— Мне генералиссимус докладывать не обязан, — отшутился Фраерман. Хлебнул квасу и принялся разделывать приглянувшегося рака. Правду сказать, шутки шутками, а вопрос Бьянки вверг его в некоторую задумчивость. В самом деле, Мгиви и Кондрат как ушли с утра, так и не возвращались. Не было за столом и немцев. Они поздравили Олега с выздоровлением, запаслись сухим пайком и свалили, сославшись на какие-то срочные дела. Как возьмут ещё да устроят в лесу фестиваль большой немецко-русско-африканской дружбы…

Раков сменили рис, свинина и опять-таки квас. Когда есть стало окончательно невмоготу, Коля Борода вздохнул и улёгся на алтарь реальной мужской дружбы.

— Отряд, подъём! — скомандовал он своим трудным подросткам. — Через пять минут собираемся у «Газели». Едем в Пещёрку на выступление китайского цирка. Будут мастера ушу, заклинатели змей, акробаты и гениальный иллюзионист, как бишь его… Сун Чай. Всё, время пошло!

На бородатом Колином лице было ясно написано: если не вернусь, считайте меня коммунистом. А если вернусь — налить не забудьте!

Когда «Газель» затарахтела и отбыла, на столе появились баночный «Будвайзер», «Алазанская долина», армянский коньяк и газированное вино, всё ещё именуемое «Советским Шампанским». И наконец, в качестве венца творения, возник сияющий Песцов. Он волок сорокалитровый молочный бидон. В посудине, от которой, наверное, ещё нескоро отлипнет прозвание «голубой мечты самогонщика»,[47] плескался не огненный первач, но алкоголь «Кристалл», умело и заботливо доведённый до удобоваримых кондиций. То есть пропущенный через уголь, подвергнутый кипячению и горячим настоянный на благородном можжевельнике. В общем, всемирные производители джина, отведайте и удавитесь!

— Итак, братцы, дубль два, — снова начал Фраерман, поднял кружку и, по-ленински прищурившись в сторону Краева, показал все свои фиксы. — Олег Петрович, вот теперь действительно за тебя. Ура!

Скоро общество начало разбиваться на кружки по интересам, послышались беседы за жизнь и разговоры по душам. А почему бы и нет? Все свои, никто никому не должен, и делить нечего…

— Ну-ка, иди, иди сюда… — говорила Бьянка Тихону, улыбалась, как девчонка, и осторожно водила вдоль рыжего хребта пальцем. — И никакой ты не камышовый, ты просто самозванец… Тоже мне древнее священное животное. Да тебя фараоны к камышам и на версту бы не подпустили.[48] Ладно, хоть ты и с помойки, я всё равно тебя люблю. Иди сюда, говорю, давай пободаемся…

Тихон бодаться не захотел. Перевернулся на спину и принялся ловить её руку. Лапы у грозного охотника были мягкие и щекотные.

«Я те дам — с помойки, — почти нежно про себя обратилась к Бьянке Оксана. — Сама ты с помойки. Ты бы видела, как он меня от этой… от мурры оборонял. У тебя такого кота нет…»

— И вот иду это я вечером парком после тренировки, — рассказывал ей Песцов, и его пальцы рассеянно комкали алюминиевую кружку, как будто это был бумажный стаканчик. — Луна с неба светит, сирень по сторонам дорожки цветёт, даже соловей где-то поёт… Красота, благолепие. И вдруг слышу за сиренью — крик. Вернее, стон. Женский. А я устал, жрать охота, завтра на службу вставать… Нет бы плюнуть, пройти, просто ускорить шаг. Так ведь не плюнул, мимо не прошёл, что с дурака взять… Ломанулся сквозь кусты — и что же вижу? Полянка, стоит белый «Лексус», и на заднем сиденье насилуют девчонку. Натурально насилуют — один ублюдок держит, а другой так и семафорит голым задом сквозь открытую дверцу. Я даже огляделся — может, кино снимают? Сериал какой-нибудь средней паршивости про бандитов?..

Нет, такую мать, ни камеры, ни софитов… Ладно, подхожу и для начала вынимаю голозадого из машины. Он брыкаться, я ему в пах, чтобы было что вспомнить. Второй мозги протёр — и тоже на меня, не так чтобы сильно умеючи, но с ножичком. Тут уже я озверел, «отдал якоря»[49] и перестал их жалеть. Туда-сюда — девчонка бежать, зато являются наши доблестные менты. И вот картина маслом: спецназ ГРУ и два мирных россиянина с тяжёлыми телесными. Причём, как скоро выясняется, папаши у обоих — на крыльях не долететь…

— Да ты и в самом деле террорист, — следя одним глазом за Тихоном, усмехнулась Оксана. Налила Песцову облагороженной водки, подумала, плеснула себе. — По ящику-то как есть правду сказали…

— Да какой я, на фиг, террорист. — Песцов выпил залпом, зажмурился, тряхнул головой и потянулся я за огурчиком. — Тоже, нашли Усаму бен Ладена! Киллер я, обыкновенный киллер…

В самый разгар веселья, когда Бьянка уже выучила кота садиться «сусликом», а Наливайко с Краевым добрались до второй миллисекунды Большого Взрыва,[50] появился Мгиви. Угрюмый, неразговорчивый и голодный как волк. Молча выпил штрафную бывшего «Кристалла», не задумываясь о последствиях, добавил коньяка и, даже не взглянув в сторону раков, пододвинул поближе рис и бастурму. В эти мгновения плюгавый негр был похож на свирепого дикого воина, уминающего кускус из бедолаги-миссионера. Матвей Иосифович хотел было подступиться с расспросами, но передумал. Пусть поест человек. Может, подобреет…

Тихону между тем наскучило дрессироваться, он поднял рыжий хвост и скрылся в кустах. Бьянка зачерпнула из бидона и подобралась к Варенцовой:

— Будешь?

— А как же, — кивнула та. — Наливай.

Чокнулись, выпили, четвертовали апельсин, и Бьянка ностальгически вздохнула:

— И всё равно с фалернским не сравнить…

На полном серьёзе сказала, без намёка на прикол.

— Фалернским? — поперхнулась Варенцова. Привыкнуть к чудесам оказалось невозможно. — Так его же ещё вроде при Иисусе пили?..

«Сладкой горечью Фалерна чашу мне наполни, мальчик…» — завертелась у неё в голове неведомо как и когда подхваченная строка.

— Ну да, и финиками закусывали, — кивнула Бьянка. — Помню, был один кабак у Аппиевой дороги,[51] а в нем гулял центурион-промипил…[52] Ох, до чего же на него был похож. — Изящный пальчик с прилипшей к ногтю рыжей шерстинкой указал на гордого Песцова, который только что рукой на спор выставил донышко в бутылке коньяка.[53] — Такой же орёл… И дурак такой же…

Варенцова посмотрела на Бьянку и вдруг преисполнилась жалости.

— Господи, мать, за что же это тебя так?.. — вырвалось у неё. — Ведь столько сотен лет небось одно и то же. Я б удавилась…

Бьянка в ответ кивнула с редкой для себя искренностью.

— Да, увы… Всё одно и то же — боль и ложь, кровь и злоба. Доброты в этом мире, увы, не прибывает… Давай выпьем, а? На брудершафт?..

— А то, — согласилась Варенцова. — Наливай.

Мгиви тем временем доел свинину, мистически замещавшую плоть мученика-миссионера, и, действительно подобрев, сам обратился к Фраерману. Правда, начал издалека.

— А кореш этот твой, Мотя, — проговорил он, — мужик что надо. Кремень. Как залёг с утра, так и бдит… Я вот не выдержал, слинял, а он всё на боевом посту. Знаешь, какие там комары? — И, подхватив каждой ладонью по раку, он поднял их над курчавой головой. — Вот такие, Мотя, вот такие. Только не красные, а белые. Тьфу, серые…

Водку с коньяком он намешал всё-таки зря.

— Мгиви, хорош про комаров. И про Кондрата хорош, я и так всё про него знаю, — кивнул Фраерман. — Ты давай дело рассказывай. Где, кто, чего, как… Давай, не томи.

— А рассказывать особо и нечего, — нахмурился Мгиви. — Паршиво дело. Немцы пробили место, рулила уже пробивает шурфы, а ещё, судя по всему, на клинок раскатали губищу жёлтые. И это, можешь мне поверить, всего хреновее. Самая зловредная масть. Алчная, хитрая, тёртая и правил не признаёт. Мы с братом когда-то имели с ними дело… Ну… — тут Мгиви замялся, — в смысле, ещё до того, как он напорол косяков.

О брате-близнеце, чьё имя от его собственного отличалось лишь одной буквой, он не упоминал почти никогда. Фраерман понял, что наступил редкий момент откровенности. Тем более что толстогубое лицо отразило сложную гамму сменявших друг друга чувств, от сожаления до ненависти.

— Косяков, говоришь? — негромко спросил Фраерман. «Каких? — добавил он мысленно. — Своих киданул? Вышел на связь к ментам?[54] Общак не уберёг? Или вовсе по лохматой статье?[55]»

— Да ну тебя, Мотя, такие гадости и за столом, — содрогнулся Мгиви. Водка и коньяк в его крови явно пустились в пляс, он даже не понял, что Фраерман ничего не произнёс вслух. — Мой брат нарушил табу. Он вошёл в Змеиную пещеру, и в него вселился дух дракона…

— Ты, брат, закусывай давай, — с облегчением перевёл дух Фраерман. Какая-то пещера, табу — всё это было далеко и неправда. — А то, знаешь, мистика твоя под водочку что-то не катит…

— Под водочку, может, действительно не катит, но вы бы, Матвей Иосифович, не отмахивались, — хмуро прогудел Наливайко. — Гесиод-то[56] в своей «Войне титанов» о чём пишет? О войне землян с богами-драконами. Об этом же сообщает и Библия, живописуя битву ратей Михаила Архангела с воинством Люцифера. А египетские мифы о противостоянии Осириса и чудовища Сета? А наш Добрыня свет Никитич с кем тягался? Со Змеем Горынычем… Да и Георгий, который Победоносец, не кого-нибудь пронзает копьём — опять Змея… В общем, кто говорит, что дыма без огня не бывает, тот никогда не разжигал костёр в мокром лесу… А, Олег Петрович? — обратился он к Краеву. — Что скажете?

Как легко решаются вселенские вопросы в отличный денёк, за вкусной свининой, сдобренной любовно приготовленными напитками… Ничто не препятствует свободному течению мыслей.

— Что скажу… — Краев сдержанно улыбнулся, кивнул и чокнулся с Наливайко. — Будем, Василий Петрович, здоровы… Что же касается дракона, согласен, с ними дело нечисто. Меня, понимаете, эта проблема тоже интересовала… Археологи говорят, что изображения дракона вдруг появляются около двенадцати тысяч лет назад, причём у всех народов одновременно. Уже интересно, так? У египтян, шумеров, китайцев, индийцев, ацтеков, майя, на Крайнем Севере, у австралийских аборигенов… Причём сразу становится в искусстве главным героем. С чего бы?

— А по Моим наблюдениям, тема драконов напрямую связана с темой великанов, — поддержал Наливайко. — То есть где одни, там обязательно ищи и других. Между прочим, в течение всей обозримой истории то тут, то там находили исполинские черепа и кости… Магеллан своими собственными глазами видел племя великанов на Огненной Земле. Араб Ибн Фадлан, который про варягов и руссов писал, общался с человеком шести метров роста, сидевшим в плену у хазарского царя. А библейские Рефаимы? Исполины, жившие ещё при Сауле с Давидом? Тот же Голиаф… Я уже не говорю про Мулдашева с его открытиями в Тибете. Вот скажите мне, кто-нибудь задумывался над русским выражением «семь пядей во лбу»? Неплохой такой лобик шириной около метра…

— Хорошая мишень, — кивнул прислушавшийся Песцов.

— Косая сажень в плечах, — продолжал Наливайко. — Голова как котёл, ладонь как лопата. Святогор и Микула Селянинович, макушкой достававший до небес…

— Причём кто-то из них, Вася, явно сотворил твою породу, — с улыбкой заметил Фраерман. — Осталось дождаться дракона…

Он хотел сказать что-то ещё, но замолк, не договорив, и вдруг сделался очень серьёзен. Он увидел Приблуду. Тот курил, стоя возле удобств, и, не приближаясь к столу, смотрел на Матвея Иосифовича очень многозначительным взглядом. Как видно, имел разговор, для чужих ушей вовсе не предназначенный…

— Момент, — извинился Фраерман. Встал и направился к туалету. — Ну, здорово, конспиратор хренов… Лучше места-то не нашёл?

Очень уважительно сказал, с дружеской интонацией. То, что Приблуда убил целый день в обществе комаров и не жравши, внушало уважение. Правду Мгиви сказал, кремень, редкостная порода. С таким хоть в бой, хоть в разведку, хоть на дело, хоть в групповой побег… Хоть с песней на этап. Не подведёт.

— Какие дела, такое и место, — буркнул Кондрат. Нахмурился и перешёл к деталям. — Значит, пахан, так… Фрицы что-то надыбали и копают холм у излучины реки на север отсюда. А режим у них такой, что люди нормальные там в пахоте, словно черти. Руль вон ихний по окрасу чистый вор, а наяривает лопатой, как последняя шкварота.[57] Однако главная засада в том, что там ещё и узкоплёночные шныряют. То ли мимоза, то ли лямло,[58] и, чует моё сердце, разборки с фрицами по полной у них ещё впереди… Оно нам надо? — Кондрат засопел, свёл брови и выдал, как записной пацифист: — Не надо, пахан! Ни в жилу, ни в кость, ни в масть, ни в пику, ни в тую…

Вот ведь до чего довела жизнь человека. Небось в молодости Кондрат частенько брался за нож, а бывало, что и за ступер — отточенный металлический прут. Оттого и заработал свой погремок, который многие теперь считали фамилией.[59]

— Да, оно нам не надо, — кивнул Фраерман. — Лады, корешок, рахмат. Ну что, пойдём хавать. Пиво, водочка, свинина и раки. Ешь не хочу!

И он кивнул в сторону закопчённой бочки с плавающими в бульоне красными членистоногими. Это не считая хитиновой баррикады, аккуратно сложенной на брезенте.

— Пиво… — встрепенулся Кондрат и с чувством выполненного долга устремился к столу. — Привет честной компании! Налейте голодающему Поволжья…

Бьянка с Варенцовой между тем давно уже перестали думать о талиях — закусывали от души. Они не снисходили в своём разговоре до таких мелочей, как исполины, драконы, египетские Божества и Большой Взрыв. Их волновало действительно насущное: мода, здоровье, прекрасное, мужики, чувства, физиология, режимы, диеты. В этом плане суровая полковница и куртизанка обнаружили одна в другой родственные души.

— Ах, ты только представь… — качала головой Бьянка, и волнующие воспоминания туманили её взгляд. — Я была в короткой эпоксиде,[60] без мастодетона,[61] в изящных, почти не существующих сандалиях из кожи антилопы. На голове у меня была диадема вот с такими, ей-богу не вру, бриллиантами. Хотя, по правде говоря, египетская сетка[62] мне нравится куда больше. Она такая сексуальная. И тогда Хатшепсут…

— С вот такими бриллиантами? Ну, мать, ты даёшь. — Варенцова грозила ей пальцем и потягивала вино. — Насчет сетки не знаю, а чулки в крупную сетку этой твоей Хатшепсут точно пригодились бы. Особенно чёрные. Особенно если с мини, при декольте и на каблуках…

Оксана давно выучилась пить, практически не пьянея. Вот и теперь её сознание как бы раздвоилось. С одной стороны, ей было по-настоящему хорошо: выздоровевший Олег, тёплая атмосфера, милые люди… Ну и что, что плюющие на закон… Другая же половина сознания, как всегда практичная и трезвая, даже не шептала — орала в оба уха: «Да делай же что-нибудь, дура! Делай немедленно! Тебя, дезертиршу, с собаками будут искать! Всей псарней! Таких, как ты, система в свободный полёт не очень-то отпускает. Сцапают — пикнуть не успеешь! И бороться бессмысленно, на то она и система. А раз так, значит, нужно валить, причём не откладывая. Вот только куда? Ни денег, ни документов, ни связей, ни завалященького олигарха в друзьях. Вообще никого, кроме Краева с Тишкой…»

Она привычно поискала глазами кота. Тихон шастал себе где-то в кустах. Потом, видно, соскучился и вышел обратно к людям. Хвост у него был густо перемазан живицей, в зубах красовалась большая полёвка. Походка у Тихона была гордая, чуточку усталая. Он глядел триумфатором, явно ожидая аплодисментов.

— Ну, спасибо, хоть не гадюку… — В первый миг его появления Оксане померещилась мурра. — Плюнь немедленно! От них гепатит!

— А, это ты, самозванец, — обернулась Бьянка. — Добытчик! Что это у тебя там? А-а, мышка-норушка, которая с лисичкой-сестричкой? Ну, молодец…

— Почему самозванец? — вяло удивилась Баренцева. — А ну, гад хвостатый, плюнь немедленно, говорю!

«„Не продадите ли мне эту серёжку? — вдруг без предупреждения выдало подсознание. — Эти боттен, мешок или верёвку?“ Ага, к вопросу об олигархах, — мысленно кивнула Оксана. — Которые велят вписать нужное количество нулей и выбрать банк за границей. Не, ребята, не хочу я к вам, не хочу. А в Пещёрку, где умеют кому надо подложить Эриманфского вепря, кажется, уже не могу. Боты-чоботы… Бабушка… бабушка Ерофеевна…»

— А кто же, как не самозванец, — говорила между тем Бьянка. — У нас в камышах с таким засмеяли бы. Ну, разве что в эпоху Древнего Царства…

Похоже, водка плюс коньяк даже и для неё оказались не вполне Божьей росой.

— Слушай, мать, а не пойти ли нам с тобой на речку? — загорелась вдруг Варенцова. — Освежимся, воздухом подышим, а заодно и котика проверим, как он в плане камышей. Эй, живоглот! — окликнула она Тихона. — Пойдёшь?

— Конечно пойдёт, — решила за кота Бьянка. — А мы с тобой искупаемся на брудершафт… непременно нагишом… Интересно, здесь водятся водяные?

«Девочки, девочки, вы только мне как-нибудь без спасения на водах…» — проводил их заботливым взглядом Фраерман. И обратился к Приблуде:

— А что это, Кондатий, всё немцев не видно? До сих пор роют?

Мгиви, в очередной раз подносивший кружку ко рту, при этих словах вздрогнул, поперхнулся, однако всё же допил и с обновлённой яростью принялся жевать. Какой миссионер? Мгиви определённо пожирал кого-то из арийцев. Да не запечённого с пряностями, а живьём.

— Не, пахан, тьфу, Матвей Иосифович, — оторвался от миски Кондратий. — У них роет только руль, ну, я ж рассказывал, который в натуре вор. Изенбровка и фриц только с понтом ценные указания отдают. Совсем ушатали парня, еле до палатки дополз. А самим всего делов, что кобелину выгуливать. Бог даст, докандыбаются до ближайшего болота…

«Мало что фашисты, мало что ложкомойники, так ещё и мордуют правильных людей, — верно истолковал его слова Фраерман. — Ох, доиграются… В лесу медведь прокурор. К тому же очень может быть, что не перевелись и партизаны…»

Он в последний раз наполнил опустевшую кружку.

— Ну, братцы, чтобы всё было ёлочкой… — Выпил, испытующе посмотрел на Мгиви. — Ну и что будем делать, вождь? С немцами? По мне — давайте не будем. А если уж будем, то давайте…

— Что делать, что делать… Рыть, — отозвался Мгиви, и его глаза неоновыми огоньками блеснули в полутьме. — Я этот холм насквозь вижу. Мне шурфы и карты не нужны… Если навалиться бригадой, втроём-вчетвером, часа за два управимся. Рыть нужно в ложбине, под кривой сосной, точно на юго-востоке. Блиндаж там, в натуре. Там он, спинным мозгом чую… Где-то на глубине метра два…

— Слышали, мужчины? — улыбнулся Фраерман. — Требуются добровольцы в бригаду, утереть фрицам нос. Трое, а лучше четверо. — Почесал затылок, показал золотые зубы. — Нет, нет, Кондратий, ты сиди, от работы кони дохнут. А мы, — посмотрел он на Краева, Мгиви, Наливайко и Песцова, — после ужина, благословясь…

Коля Борода в его планах не фигурировал. По мнению Матвея Иосифовича, общение с трудными детьми было эквивалентно космическому полёту. Вот и пускай, словно космонавт, спокойно восстанавливает силы. Пригодятся небось…

Песцов. Люди и зверолюди

— Ну и что будем делать? — Фраерман глянул на часы, нахмурился и обвёл общество глазами. — Ох, не нравится мне всё это. Не люблю непоняток…

Было отчего встревожиться. Доктор Эльза Киндерманн с её учёным секретарём точно провалились сквозь землю. Не были на ужине, не появились к отбою, не отзывались даже сейчас, хотя время близилось к полуночи. Почём знать, может, холм сторожат? Залегли тандемом и бдят в четыре глаза, не моргая? Вот уж будет международное сотрудничество — век не отмоешься. И то если обойдётся без пулемёта…

Кстати, о пулемёте.

— А нам что, — отозвался Коля Борода. Зевнул и потянулся к старому, проверенному MG-42.[63] — В крайнем случае посмотрим, что и как, прикинем хрен к носу. Информация лишней не бывает.

Как его ни отговаривали, сколько ни предлагали «Кристалла» за вредность, он пить не захотел, сразу встал в строй. Да ещё и прихватил самое, на свой взгляд, действенное орудие укрепления германо-русской дружбы.

— Определимся и закроем вопрос, — поддержал Песцов.

Прозвучало это немного двусмысленно. Почти как в нестареющем анекдоте о киллерах, поджидающих в парадной клиента. Клиент, известный своей пунктуальностью, очень сильно опаздывает, и один убивец говорит другому: «Слышь, Вась, я уже беспокоюсь, может, с ним что-то нехорошее произошло…»

Наливайко шёл замыкающим, дав Шерхану команду «рядом». В светлом небе висела серебряная луна, шелестел ветер, покачивал на болотах рдесты…

Жуткий вой раскатился над торфяниками, прозвучав гораздо страшней, чем в фильме о баскервильской собаке. Страшней уже потому, что кино, в котором нас так приятно и дозированно пугают, мы смотрим из безопасного кресла, вполне отдавая себе отчёт: на самом-то деле никто нас за бок не схватит, всё понарошку. А здесь — вот оно, не в иллюзорном зазеркалье экрана, а рядом, и не из синтезатора, а из реальной глотки, и оттого по животу сразу разбегаются ниточки льда.

Только компания, слушавшая этот вой, подобралась не очень-то робкая. Никто не кинулся прочь с воплями «мама». Глухо зарычал Шерхан, недобро усмехнулся Краев, Коля Борода потянул с плеча пулемёт…

— Ну ни хрена же себе! — ругнулся вполголоса Наливайко. — Это ещё что, блин горелый, такое?

— Полагаю, уважаемый профессор, это оборотень, — вежливо пояснил Мгиви. — У нас таких называют аниото — люди-леопарды. А вообще… ну и бардак же у вас. Даже на болотах…

— Оборотень, — вроде даже обрадовался Наливайко. Шерхан продолжал сдержанно рокотать, и профессор похлопал его по вздыбленной холке: — Ну всё, всё, малыш, успокойся…

И тотчас же позади, почти там, откуда они пришли, раздался чудовищный треск, будто что-то могучее и стремительное мчалось лесом, не разбирая дороги. Звук приближался, нарастал, казалось, вот-вот накроет… но не накрыл, начал стихать, удаляться куда-то к северо-востоку. Двигаясь, что интересно, по идеальной прямой.

— Может, кабан?.. — немного дрогнувшим голосом предположил Наливайко, чьё материалистическое мировоззрение с трудом принимало возможность оборотничества.

Мгиви фыркнул, а Коля Борода с некоторым трудом расцепил пальцы, сжавшие холодный металл.

«Так-то вот. У нас не то что без нагана — без пулемёта в люди не выйдешь…»

— Скорее уж носорог. — Песцов насторожился, вслушался, перехватил поудобней лопату… И в это время снова раздался вой. Страшный, душераздирающий, бьющий по натянутым нервам, словно кнутом. Теперь он звучал точно впереди. Ни дать ни взять — прямо с холма.

— Пишут кого-то, что ли, тупым пером? — удивился Фраерман, сплюнул, прищурил карий глаз и вытащил из кармана финку. — Надо глянуть, хорошо, ночь белая… А пока, братцы, смотрите в оба по сторонам.

Без дальнейших приключений они вышли к излучине, обогнули лесистую горку и… сразу поняли, что опоздали. В ложбинке под кривой сосной как будто поработал экскаватор. В глубине раскопа виднелись прорубленные гнилушки брёвен, а между ними зияла дыра. Вход в подземелье. Рупь за сто — в блиндаж. В тот самый, козырный.

— Леопард меня съешь… — простонал Мгиви. Схватил в зубы фонарь — и ужом ввинтился в дыру.

Его не было очень долго…

— Эй, Мгиви, где ты там!.. — нагнувшись над провалом, тревожно закричал Фраерман. — Кореш, отзовись!

«Эх, Мгиви, Мгиви… В России живём. А в России — воруют…»

Наконец африканец выбрался на свет. Мрачный, грязный, какой-то постаревший. В руках он держал трость с выжженной вдоль черенка надписью по-немецки: «Восточный фронт — задница мира». Действительно, лучше не скажешь. Двадцать лет жизни — как в песок. Двадцать лет этапов, пересылок, лагерей, режима, ШИЗО… И ради чего?

Мгиви глубоко вздохнул и крепко сжал кулаки.

— Ладно, — сказал он. — Пусть себе плывёт, железяка хренова. А вот в какую сторону, мы сейчас будем посмотреть…

И он сперва заходил, потом запрыгал на травяном пятачке, всё выше и яростней:

— Хум, хум, хум…

— Зря стараешься, Мгиви, — негромко проговорил Краев. — Ничего тут не видно. Сплошные магические замки. И завесы…

— Что? — Мгиви остановился, округлил глаза. — Как это не видно? Даже тебе? Ты у нас, блин, кто? Джокер? Или как?..

Краев улыбнулся и проговорил — совсем тихо и не очень понятно:

— Мгиви, а что, разве что-то случилось?

Африканец задумался. Его кулаки, от напряжения едва ли не сыпавшие электрическими зарядами, начали мало-помалу раскрываться.

Коля Борода между тем, не вникая в магическую заумь, взял фонарь, перевернул бейсболку и нырнул в тёмный провал. Минут через пятнадцать он вернулся. Его глаза горели от возбуждения, рука сжимала эсэсовский кинжал, да не простой, а «кинжал чести».[64] На нетронутой временем цепочке перемежались мёртвые головы и древнегерманские руны, по ножнам бежали переплетающиеся свастики. Коля нашёл взглядом Мгиви, покачал головой и с укором сказал:

— Ну не знаю, какого рожна тебе надо… Там же клондайк, золотое дно! Да в таких кондициях, словно вчера положили!.. Вот что, давайте-ка заберём, сколько унести сможем, а завтра вернёмся и навалимся по полной программе…

— А до утра не долежит? — хмуро спросил Фраерман. Если Мгиви не доискался самого главного и помочь было никак нельзя, остальное, по мнению Матвея Иосифовича, могло спокойно зарастать лопухами.

— Может и не долежать, — сурово предрёк Борода. — В России живём! А нам гостиницу отбивать надо? Надо. Опять же резину на «Газели» нам Николай-угодник заменит? А детям харч?.. Тут же фарт, который выпадает раз в жизни. Какое до утра?!

Больше никто спорить не стал.



Мудрено ли, что по возвращении в лагерь даже у Песцова в голове осталась только одна мысль — спать. Он блаженно влез в сумрак палатки, вытянулся на спальнике, прислушался к сонному дыханию Бьянки… А вот как голова коснулась подушки — позже вспомнить не мог.



Он сразу, без перехода, провалился в некий странный мир. Говорят, это и есть астральное путешествие, не признающее ни расстояний, ни времени. Запахи, звуки, ощущения, цвета были абсолютно реальны. На небе висело оранжевое солнце, порывистый ветер закручивал пыль, под сапогами Песцова хрустели комья мёртвого праха — уныло-серые, выжженные, спёкшиеся. Давным-давно, ещё при Пятой Династии, репты сбросили сюда бомбу, которую современное человечество назвало бы «теллуриевой», — и вот столько веков миновало, а все равно сушь, пекло, смерть, пустыня без воды и без жизни. И — ни камня на камне в память о том, что когда-то здесь стоял город, похвалявшийся целым миллионом живущих…

— Хвала тебе, вождь! Ты велик! — Четверо раненых, ковылявших к походной лечебнице, оглянулись навстречу Песцову и замерли, вытянулись, хлопнули ладонями по ножнам мечей. — Воистину велик! Воистину победоносен!

Сказали не потому, что заметили полководца, — от сердца сказали.

— Хвала и вам, победившим, — тронул свой меч Песцов. Кивнул и, оставляя в пыли цепочку следов, угрюмо зашагал дальше.

Ну да, они победили, но какой ценой?.. По всей пустоши до горизонта, сколько видел глаз, друг на друге лежали убитые — асуры и репты. Сотни, тысячи, десятки и сотни тысяч. Тут же сновали Лекари, суетились Падальщики и бродили, утирая слёзы, вооружённые кинжалами Вдовы.

Лекари искали своих, в ком ещё теплилась жизнь, и перевязывали раны.

Падальщики ворошили груды вражеских тел, забирая добычу.

А Вдовы по праву, вручённому им войной, прерывали жизни раненых врагов…

Чернела, запекаясь, кровь, крошились от боли зубы, над полем уже собирались рои мух и кружило орущее вороньё. Жаркий, ощутимо плотный воздух густо напитался смрадами пота, дыма, крови и всего того, чему положено сохраняться у человека внутри. Истекая из разверстой плоти, соки жизни порождают запахи смерти.

Да уж, смерть нынче собрала богатый урожай…

«Мы всё-таки победили, — заставил себя собраться Песцов. Глубоко вздохнул и, подняв голову повыше, направился к своему шатру. — Жизнь продолжается. И уже без рептов… Как ни трудно в это поверить…»

У его шатра был расчищен просторный квадрат, оцепленный отборными воинами. Внутри прохаживались жрецы, стояли десятитысячные начальники, беседовали предводители дружественных асурам племён. Тут же, усиленно охраняемые, толпились пленные. Ренты всех мастей и достоинств. Им предстояло ещё до заката уйти из мира живых.

Пыль, вонь и ликующее возбуждение победителей переплетались с ожиданием смерти.

— Хвала тебе, вождь! — встретили Песцова единодушные крики. — Хвала тебе, вождь! Ты велик! С тобою победа!

От таких тысячных криков волнуется море, в горах сходят лавины, а земля содрогается и идёт трещинами, готовыми наконец-то принять семена жизни.

— И вам хвала, победители! — напрягая голос, отозвался Песцов. Поднялся по ступеням и уселся на ковре, подвернув усталые ноги. — Слава!

В душе постепенно просыпалась и росла гордость. Осознание собственного — что уж там — величия. Это ведь он, а не кто-нибудь другой собрал дружественные племена в единый Союз. Покончил с распрями и усобицей и — ох, дорогой ценой! — заманил рептов сюда, в пустыню, невыгодную им для сражения. В проклятое, обожжённое место, где законы Универсума отказывались работать и где всё решала лишь сталь — да ещё человеческая решимость и мужество пополам с бешеной ненавистью к поработителям. К угнетателям, растлителям, смертельным врагам всего живого на земле. К тем, чьё ненавистное имя в языке далёких потомков породит слово «рептилия» синонимом ему даже тысячелетия спустя будет «гадина»…

— Эй, асурская собака! Шакалий хвост сидеть не мешает? — прозвучал неожиданный голос. Язвительный и громкий, на пределе связок. — Не будь я связан, ты сразу поджал бы его! Ты — и вся твоя вонючая стая, все твои брехливые псы!

Песцов повёл глазами на пленных, выцелил кричавшего и увидел, что тот принадлежал к самой худшей разновидности рептов. К высшей из их каст. Он был плечистый, огромного роста, и на голом животе был начертан фиолетовый крест в белом круге — знак рептояров. Он ждал ответа.

Песцов знал, каким должен был быть идеальный ответ. Надо презрительно усмехнуться и брезгливо, даже не поворачивая головы, приказать: а ну-ка, вырвать этому язык! Да засунуть в глотку! Поглубже!..

И вся недолга.

Но не за горами выборы в Совет Старейшин, и как бы не начали вспоминать, что главный герой сражения, победоносный полководец на самом деле полукровка, отверженный, потомственный мутант. Значит, надо устроить, чтобы никому не пришло даже в голову заикнуться об этом. Ни жрецам-истребителям, ни десятитысячникам, ни доблестным вождям союзных племён. И Песцов поднялся на ноги.

— Развяжите его, — велел он спокойно. Расстегнул тяжёлый ремень и потянул через голову кольчугу. — Дайте ему меч. Увидим, кто в самом деле хвост подожмёт.

Он был по-настоящему спокоен. Им двигал не истеричный порыв и не ощущение собственного всесилия, цена которому грош. На самом деле Песцов всё рассчитал до мелочей. Во-первых, рептояры в здравом сознании в плен не сдаются. Значит, этот крикун в бою уже получил, и очень не слабо. Во-вторых, он связан магическим узлом, то есть руки его утратили гибкость и силу. Ну а в-третьих… Как называли Песцова враги в бытность его ратником Правого Крыла? Те, что умирали не сразу, а успевали ещё сказать словечко-другое?.. Шестируким Дьяволом. Видят Боги, было за что…

Репта между тем развязали, дали ему меч «на полторы руки» и медленно, не снимая с шеи колодки, подвели к Песцову. Тот уже стоял на площадке, обнажив свой клинок и оценивающе глядя на репта.

Тут надо сказать, что видеть захватчиков в истинных обличьях способны были только жрецы-истребители. Песцов, как все прочие смертные, видел лишь тело молодого асура, в которое вселился рептояр. Мощное, широкоплечее, сплетённое из бугристых мышц, способное и к бою, и к землепашеству, и ко всякому доброму труду…

«Ах же ты, гадина…» Почувствовав, что свирепеет, Песцов глубоко вздохнул и сделал знак, чтобы у репта сняли с шеи колодку.

— Мало тебе одного поражения? Ползи сюда, гнида…

Репт начал — а чего ещё ждать — с подлости. Дёрнулась нога, шаркнула подошва, и в глаза Песцову полетела жжёная земля. А следом, почти без задержки, — остриё увесистого меча, способное проходить сквозь кости черепа, как иголка сквозь натянутую холстину.

Только Песцов оказался настороже. Мгновенно обезопасил лицо, ушёл с линии атаки и, минуя вражий клинок, своим как следует пометил ренту левую руку. Крик, кровь… Поди теперь размахнись как следует тяжёлым длинным мечом!

— Это тебе, гнида, за отца, — страшно улыбнулся Песцов. Играючи отбил новый отчаянный выпад и — справа налево, оседая на ногах, опустил со свистом свой меч. — А это за мать…

Удар пришёлся не в шею, не на ключицу — рептояру досталось с потягом по левому плечу. Снова крик, кровь рекой и отрубленная рука, упавшая в истоптанный прах. Живучего репта не спешила покидать тяга к жизни, он ещё махал мечом — исступлённо и без толку. Песцов не спешил его добивать. Пусть помается, пусть как следует ощутит близость грядущей смерти.

За отца, съеденного живьём. За мать, вкопанную в землю. За молодую жену, насаженную на копьё вместе с так и не родившимся первенцем.

Убить бы тебя ещё тысячу раз…

— Держи ещё, гад. — Песцов легко увернулся, поднырнул под меч и с бешеной силой, разворачиваясь всем телом, приласкал супостата по ноге — калёным лезвием под колено. Хрустнули кости, распались сухожилия… Жутко скалясь, репт на мгновение застыл, орошая землю кровью и удерживаясь, кажется, силой собственного крика. Потом судорожно выгнулся, дёрнул подбородком, как будто хотел опереться на клинок, и упал на спину. Вскрикнул, перевернулся на бок, утробно взревел и притих. Страшный, наполовину четвертованный. Плавающий в крови. Но ещё живой. Пока…

— Это тебе не девок портить, гад, — брезгливо сплюнул Песцов. И, вытащив священный нож — Клинок Последнего Вздоха, — принялся медленно рассекать рептояру горло. — Ну вот, ещё один грех с души…

Под руками билось липкое и горячее, а человеческие зрачки репта постепенно становились вертикальными, змеиными. Наконец Песцов довершил дело и с диким криком:

— Это тебе, дрянь, за всех наших асуров! — одним прыжком вскочил обратно на возвышение, торжествующе взмахнул ножом и мечом…

И вынырнул из сновидения.



— Песцов, ну что ты блажишь, — пробормотала Бьянка и судорожно зевнула. — И так башка как котёл, а ты ещё тут со своими асурами. — Что характерно, странные персонажи песцовского сна её ничуть не смутили. — Ох, ведь предупреждали меня — не пей со скифами, ох, не пей…[65]

Скоро оказалось, что водка с коньяком и вином не ей одной отозвалась скорбью. На кухне было хоть и многолюдно, но не особенно радостно. Мгиви, Приблуда и мрачный Фраерман являли живую картину «после вчерашнего». Они дружно тянули из кружек крепкий чай, но Бьянка, вероятно, подтвердила бы, что Сократ над чашей с ядом цикуты выглядел гораздо бодрей. Наливайко, чуть менее зелёный, жевал бутерброд. Одному Краеву всё было, кажется, нипочём. Он сидел нога на ногу и весело принюхивался к запахам из котла, над которым колдовала Варенцова. Что до самой Оксаны, её предками, без сомнения, были те самые скифы.

— Здравствуйте, товарищи, — хрипло поприветствовал Песцов. Быстро взвесил разные линии поведения и решил подлизаться. — А вам, товарищ полковник, особый привет, пламенный, революционный… Кваса не осталось случаем холодненького? А то Федька, тьфу, Бьянка помирает, ухи просит… — Хрипатый голос из фильма дался ему без большого труда. Песцов кашлянул и добавил слезу: — Тётенька, а пивка случаем не осталось? На парочку раков?..

В глазах у него стояли искренняя тоска, мука, скорбь и тихая надежда. Та самая, что умирает последней.

— Если ухи просит, значит, ещё пока не помирает, — рассудила Оксана и наклонила над кружкой гигантский огнедышащий чайник. — Кашу будешь? С мясной подливкой?.. Ну, тогда постись, пока не проголодаешься. Потому что всё наше пиво там же, где раки, а раков, — она зачем-то оглянулась, — сегодня кто-то ночью сожрал. Ага, и не таращи мне глаза. Взял и сожрал. Даже панцири явно не все выплюнул.

Грешным делом Песцов перво-наперво поискал глазами профессорского Шерхана. Тот, по обыкновению, лежал под скамьёй, на которой расположился хозяин, вот только обожравшимся и благодушным среднеазиат вовсе не выглядел. Время от времени он косился в сторону немецких палаток — и весьма убедительно изображал раскаты далёкой грозы.

— А где Колян? — усаживаясь за стол, поинтересовался Песцов. — Где дети?

Эти последние тоже вполне могли пройтись по пиву и ракам.

— Ушли блиндаж потрошить, — хмуро ответил Фраерман. — Мы, кстати, сейчас допьём, сконцентрируемся и тоже пойдём. Потому что ноблесс оближ,[66] ведь так, Василий Петрович?

— Ещё как оближ, — важно подтвердил Наливайко, крякнул и с видом мученика, которому льют в горло свинец, дожевал бутерброд.

Песцов проследил взгляд Шерхана и поинтересовался:

— А что фашисты? Так и не появлялись?

Сон понемногу бледнел в памяти, он тщетно силился вспомнить, присутствовали ли там боевые псы, грозные ловцы змей, похожие на Шерхана.[67]

— He-а, не появлялись, — осторожно, опасаясь сглазить, порадовался Приблуда. — Даст Бог, и совсем не появятся. Болота у нас глубокие, простора хоть отбавляй…

— Зато водитель в лёжку лежит, — сказал Наливайко. — Совсем плох. То бредит, то ругается, какого-то штандартенфюрера зовёт.

Как бы в подтверждение его слов со стороны палаток раздался мучительный крик, заставивший Шерхана вскочить и поднять дыбом шерсть на хребте. Так, наверное, кричат вздёргиваемые на дыбу. Песцов сразу вспомнил вопли репта из своего сна. В потоке животного рёва постепенно вычленились слова, и не нужно было быть знатоком немецкого языка, чтобы распознать площадную брань.

— О, герр штандартенфюрер! — исходили вселенской тоской редко попадавшиеся цензурные вставки. — Раствор!.. Битте, битте!.. О, герр штандартенфюрер…

Фраерман не выдержал, покосился на Мгиви:

— Может, всё же сходишь посмотришь?..

Потомственный шаман поперхнулся остывшим чаем.

— Нет уж, только не это! Я с монстрами — никаких дел! Только кошмаров по ночам мне ещё не хватало…

— Э-э, ты на кого это тянешь-то, а? — неожиданно вмешался Приблуда. — Какой он тебе, на хрен, монстр? Он же в натуре вор! На себя посмотри, белый ты наш и пушистый…

— А ну-ка че![68] — вспомнил прошлое Фраерман. Вздохнул и требовательно посмотрел на Мгиви. — А в самом деле, почему это монстр? Объясни уж, кореш.

Непоняток Матвей Иосифович не любил. А на тяжкую похмельную голову и подавно.

— Ладно, братцы, я, пожалуй, пойду… — Песцов дипломатично поднялся. — Увидимся у блиндажа.

В палатке Бьянка жадно присосалась к запотевшему бидону с квасом, невнятно поблагодарила, повернулась на другой бок и приготовилась снова заснуть.

— А у нас на кухне ЧП, — мстительно сообщил ей Песцов. — Кто-то ночью сожрал всех оставшихся раков. Прикинь? Оксана говорит, тут не иначе лохнесское чудище постаралось.

Бьянка чуть повернула голову и открыла один глаз.

— Тоже мне, бином Ньютона, — сонно пробормотала она. — К следам бы хоть присмотрелись. Никакая это не Несси, это оборотень из Аненербе, паршивый германский ликантроп. Вчера, если помнишь, было полнолуние. А у них, как трансформируются, аппетит знаешь какой? Вот он раков и унюхал… Теперь вот орёт. Жрать меньше надо… Не удивлюсь, если совсем брюхо порвал, эти фашисты, они ведь ни фига толком сделать не могут, одна болтовня про немецкое качество…

Голос Бьянки затих, она свернулась калачиком и натянула на ухо спальник. Снилось ей, судя по улыбке, что-то очень приятное…

За столом на кухне в это время беседовали на сходную тему.

— Почему монстр? — мрачно переспросил Мгиви, глотнул чаю и далеко, со злостью сплюнул сквозь зубы. — Да потому, что монстр он и есть! Оборотень, зверочеловек, триумф немецкой практической диплотератологии.[69] И потом… я его что, пидором назвал? Не понимаю, что это тут некоторые окрысились? Может, он по масти и вор, но по сути своей — голимый оборотень… А я с ними никак, хватит мне наших людей-леопардов. Пообщаешься — потом ночами приходить будут. Самая гнусная порода. Ну, само собой, после чёрта и шквароты…

Кондрат смотрел на него исподлобья.

— Триумф, бля, вервольф, дипло… тера… тьфу! Больно ты, братуха, умный стал, надо бы у тебя проверить… хм… — Приблуда покосился на Фраермана и не договорил. — Короче, слабо по простому-то объяснить? Для тех, кто академиев не кончал…

Мгиви улыбнулся и подмигнул, гася возникшее было напряжение.

— Если по-простому, — проговорил он, — рулила этот твой смесь бульдога с носорогом. Гибрид, пальцем деланный. Генно-модифицированный продукт, понимаешь?

— А-а, — кивнул Приблуда. — Так бы сразу и говорил…

— А плодит этих гибридов, — продолжал Мгиви, — наука тератология. Причём уже очень давно, чёрт знает с каких времён. Так что в этом мире уже и не поймёшь, где нормальный человек, а где урод… Оттого, братуха, и живём вот так. По-уродски.

— Ещё одна сакральная наука древних, — скептически буркнул Наливайко. Посмотрел на Краева, тяжело вздохнул и отведал каши. — Что-то не очень я верю в искренность мадам Блаватской, авантюристка она, по-моему.[70] И вообще, на что нам эта наука, у нас Чернобыль есть. Да и без Чернобыля такие экземпляры попадаются…

А сам покосился на улёгшегося Шерхана и вспомнил сперва дауфмана Зигги, потом соседского кобеля породы московская сторожевая.[71] «А что, если действительно?..»

Краев задумчиво кивнул.

— Диплотератология, — проговорил он. — Древние греки унаследовали её от египтян. Что-то такое припоминаю… — И вдруг, мотнув головой, ругнулся: — Чёрт!

Побелевшая Варенцова чуть не выронила поварёшку, но Олег ничего не заметил. Ему — причём не в первый уже раз — показалось, будто неведомый канал подсоединил его память к компьютеру. Огромному, несусветно мощному и под завязку набитому информацией решительно обо всём. Стоило даже неосознанно послать ему запрос — и поток данных едва не отправил Краева в глубокий нокаут. Страшные египетские зверолюди явили ему свою суть, Сфинкс и Химера открыли бережно хранимые тайны, а Сирин, Алконост, Гриф-птица и Гамаюн[72] сели, казалось, прямо на плечо… В мозгу улёгся опыт восточных магов, египетских жрецов, Агриппы, Парацельса, Сен-Жермена, Калиостро, великих знающих и посвящённых всех времён[73] — вплоть до Уотсона с Криком, открывших структуру ДНК, и дальше, дальше, по восходящей спирали, к тонким полям, информационному взаимодействию и волновой генетике с её удивительным обоснованием многих древних воззрений…[74]

Поняв, что происходило, Олег исполнился лихости и мысленно вопросил: «А дальше? Дальше что будет?..»

Ноосфера ехидно промолчала. «А дальше, — ответил сам себе Краев, — будет то знание и то будущее, которое создадим мы…»

— Раствор!.. — надрывно звучало неподалёку. Вот так. Высокие вибрации, Сцилла, Харибда, Тифон с Минотавром, прошлое, будущее… И немецкий водитель-вервольф, снова принявшийся вопить дурным голосом.

— Раствор, герр штандартенфюрер! Битте, битте… Краев потёр лоб, смущённо улыбнулся и наконец-то заметил тревогу в глазах Варенцовой.

— Пойду крышу ему подклею, пока напрочь не съехала, — сказал он и поднялся. — Только без меня к блиндажу не уходите! Я быстро…

Арийцы. Чудовища в тумане

— Вольно, штурмбанфюрер, вольно. Вы свободны, — небрежно махнул рукой Эрик фон Кройц. — Возвращайтесь на базу, отдыхайте перед трансформацией… — И предупредил: — Только не вздумайте позариться на праздничный обед этих русских! Пища, добытая не без магии низших рас, может вам повредить… А мы пока, — тут он оглянулся на спутницу, — навесим здесь магический замок, чтобы защитить историю от глумления…

— Хватит уже и того, что написали её так называемые победители. — Фрау Эльза отпустила Зигфрида на длинный поводок. — Итак, приступим. Ты, надеюсь, не забыл Третье заклинание Альберта Великого?[75]

Обретая предельную концентрацию, она менялась на глазах. Зрачки сузились, щёки побледнели, голос стал вибрирующим, раскатистым и низким. Ни дать ни взять древняя прорицательница, готовящаяся к беседе с Богами.

— Конечно помню! — Эрик повёл плечами, расправляя суставы, но тут же отвлёкся, прислушался и неожиданно улыбнулся. — Ишь, птицы распелись… А помнишь, дорогая, тех Соловьёв в парке у твоего замка? И беседку в зарослях акации у пруда… И ту благословенную лунную ночь, когда ты в первый раз…

Он улыбался, его глаза в полном смысле слова смотрели сквозь время и, кажется, готовы были увлажниться. Вот он, германский романтизм, воспетый поэтами.

Суровая прорицательница сперва нахмурилась, но затем улыбнулась в ответ.

— О да… да, конечно же помню, — тихо проговорила она. — Вишни были одеты в кружева… А ты, Эрик, пришёл ко мне в белом камзоле с бранденбурами,[76] при парадной шпаге и…

Она не договорила. Поводок натянулся так резко, что фрау Киндерманн чуть не потеряла равновесие.

— Зигги, что за…

Продолжая судорожно вырываться, дауфман поджал хвост и завыл. Это был вой обречённой души, низвергающейся в адскую бездну. Хозяева завертели головами, силясь понять, что могло до такой степени напугать кобеля, и почувствовали, как души начала стискивать незримая ледяная рука. Ужас, взявшийся неизвестно откуда, гнал прочь все слова, мысли, желания.

«Бежать!» — одновременно поняли все трое арийцев. Куда бежать и от чего, оставалось по-прежнему неизвестно. Сомнению не подлежало лишь то, что оставаться на прежнем месте было смерти подобно.

Храбрый Зигфрид отчаянно завертелся на поводке и, прижав уши, рванул прочь, увлекая за собой Эльзу и Эрика. Да те и не пытались его удержать.

— О, майн готт!..

Нежные краски белой ночи сменились для них кромешной чернотой, птицы зловеще умолкли. Беглецы даже не пытались хотя бы приблизительно определить направление, в котором увлекал их Зигги. Перестало существовать даже время, осознание ограничивалось лишь очередным прыжком — то сквозь хлёсткую путаницу ветвей, то по глине, то сквозь чавкающую топь…

Наконец хватка ужаса немного ослабла, время и пространство соединились в континуум, окружающий мир начал заново обретать звуки, запахи и цвета.

— О, майн либер готт! — Учёный секретарь кое-как перевёл дух и начал оглядываться по сторонам. — Что это было? Куда нас занесло?..

— Не удивлюсь, если прямиком в ад. — Фрау Эльза обессиленно привалилась к чешуйчатому стволу и вполне по-мужски высморкалась в два пальца, потом вытерла подбородок, залитый слюной, точно у биатлонистки на олимпийском финише. И невольно понизила голое. — Не удивлюсь, если прямо к ледяной реке, несущей мечи и кинжалы…[77]

Действительно, место, куда занесла их нелёгкая, глаз вовсе не радовало. Здоровенные хвощи, гигантские стволы, возносящиеся сквозь туман, папоротники в два человеческих роста… Эльза поймала себя на том, что уже озирается со смутной мыслью о динозаврах. А воздух! Куда подевалась северная прохлада, напоённая ароматом багульника? Воздух был душный, влажный, с густыми токами ни на что не похожих запахов.

— Да, ни сосен, ни ландышей, — мрачно согласился Отто. — А это что? Неужели женьшень?..

Как следует удивиться он не успел. Где-то за хвощами вдруг плеснуло так, словно в торфяное озеро погружался «Титаник», и прозвучал чудовищный рёв. Говорят, так звучал пароходный гудок, ох, не зря называвшийся «тифоном»… Несчастный дауфман не выдержал — снова рванул неизвестно куда, да так резко, что на сей раз фрау Эльза не успела перехватить поводок.

— Зигги… о, холера! — встрепенулась арийка и явила себя истинной собачницей, для которой важнее всего благополучие питомца. Остальное, в том числе даже собственная безопасность, — потом, потом! — Эрик, прибор у тебя?..

Фон Кройц кивнул и проворно вытащил приёмный пульт от Зигфридова радиофицированного ошейника. Он был готов к тому, что GPS не сработает — ему ли было не знать, что за чудеса творились порой на этих болотах… К его удивлению, сигнал был чётким и ясным.

— Дорогая, — повернулся он к Эльзе, — нам сюда…

— Зигги!.. — на всякий случай громко позвала она.

Ответа не последовало…

И они снова зашагали по ненадёжному, влажно чавкающему мху, вдоль края чёрных разливов. Скоро в зарослях папоротников обнаружилась просека. И не какая-нибудь лесовозная дорога. Скорее уж здесь прошла танковая колонна. Да ещё и проволокла за собой нечто уже запредельно громадное. Ракету-носитель для полёта на Марс.

— Ох, эта жара… — вытер обильный пот Эрик. Глянул очередной раз на прибор и даже остановился. — Шайзе! Ничего не понимаю! Где сигнал?

— Зигги, малыш!.. — Было видно, что Эльза успела воочию представить себе дауфмана, гибнущего в трясине. — Где последняя точка?

Эрик раскрыл было рот, но тут где-то впереди и совсем рядом снова взревело. Львиный рык, разносящийся над саванной на километры, по сравнению с этим рёвом сошёл бы за мяуканье котёнка.

Бывший штандартенфюрер побледнел и принялся вертеть прибор, как крыловская мартышка — очки. Эльза молча вытащила нож, нехорошо оскалилась и тихо, точно пантера на охоте, пошла в направлении звука. Фон Кройцу не оставалось ничего, как послушно следовать за нею. Скоро могучие папоротники сменились зарослями хвощей и навстречу потянуло зловонием тухлых яиц, да таким, словно впереди истекал из недр весь сероводород планеты.

— Нет, по-моему, нам не туда… — пытаясь дышать через рукав, робко пожаловался Отто…

А в следующий миг они с Эльзой одновременно замерли, превратившись в два соляных столпа.

И было отчего!

Впереди курилась тёплым паром исполинская смердящая лужа. А на мшистом берегу, видимо наслаждаясь ароматом, мирно возлежал дракон. Самый настоящий дракон. Не совсем как у китайцев на халатах, но всё же с крыльями, с лапами и с хвостом. Толщиной с мусорное пухто. И при длинной всклокоченной бороде, что, в общем-то, придавало ему вид вовсе не злой. Скорее — ленивый такой, вальяжный…

— Майн готт… — шепотом выдавил Эрик и сразу сделался уже в плечах. Покосился на прибор и неожиданно констатировал: — Есть сигнал, только слабый… совсем рядом… Ничего не пойму…

— Думпкопф! — яростно закричала Эльза, и в глазах её вспыхнули жуткие огни. — Эта ползучая тварь только что сожрала его! Зигга! Мой малыш!.. — И, держа нож наготове, она с бешенством настоящего берсерка двинулась прямо к чудовищу. — А не подавишься, гадина?..

— Что? Зигфрида? Сожрал?.. — Эрик метнулся следом, догнал подругу, придержал, заслонил. — Стой, любимая, оставь это мне…

В руках у него сам собой возник автомат. Вскинулось хищное дуло, палец привычно надавил на крючок…

Проверенное оружие наотрез отказалось стрелять.

Дракон фыркнул, тряхнул бородой и принялся свиваться в кольца, устраиваясь поудобнее. Отто дёргал и дёргал затвор, и в конце концов резкие металлические звуки потревожили ящера. Он неторопливо опустил в воду хвост и ударил им, как кнутом. Небрежно, с ленцой, словно отмахиваясь от мухи…

Озёрная вода поднялась смрадной стеной, плеснула на берег, отшвырнула арийцев и бросила их лицами в мох. Пропитанный, как и всё кругом, запахом застарелой тухлятины…

А вот это — швырять в вонючую грязь рыцаря и его даму — никому не было рекомендовано делать. Эльза и Эрик отреагировали на оскорбление одинаково. Фон Кройц, вскочив, сдёрнул с пояса амулет, чью силу древние книги описывали в превосходных степенях. Эльза встала в боевую позицию, сделала глубокий вдох, зашипела сквозь зубы и с силой простёрла руки вперёд…

Против всех ожиданий магическая атака подействовала на дракона, точно красный плащ на быка. С рыком, от которого по озерку прошла рябь, ящер вскочил и, впечатывая в хлюпающий мох когтистые лапы, двинулся прямо к арийцам. Куда делось всё его благодушие! Борода встала дыбом, жуткая пасть оскалилась, между рогами красным треугольником надулся гребень. Машина для убийства приближалась неумолимо и… до чего же быстро…

Двое немцев не стали тратить время на повторение бесполезной попытки. Живо повернулись и бросились в хвощи, надеясь среди них затеряться. Увы, ящер, сбежавший со съёмок Стивена Спилберга, знал свой «лесопарк Юрского периода» гораздо лучше, чем его жертвы. Хвощи, выглядевшие спасительными, скоро начали редеть, моховой ковёр закачался под ногами и стал совсем зыбким. Туман не очень-то позволял разглядеть, что делалось впереди, но было ясно, что там ждала смерть. Дракон уверенно гнал двоих людей в болотную мышеловку.

— Дьявол. — Провалившись почти по колено, Эльза наконец поняла, что отступать сделалось некуда. — Хватит, — на удивление спокойно сказала она. — Подыхать, так уж с музыкой.

Между прочим, похоронный марш написал в своё время не только Шопен. Есть он и у Вагнера. Величественный, прекрасный и грозный, он звучит в сцене из оперы, когда герои уносят тело павшего Зигфрида.

Отто кивнул и перехватил автомат за ствол — не желаешь стрелять, поработай дубинкой. Он сказал:

— А вот и первая скрипка…

— А вот и вторая! — Эльза выхватила нож, прищурила глаза-бритвы, и двое арийцев пошли навстречу дракону. Это было мужество отчаявшихся людей, собиравшихся дорого продать свои жизни. И отлично понимавших, что эти самые жизни сейчас не стоили и гроша. Что такое дубинка и нож против дракона?..

Чудовище уже примеривалось, с кого начинать ужин, когда из травяных зарослей неспешно вышел человек. Невысокий, в штормовке, с корзиной на сгибе руки… Напоминавший то ли геолога с плаката эпохи развитого социализма, то ли жителя Севера, которого любили рядом с этим геологом изображать…

Он махнул рукой и что-то крикнул, и дракон сперва обернулся на голос, а потом притих, точно послушная овчарка, которую хозяин отозвал посередине атаки (уж в этом Эльза толк понимала). В глазах потух кровавый блеск, гребень между рогами опал, машина для убийства превратилась в безобидную куклу из съёмочного реквизита. Вот она развернулась — и мирно поползла в сторону любимой лужи, чтобы улечься на боковую.

— Готт мит унс,[78] — облегчённо вздохнули арийцы, опустили оружие и направились к своему спасителю, однако на полдороге остановились.

— Катцендрейк! — вырвалось у Эльзы. — Не может быть!

Перед ними стоял Змеиный Лама, человек, которого они искали столько лет. Стоял и ухмылялся… предатель.

— Здравствуйте, коллеги, — поднял он руку в жесте доброй воли и мира. — Воистину жизнь — очень странная штука…

— Странная чем? — угрюмо ответила Эльза. — Тем, что ещё не всех иуд развешали по осинам?

Впрочем, настоящей злобы в её голосе не было. Наверное, слишком много минуло лет. Да и жизнь им с Эриком этот отступник спас очень по-настоящему.

— Странность жизни в том, что я забрался в эту глушь, желая спрятаться от вас, — рассмеялся Змеиный Лама. — И вот, извольте, встреча на Эльбе… Кстати, — он сделался серьёзен, — вам обоим следует принять ванну, причём как можно быстрее. Здешняя грязь, высыхая, образует плотную корку… Тринаги таким манером чистят шкуру от паразитов, ну а с вас минут через сорок эта корка сойдёт вместе с кожей… В общем, прошу ко мне.

Он говорил очень будничным тоном, не оставлявшим места сомнениям. Арийцы физически ощутили тиканье незримых часов: тридцать девять минут пятьдесят девять секунд… тридцать девять минут пятьдесят восемь секунд…

— Идём, дорогая, — шагнул вперёд Эрик.

Эльза, однако, осталась стоять, лишь косо посмотрела на ламу.

— Вы сказали, тринаги? Но, по-моему, мы видели дракона. И притом такого послушного…