увидевшему её в этот момент, не требовалось быть знатоком африканских культур, чтобы понять: здесь происходили отнюдь не «танцы в этническом стиле» на потребу туристам. В комнате творилось настоящее волшебство. Настоящее, древнее и страшноватое, почти как память, пробуждавшаяся от запаха из чугунка.

Приплясывала Мамба недолго. С лица Мгави постепенно сползла серая паутина. На губах высохла слюна, он упругим движением поднялся со стола, но чернокожая жрица ещё не была удовлетворена.

— Живо лицом на пол, головой к окну! — приказала она Мгави. — Хочешь жить — замри!

Абрам подал ей зажжённую сигару. Мамба со вкусом затянулась и резко выдохнула, наполнив комнату таким количеством дыма, что имейся здесь противопожарные датчики, они бы точно сработали. Затем взяла флягу, ту самую, из которой угощала Колякина, покропила ромом и продолжила танец.

— О крылатый Мпунгу, повелевающий сто двадцать одним духом, я прошу тебя как доброго друга, да, как друга, я страшным именем тебя заклинаю: вылечи эту душу! Да, да, вылечи эту душу, верни ей прежнюю Силу. Я хочу видеть это, всем сердцем хочу видеть это. О Мпунгу в радуге сверкающих перьев, возьми меня под крыло, да, да, оперённый, возьми с собою в полёт…

Дощатый пол скрипел, каждой своей доской изумляясь незнакомому ритму.

И чудо свершилось. Мгави вздрогнул, вытянулся, охнул, затих. Рядом с ним безвольно опустилась Мамба, судорожно дёрнулась и захрипела. Дыхание жрицы замедлилось, а закрытые глаза явственно увидели… нет, не Чёрного Пса, как она ожидала. Перед ней предстал Чёрный Буйвол. Теряя последние силы, барахтался он в ловчей яме, источавшей омерзительное зловоние. Зеленоватая влага дождём лилась в яму из оранжевого облака, немного напоминавшего бутылку. Но что самое удивительное — Чёрный Буйвол тонул не один. На его рогах силилась удержаться огромная змея. Оба шли на дно, захлёбывались отравой, отчаянно пускали пузыри, но не могли ни расцепиться, ни выбраться.

Однако свершилось — забили над ними крылья могучего Мпунгу. Поднялся ураган и прогнал оранжевую тучу, прекратив губительный ливень. Потом могущественный дух превратился в Великого Слона Ндловунклу и опустил хобот в яму, убирая мерзкую слизь. Вместе с нею исчезла и густая, затуманивающая сознание вонь. А Мпунгу явил свою высшую ипостась — с клёкотом принял образ Красного Орла, схватил насосавшегося отравы гада и взмыл с ним выше облаков, чтобы там разжать несокрушимые когти. Их поединок был сокрыт от зрения смертных, только падали наземь перья и пух, чтобы Чёрный Буйвол ступал по ним, выходя на свободу.

Походка его была легка, рога крепки, а в проясневших глазах, казалось, горели звёзды.

По телу Мамбы прошла горячая волна, бывшая жрица содрогнулась, расклеивая ресницы. Волшебный мир вновь скрылся за гранью, вокруг была российская реальность: решётки на окнах и немытые стёкла, делавшие летнее небо дымно-серым, как в городе.

И — слава духам! — на полу сидел Чёрный Буйвол и тихо улыбался своему возрождению. Вот кому все краски мира наверняка казались ослепительно-яркими. Подумаешь, решётки! Их и выломать можно, да, выломать можно! А стёкла — отмыть или вовсе расколошматить, да, вдребезги расколошматить!.. Мгави лучился счастьем, его переполняла радостная надежда. С его духовного ока спала тусклая пелена, много лет очернявшая весь мир. Растаяли как дым злоба и ненависть, унялся вулкан ярости, рассыпалась пеплом неутолимая месть. Люди всяческих цветов и оттенков кожи, люди далёких племён и разных тотемов вдруг оказались единой семьёй. Вот Мамба, Великая Обеама, вот её спутник, могучий негр, как видно из абомейских земель. Что делить им и народу атси? Да видят Боги — нечего…

Потом Мгави вспомнил своего деда, Великого Колдуна, вспомнил единоутробного брата, великого воина Мгиви. И, несмотря ни на что, радость и любовь согрели его душу. Как у них там дела? Всё ли в порядке? Сделал ли папа дедушку министром в свой новый срок?..

А ещё сквозь волны радости мало-помалу прорезалась совесть. Перед мысленным взором полилась кровь, стали громоздиться трупы, отметившие его след на Гаити. Может статься, и поделом Чёрному Буйволу русская живодёрня? Где бьют сапогами в пах, без наркоза рвут коренные зубы и собираются всем бараком опустить куда-то ниже плинтуса. Может, настала пора очистить свой след, да, очистить свой след, искупить беду, которую принёс людям?.. Приходите, мучители, да, приходите хоть всем бараком, Чёрный Буйвол готов встретить казнь, да, Чёрный Буйвол не дрогнет…

— Сакубона[163], Мгави, — прервала ход его мыслей Мамба, кивнула и с улыбкой похлопала по плечу. — Вижу, негр, твоя Сила вернулась к тебе. Держи её крепко и не теряй больше!

Говорила она дружески и с заботой, словно мудрая и опытная старшая сестра, разыскавшая в беде непутёвого брата.

— О достопочтенная Чёрная Корова… — Мгави снова ткнулся лбом в пол, его голос благоговейно дрогнул. — Благодарю тебя. Приказывай. Повелевай. Всё сделаю, что в моих ничтожных силах. Всё и даже свыше того…

— Я всегда знала, что ты хороший негр. К тому же с головой, — улыбнулась Мамба, но сразу оставила веселье и сделалась очень серьёзна. — Придвигайся ближе и устраивайся поудобнее. Слушай и запоминай.

Далее она перешла на шёпот и стала помогать себе жестами, причём не только рук, но и ног. Она рассказывала и про зловредных Змеев, и про испоганенную Игру, и про на всё чихающего Хозяина, и про перемены наверху… В красках, в деталях, очень подробно. Про всё, про всё.

Когда Мамба закончила свою повесть, Мгави вскочил как на пружинах и сжал кулаки.

— Пусть меня разорвёт леопард! — зарычал он. — Пусть того леопарда убьёт лев, а льва затопчут слоны! Скажи, Обеама, чего все ждут? По мне, время вместе отправляться на великую охоту! А-йи-зе!.. [164]

Мысль о том, что его столько лет дурачили какие-то репты, жгла, точно крапива. Да не та бледная немочь, растущая возле покосившихся российских заборов! Крапива имелась в виду африканская, от ожогов которой можно запросто испустить дух. Так вот что за поганые твари рассорили его с братом и, что ещё хуже, с дедом! С дедом, научившим Мгави в этой жизни всему. А он, сосунок, отблагодарил его плевком постыдной измены…

— На рептов, дружок, с одним копьём не попрёшь. Для этой охоты нужны Предметы Силы, — усмехнулась Мамба, погладила на груди ожерелье и испытующе посмотрела на Мгави. — Если бы, к примеру, нам удалось достать Флейту Небес! Мы на ней сыграли бы Змеям погребальную песню. Мир не без добрых людей, Нагубник уже нашли, а вот сам инструмент… Говорят…

— Да здесь она, эта Флейта! — неожиданно перебил Мгави, обрадованный, что способен помочь. — Она в кости вот этой левой ноги. Нужно только раздобыть Желчь пяти лиан… а впрочем… — Бывший тонтон-макут задумчиво погладил свою голень и твёрдо посмотрел Мамбе в глаза. — Режь мою плоть. Дроби кость. Доставай Флейту. Не жалей меня, могучая Обеама, я заслужил боль. Я готов всю жизнь ходить на костылях. Может, тогда дед и брат смогут меня простить… Действуй, Обеама, я не стою твоего сострадания.

Глаза его яростно сверкали, голос звенел, сразу чувствовалось — не шутил. Да уж какие тут шутки.

— Говоришь, Флейта здесь? — странно посмотрела на него Мамба, кивнула, и её голос тоже дрогнул самым неожиданным образом. — И Желчь пяти лиан не нужна? Дадевету! Ну ты и негр!

Она, что было редкостью, испытывала неуверенность. С одной стороны — если по уму, — надо было вытащить Флейту, на скорую руку залатать Мгави и поскорее отбыть. А с другой стороны… Мамба едва ли не впервые задумалась о том, что потрошить берцовую кость, — это вам не глистов выводить. Особенно когда ни условий, ни снадобий, ни времени для полного ритуала. А ведь негр и так уже настрадался. И что, спрашивается, ждёт его после? Гангрена, ампутация, костыли. Это в лучшем случае, со здешней-то лекаркой! Да и вообще не дело это — своих в тюрьме оставлять. Нет, нет. Думать надо. О том, как всем вместе выйти в маковое поле, под чистое рассветное небо, в котором машут крыльями голуби.

Мгави понял её взгляд по-своему.

— Обеама, я буду готов через минуту, — с прежней решимостью произнёс он и принялся закатывать штанину. — Надо только клеёнку какую-нибудь подстелить. Здесь люди после нас жить будут, а пол деревянный…

Он был спокоен и величествен, как Шака Зулу[165] перед боем на холме Г’окли[166]. Мамба вдруг поняла, что не зря выворачивалась наизнанку, вызывая Тинги-Ронго и Мпунгу.

— А ты, негр, наверняка ведь есть хочешь? — ошарашила она Мгави внезапным вопросом и жестом велела оставить в покое штанину. — Обед мы пропустили, но на ужин я приготовлю супчик, да, да, такой особенный супчик… Его вкус и аромат ты запомнишь надолго. А на сытый желудок нам лучше думаться будет, и про ноги, и про клеёнку. И вообще о том, что делать дальше. Ты ведь согласен со мной?

— Я… э-э-э… да… супчик, — Мгави ошалело кивнул, но потом изрёк с неожиданной твёрдостью: — Прости меня, Обеама, но я больше никого есть не стану. Прости ещё раз, но я так решил.

Мамба мысленно поморщилась. Что всё же русская Сибирия сделала с правильным негром!

— Э-э-э, Чёрный Пёс, ты, смотрю, совсем одичал, — рассмеялась она. — Разве в этом месте неволи сваришь из врага какой надо суп? Здесь кругом одни дурные болезни, зелье, отнимающее рассудок, и кашель, оставляющий вместо лёгких ошмётки. По-твоему, я всех нас решила угробить? Нет уж, сегодня на ужин мы будем есть супчик бруду[167]…

— Бруду? — отреагировал даже Абрам.

Мамба вытащила из баула очередной свёрток и направилась в коридор. Как была — босиком, в одной муче да ожерелье, ничуть этим не смущаясь. Сами же белые говорят: что естественно, то не может быть безобразно. Да и на душе было слишком хорошо, чтобы втискиваться в уродливые джинсы. Сейчас она сварит вкусный бруду и накормит мужчин. После чего придумает, как раздобыть Флейту. Точнее, как вызволить Мгави. Потому что оставаться ему здесь точно нельзя, а стало быть…

Она уже взялась за ручку и приоткрыла дверь, когда за стеной этак по-звериному метнулось тяжёлое тело, раздался испуганный вскрик, что-то упало и начало барахтаться, истошно заскрипела кровать… Потом борьба и скрип прекратились, настала тишина, нарушаемая лишь звуками, достойными ночных джунглей. За стеной чавкали и плотоядно урчали, казалось, там после долгой голодовки пировал хищный зверь.

Мгновение послушав, Мамба переменилась в лице. Если то, о чём она подумала, было правдой хотя бы на четверть…

Решив, что лучше уж извиниться перед потревоженными любовниками, чем повернуться спиной к своему, быть может самому страшному, кошмару, Мамба отложила приготовленный свёрток, вышла в коридор и без стука толкнула незапертую соседнюю дверь.

И тотчас Мгави услышал её отчаянный крик:

— Мбилонгмо, сюда! Чёрный Пёс, ко мне!

Ринувшись на зов, двое мужчин вбежали, глянули и остолбенели. Было с чего. На кровати, более напоминавшей прозекторский стол, распростёрлась только что убитая женщина. Рядом сидел абсолютно голый мужик с мускулистым, сплошь татуированным торсом. И жадно, с чавканьем, перемалывал фиксами кровавую плоть.

— Ты что творишь, гад?! — взревела Мамба. — Чёрный Пёс, взять его!

Мгави молнией кинулся на людоеда, но тот оказался невероятно силён. Такая сила бывает у сумасшедших, в которых гибель рассудка высвобождает звериную суть. Миг — и Чёрного Пса швырнуло о стену, точно попавшего в дурные руки щенка. На физическом плане приступа к татуированному не было.

Отбросив Мгави как незначительную помеху, мужик ощерил кровавую пасть и пошёл прямо на Мамбу, показавшуюся ему более серьёзной противницей. Пошёл неторопливо, без суеты. Словно был заранее уверен в успехе и не к бою готовился, а, скорее, прикидывал, с какого места начинать её жрать.

«Хоть и белый, а ничего мужик. У него есть исибинди…» — оценивающе прищурилась Мамба. Её взгляд, устремлённый на татуированного, был полон свирепой колдовской силы. Таким взглядом можно остановить слона, убить льва, а уж человека — форменным образом размазать по стенке… Спустя несколько мгновений Мамба осознала, что татуированный его попросту не замечал. Древняя, проверенная временем магия была ему что Божья роса.

«Кто ты, гадёныш? — по-настоящему рассвирепела Мамба. — Зомби? Нет, не зомби… А, плевать, мы тебя всё равно…»

И, не обращая особого внимания на скрюченные пальцы, тянувшиеся к её горлу, встретила нелюдя коленом в пах.

Наконец-то на него хоть что-то подействовало! Людоед рявкнул и сложился пополам. Мгави тотчас приласкал его по затылку горшком, в котором торчал неухоженный столетник. Мужик лёг было, но тут же поднялся, зарычал и снова двинулся вперёд. Ничего человеческого в нём уже не было. Рот щерился, глаза пылали потусторонним огнём. Он шёл убивать.

Мамба сдёрнула со стены зеркало и быстрым ударом превратила его в две опасные бритвы. Раз! — и длинная грань рассекла татуированному горло. Два! — второе лезвие вошло точно в глаз. Три! — Мгави занёс над его головой массивную табуретку…

Раздался хруст, и чудовище наконец-то свалилось.

— Эй, соседи! — послышалось из-за двери. — У вас всё хорошо?

Мамба успела подумать о том, как всё это будет выглядеть со стороны. Разгромленная комната, двое зверски растерзанных белых — и трое негров, сплошь в крови. Без криминалиста поди разберись, кто тут на самом деле кого ел. Может, проще сразу петлю на шею?..

В это время с кухни долетел жуткий крик, и любопытствующие мгновенно умолкли. А крик повторился, перешёл в отчаянный животный визг и оборвался. В коридоре откликнулись испуганные голоса, затопали бегущие ноги, резко хлопнула дверь…