— Кое-что нашли! Ваш конспиролог оказался прав! Во всем прав! Непосредственно!
13
Бесконечность
Загадочный Юрик со странными глазами проводил меня через двор во флигель над гаражами. Когда они уезжали, я сам слышал, как «кардинал» велел ему проводить меня в «гостевую». Не похоже, что в этом флигеле принимали они своих гостей. Узкий коридор с выкрашенными «слоновкой» стенами хотя и выглядел чистенько, опрятно, но скорее напоминал коридор какого-то общежития. Узкие лампы дневного света, белые двери налево и направо, титан-кипятильник на табуретке в торце коридора у глухой стены.
Юрик открыл среднюю дверь направо, распахнул ее передо мной.
— Сюда, пожалуйста.
Он сказал это вежливо, но по его тону я понял, что флигель этот — даже не общежитие, а тюрьма. Их собственная, частная, маленькая тюрьма. Но мне уже было все равно. Я так устал за эти кошмарные дни, за эти бессонные ночи, что, увидев за дверью застеленную койку, я, как усталый конь в конюшню, тупо шагнул в свою камеру.
Юрик включил свет. И я увидел, что комната эта если и была камерой, то довольно комфортной. Мрачно чернел в углу экран телевизора, в другом углу белел холодильник. Я опустился на койку и ждал, когда Юрик уйдет. Но он все стоял в дверях. Я поднял голову и увидел его презрительную улыбку. Я не понял, за что он меня так презирает.
— Выпить хотите? — спросил он многозначительно.
И тогда я понял за что. Пересиливая дремоту, я сказал:
— Конечно, родной! Конечно!
Нужно было держать репутацию, несмотря на одолевавший меня сон. Юрик прошел в угол и щелкнул дверцей холодильника. Он выставил на маленький столик у кровати начатую бутылку «Смирновской», открытую банку лосося в собственном соку и картонный пакет апельсинового сока. Из узкого шкафчика у дверей достал два фужера, вилку и черствую горбушку хлеба.
— Завтрак туриста, — сказал я ему.
Он, кажется, обиделся.
— Извините. Уже очень поздно. На кухне никого. Горячего ничего не могу предложить.
Я подсел к столу и набулькал в фужер граммов сто.
— Твое здоровье, родной. Иди отдыхай. Я тебя не задерживаю.
Но он не ушел, он смотрел на меня с еще большим презрением. Тогда я выпил и занюхал черствой горбушкой. Юрик сморщился за меня. А когда я, выдохнув, воспрянул чуть-чуть духом, Юрик тоже расслабился, будто сам проглотил эти сто грамм. Он мне сказал уже мягче:
— Бежать отсюда не советую. Вокруг дачи проволока под током. По гостям охрана стреляет без предупреждения.
Тут я понял окончательно, в какую «гостевую» попал. Юрик внимательно убедился в том, что я все хорошо понял, и сказал напоследок:
— Я вас предупредил. Отдыхайте. Вас позовут.
Мягко стукнула за ним дверь, и ключ в замке повернулся два раза.
Я хотел заорать, броситься на дверь, заколотить в нее кулаками, но сил во мне больше не было. Спиной я упал на кровать. Помню — последнее, что подумал, засыпая: «А что они сделали с предыдущим гостем\"? Недопитую водку которого я тоже не допил… И кто он?»
Странные меня посещают в похмелье сны… Цветные, объемные, до ужаса реальные. Проснешься среди ночи, мокрый как мышь, а перед тобой все стоит очень конкретное, но незнакомое лицо и, не мигая, глядит на тебя… Нехорошо станет, тоскливо, беспокойно… В этот раз мне кошмары не снились. Мне снился старый детский сон…
С раннего детства мне снится, что я стою у реки на равнинном ее берегу и гляжу на тот, высокий, обрывистый берег. За моей спиной заходит солнце, а тот высокий освещен его оранжевым светом. Как через светофильтр вижу я на том берегу сине-зеленый лес вдали, над обрывом дома с голубыми ставнями, низкие скамеечки у высоких закрытых ворот. В стеклах домов отражается заходящее солнце. Из труб идет веселый дымок. Улица пуста — ни души. Только из-за заборов свисает пышная махровая сирень. Я чувствую ее запах даже через реку… Но главное в моем сне не эта цветная картина, а ощущение… Ни с чем не сравнимое ощущение дома! Я знаю, нет… я каждой клеточкой своего существа чувствую — там мой дом… Но через реку мне самому не перебраться. А на том берегу — ни души. Узкие просмоленные челны вытащены носами на берег. Надо крикнуть, позвать кого-нибудь. Но я не кричу… Я стою и смотрю на тот берег. И не могу наглядеться. Я знаю — я там буду. Обязательно… Еще дотемна… И я стою и смотрю… Спокойно на душе. Потому что я уже дома… Хотя я и на другом берегу…
Но в этот раз покой мой скоро кончился… Солнце за спиной садилось все ниже и ниже, а на улице никто не появлялся. И веселый дымок уже растаял над трубами… В окнах по очереди загорались дрожащие огоньки… Тревожно залаяли собаки за закрытыми воротами… Над рекой поползли серые клочья тумана…
Над дальним лесом выкатился сверкающий ножик месяца… За моей спиной сгущался мрак. Я не оборачивался, но слышал, как он дышит в спину совсем уже рядом. Плотный безмолвный мрак прижимал меня к реке… Я вошел в реку по колено, а он все наступал на меня сзади, наваливался на плечи, дышал в затылок… С замиранием сердца я решился плыть… На том берегу у челнов я увидел темный силуэт женщины. Она махала мне рукой и звала меня, как звала когда-то бабушка, ласково, протяжно:
Я бросился в воду и поплыл. Течение в реке было сильное, коварное. Меня относило от дома. А женщина все звала меня:
Очнулся я на крутом речном берегу. Домов с голубыми ставнями на нем не было. Была заросшая травой поляна. Посреди поляны стояло мощное, высокое дерево. Я сидел под деревом, прислонившись к нему спиной. Я чувствовал его тепло. Аж спину покалывало. Тихая музыка звенела в моих ушах. Я знал, что это музыка дерева. Я поднял глаза и сквозь ажурную низкую листву увидел звезды. Они висели на ветках, как яблоки, а крона дерева сливалась в ночном небе с перевернутой кроной Млечного Пути… Резная листва свивалась над моей головой в лунные цепи. И по этим цепям от верхушки дерева ко мне спустился рыжий огромный, сытый кот. Кот оправил когти о кору, облизнулся и присел рядом.
— Мур-р… Как дела, ёк макар-ёк?
Я узнал его. И извинился перед ним:
— Извини, Леня. Если бы я не запер тебя в чулане, я был бы уже далеко…
— Ты и так далеко, Славик,— сказал Котяра,— очень далеко…
«Бу-ух!» — раздался над лесом раскатистый выстрел. Я вздрогнул. А Котяра потерся о мое колено пушистой щекой. И я успокоился. Как от ветра, зашумел лес, а сверху, с верхушки дерева, зазвучала песня. Тревожная и дрожащая. Я поднял голову. На толстой ветке, как на перилах, в лунном свете сидела девушка, подстриженная под мальчика. Девушка смотрела за реку перламутровыми глазами и пела голосом Патриссии Каас:
Я понял, что эта песня обо мне…
Я уже хотел встать и успокоить ее, но Котяра задержал меня мощной лапой. Я поглядел наверх и замер. Из-под ее короткой юбки с дерева свисал перламутровый русалочий хвост. Красивый хвост переливался в лунном свете…
«Бу-ух!» — грохнул за деревом еще один выстрел, и лесное эхо пошло его раскатывать по чащобам.
— Смотри! — показал мне Котяра лапой за дерево.
Я обернулся и увидел, как под луной к лесу под ручку уходили профессор с белокурым красавцем Жориком. Месье Леон говорил ему что-то возбужденно. А Жорик смеялся нежным баритоном.
— Иди за мной,— поманил меня Котяра лапой и стал обходить мощное дерево слева, подняв хвост трубой.
Я хотел встать, но сил не было, и я пополз за котом на четвереньках. С той стороны дерева тоже сидел человек в коричневом старинном сюртуке. Я чуть не уткнулся лицом в его заштопанный локоть. Котяра потерся мордой о его колено и сказал тихо:
— Второй после Есенина… Люблю…
Человек сидел, откинув курчавую голову на теплую кору. Он, выставив локоть, прижимал ладонью кровавую рану на животе. Между пальцами стекала на траву темно-алая кровь. В другой откинутой руке еще дымился курковый пистолет. Он посмотрел на меня голубыми злыми глазами и стал сбивчиво говорить по-французски.
Когда он закончил, я, собрав все свои познания, смог ответить ему только:
— Не компроне, месье.
Он опять зло посмотрел на меня, показал пистолетом в сторону уходящей к лесу пары и заговорил отрывисто:
— Это невозможно, наконец!… Я же попал в него! [Parole?] d\'honneur!… А он уходит как ни в чем не бывало… Уходит каждый раз! Когда же разрушится наконец этот conspiration de silence!… Я больше не могу это выносить!… Надо объяснить этим господам! Оъяснить coute gue coute, что они нечисто играют! Сделайте хоть что-нибудь! Я уже не могу. Я устал, наконец… Voila tout…
Он откинулся головой на теплую кору, закрыл глаза и замолчал. А я все смотрел на его заштопанный локоть, на бахрому его износившегося воротника…
Проснулся я от выстрелов. «Бах-бах»,— дуплетом стукнули два выстрела. Я открыл глаза и не понял, где я нахожусь. Я лежал нераздетый, в кроссовках, на чужой, пахнувшей хлоркой койке. Над моей головой на покрашенной «слоновкой» стене сиял великолепный солнечный луч. Мрачная желтоватая стена завидовала его золотому великолепию.
В сиянии луча на мрачной стене чернела царапина волнистой линией, какой математики обозначают бесконечность… Если бы я знал тогда, что в моих руках уже находится ключ ко всей этой кошмарной истории! Но я тогда не обратил внимания на царапину (хотя хорошо запомнил ее), я тогда вообше не понимал, где я нахожусь… Я перевернулся на другой бок — увидел начатую бутылку на столе и все вспомнил.
Я подошел к окну. Пряма под моим окном у ворот гаража я увидел голубую крышу машины. Проснулся я не от выстрелов — кто-то подъехал на машине к гаражу и вышел из нее. Как выстрелы, бухнули две закрывавшиеся дверцы. Я поискал глазами того, кто приехал, и увидел ее. Она была в светлых джинсах и в белой маечке. Я поискал глазами того, с кем она приехала, и не нашел никого. В руках она держала большую сумку. Я догадался, что приехала она одна. Просто сумка лежала на соседнем сиденье. Поэтому и было два «выстрела». Сначала она вышла сама и закрыла дверь за собой, потом вынула сумку и опять закрыла.
Она сказала кому-то невидимому в гараже:
— Не ставьте машину. Я сейчас уеду. Только сумку положу.
И пошла по асфальтовой дорожке к дому, склонившись на один бок. Тяжелая, видно, была сумка. И важная — никому ее донести она не доверила.
Внизу из гаража вышел человек в синем комбинезоне и бейсбольной шапке с большим козырьком. Он поглядел ей вслед, покачал головой и захлопнул ворота гаража. Он опять посмотрел ей вслед (она уже поднималась на крыльцо), зачем-то стукнул от души ногой по колесу машины и, насвистывая, пошел за угол флигеля.
Я вернулся к столу. Который был час, я не знал. Но, очевидно, уже поздний. Она уже успела побывать у «Белосельских», вернуться, переодеться и уже съездить куда-то за сумкой. Времени уже было много. А за мной не приходили. Я подошел к двери, послушал коридор. Там было абсолютно тихо. Будто вымерло все.
Я вернулся к столу. На нем все было как ночью. И завтрака мне не принесли. Будто забыли про меня. А может, действительно забыли? Откуда мне знать, что могло произойти у «Белосельских». Может, там случилось такое, что им теперь вообще не до меня.
Я и не заметил, как машинально налил себе в фужер. Задумавшись, налил чуть-чуть. Если завтрака не принесли, если обо мне забыли… Я выпил и закусил лососем. Стало веселей…
Потом, когда я вспоминал всю эту авантюру, я не верил себе. Честное слово, не верил, что я на такое способен. Тут, конечно, сыграл свою роль и этот глоток (но небольшую роль), и то, что меня забыли, и больше всего она! Самое главное, конечно, она.
Расскажу по порядку. По разделениям, так сказать. «Делай-раз, делай-два». Я выглянул в окно. Двор был абсолютно пуст. Потом я узнал, что было время обеда. Я сначала удивился, что в этой частной тюрьме не догадались поставить на окна решетки, но потом вспомнил слова Юрика: «По гостям охрана стреляет без предупреждения» — и успокоился.
Через окно по узкому карнизу я дошел до водосточной трубы, по ней спустился к гаражу. Вокруг не было ни души. Я поискал на земле какую-нибудь железяку потяжелей, но не нашел. От крыльца я услышал ее голос, а в кармане обнаружил свой ригельный ключ. И опять успокоился.
На мое счастье задняя дверь была открыта. Да и зачем в своем частном владении их закрывать? Где стреляют без предупреждения. Я нырнул под сиденье, скрючился и затих. Я слышал, как стучат ее каблучки по асфальту. Почему-то я знал, нет, я был просто уверен, что она не подведет. Ведь она королева!
Она села за руль и бросила рядом с собой сумочку. Маленькую черную сумочку. Я лежал, скрючившись, за ее сиденьем и видел.
Машина завелась сразу, бесшумно, еще не успела остыть. Задом она отъехала от гаража, развернулась. Тут наступил мой черед. Я сел за ее спиной и приставил ригельный ключ в выемку между скулой и шеей. Я чувствовал, как она вздрогнула. Я боялся, что она заорет. Но она молчала. Только искала меня глазами в зеркале заднего вида. И остановила машину.
Я сказал:
— Люда, не делай глупостей.
Она сглотнула. Я чувствовал ключом, как она сглотнула.
— А разве я похожа на человека, который делает глупости?
— Вперед, Людочка. Только вперед.
Она поморщилась.
— От тебя пахнет как от кота. Вонючей рыбой.
— Вперед, Людочка, — умолял я ее.
— Не горячись, советник, — сказала она. — И не дави так ножом. Мне больно.
Мы поехали к воротам.
— Извини, — я хотел убрать ключ, но чуть надавил специально. — Будет еще больней, если сделаешь глупость.
Она прибавила газу.
— Убери нож. Я и так тебя вывезу.
Но я ей не поверил.
— Потерпи чуть-чуть… Еще чуть-чуть.
Мы подлетели к воротам, она тормознула. Ворота не открывались. Она нажала на сигнал и крикнула в окно:
— Скорей! Я опаздываю!
Дожевывая на ходу что-то, выскочил из будки камуфляжный охранник, помогал расходиться воротам. Электромотору помогал.
— Отлично, — сказала она ему. — Бай-бай.
И охранник расцвел. И он понимал, что перед ним королева.
— Ну,вот, а ты боялась,— это она сказала мне, когда мы выехали.
Она затормозила только у выезда на проспект.
— Убери нож, советник. Больно же…
Я и не заметил, что так и держал ригельный ключ у ее горла, у синей жилочки под скулой. Я убрал ключ, а на горле осталась розовая вмятина. Она потерла себе шею.
— Ты бандит, а не советник. Такой же, как он, бандит. И советник у него с ножом!
— Это не нож, — оправдывался я. — Это ключ от моей квартиры.
— Ну да? — не поверила она. — Покажи.
Я вложил в ее протянутую руку ключ. Она повертела его в руках.
— Ты не советник, а аферист… Кстати, ты действительно ничего не знал про бумаги в стульях?
— Как тебе сказать…
— Так и скажи.
— Что они там, конечно, не знал. Но что они должны быть — чувствовал.
— Слушай, — сказала она. — Садись рядом со мной. А то так неудобно разговаривать.
— Спасибо, — поблагодарил я. — Большое тебе спасибо. Дальше я сам. Я очень опаздываю.
— И домой не заедешь?
— Зачем?
— Переодеться хотя бы. Нельзя в такую жару ходить таким чучелом. Будто на лыжах собрался.
Она смеялась, а я ей объяснил:
— Меня хватиться могут. Домой мне нельзя.
— Ты же со мной! — сказала она. — Со мной ничего не бойся. — Она хлопнула по сиденью с сумочкой. — Садись. Я до дома тебя довезу. Хоть переоденешься. На человека станешь похож. и я к ней пересел. О чем мы с ней говорили дорогой, я уже плохо помню. Я смотрел на нее. А она на дорогу. Когда мы перелетели Троицкий мост, она спросила:
— Дальше куда?
— На Мойку.
По Марсову полю мимо желтых казарм лейб-гвардии Павловского полка мы вылетели на Мойку у Михайловского сада и встали под светофором. Она спросила небрежно:
— А дом какой?
Я назвал ей номер дома. Она подкатила как раз на то место, где вчера вечером стоял ее черный джип. Я сказал ей:
— Большое тебе спасибо, Люда.
— Пожалуйста, Ивасик, — ответила она.
Я удивился, откуда она знает, что я Ивасик. Может, это Константин ей сказал.
— Не узнал меня, Ивасик. Нехорошо свою первую любовь не узнавать.
На меня смотрели светло-серые, перламутровые глаза… Она взяла меня за подбородок, приподняла голову, всмотрелась.
— А глазки-то у тебя прежние, Ивасик…
Это она мне про «глазки» сказала!
— Значит, ты так на Мойке-помойке и живешь?
— Так и живу… Слушай, когда ты меня узнала?
Она, извиняясь, развела руками.
— Только когда ты номер дома назвал.
— Ты мой дом помнишь?
— А как же! Самое яркое воспоминание детства. Наши бабушки у вашей парадной всегда прощались. Вот здесь, — она показала на парадную. — Только у вас здесь теперь все по-другому.
— Теперь тут крутые люди живут.
Она сбоку прищурилась на меня.
— Значит ты теперь — «крутой Ивасик»?
— Я — нет.
Она засмеялась.
— Ты чучело… Бабушка жива?
— Умерла… Давно.
— С кем же ты живешь, Ивасик?
— Один.
Она закрыла окно электроподъемником, вынула ключи из гнезда.
— Идем к тебе. — Она почувствовала, как я вздрогнул, улыбнулась и объяснила: — Хочу из твоего окна на Мойку-помойку взглянуть. Долго мне вид из вашего окна снился.
— Ты разве у нас дома была?
— А как же! — обиделась она. — Два раза. На елке. Неужели не помнишь?
— Не помню, — расстроился я.
— Первую любовь не помнишь! Нехорошо, Ивасик! Вылезай!
Она хотела идти в «крутую» парадную, но я взял ее за руку.
— Мне теперь не туда. Я теперь со двора. Под арку.
По дороге мне пришлось объяснить, почему я теперь живу со двора. А почему от меня ушла жена, я так и не смог объяснить.
Но она и так все поняла.
— Ты чучело, Ивасик.
Квартирку мою она оценила, поджав губы и покачав головой. Но, подойдя к окну, замерла, опершись на подоконник. Ярко сияли кресты на первом, по-настоящему летнем солнце.
— Ты пока переодевайся, Ивасик, — бросила она через плечо.
Я достал из шкафа летние брюки и рубашку «сафари» и пошел переодеваться в ванную. Увидев свою помятую морду в зеркале, я обалдел. За два дня она поросла рыжеватой щетиной. Не модной, как у ее небритого мальчика, а наглой, похмельной. Все стало понятным — я действительно был для нее неудачником и чучелом. А я-то думал, что она так мило шутит.
Я тщательно выбрился, наодеколонился «Олд Спайсом», переоделся и небрежно вошел в комнату. Ее в комнате не было.
— Я здесь, Ивасик, — крикнула она из кухни. — Где у тебя кофе? Не могу найти.
— У меня нет кофе. — извинился я, входя на кухню.
Она стояла спиной ко мне у стола, в руке держала чашку.
— Не обманывай, Ивасик. В чашках кофейная гуща. Я понимаю, ты торопишься. Но я не могу без кофе. Я — кофейный алкаш. Чашечку кофе, Ивасик, и я за это подброшу тебя куда прикажешь. Кофе или жизнь, Ивасик!
Она обернулась ко мне и всплеснула руками:
— Господи! Ален Делон! Который не пьет одеколон. А ты, кажется, целую бутылку одеколона выдул. Так от тебя разит!
— Извини.
— А на ногах-то что? Господи! — она сморщилась на мои кроссовки. — Сейчас же переодень!
— А что? — не понял я.
— Правильно от тебя ушла жена. Ты к тому же жлоб, Ивасик. Никакого вкуса! Надень сейчас же хорошие летние туфли!
— Хорошие? Летние? — задумался я.
— Какие-нибудь! Только не этот ужас! Уйди! Не могу на твои ноги смотреть!
В прихожей я нашел какие-то давно забытые замшевые туфли, носить которые я стеснялся. Когда я снова вошел на кухню, она презрительно усмехнулась:
— Ты даешь, Ивасик. Ведь есть же у тебя нормальная обувь. А ты какой-то ужас носишь. Не хочешь из стада выделяться. Ты человек стада, Ивасик?
Эту тему было бесполезно развивать. Я открыл все шкафчики на кухне:
— Видишь, Люда, — кофе у меня нет.
Она опять подняла со стола вчерашнюю чашку.
— А это что?
— А это мы вчера с Костей пили. Он кофе с собой принес. И унес.
— Тоже кофейный алкаш, — усмехнулась она. — Это я его научила кофе пить. Вместо водки. До меня он любил злоупотребить. Но я его отучила… Ну, а чай хоть у тебя есть?
— Кажется, есть…
— Ты совсем без жены опустился, — пожалела она меня. — Посмотри на Костика. Аккуратен, выбрит, собран… Будто я и не уходила от него.
Чайник уже свистел на плите. Она сама нашла пачку чая, по всем правилам заварила его в заварном чайнич— ке и присела к столу подождать, пока он заварится. И я присел напротив нее.
Мы не виделись с ней тридцать лет! Страшно подумать! С детства не виделись. Кто мы были тогда? Два каких-то меховых неподвижных комочка, закутанных в шубы, обвязанных шарфами. А через тридцать лет встретились — будто не расставались. Мы же не были людьми тогда в полном смысле этого слова. Просто два комочка, два зародыша взрослого человека… И вот мы встретились, а между нами осталась та, родившаяся в темном зимнем снежном саду, связь… Что это такое? Неужели это и есть «бесконечность»?
— А к чаю-то у тебя есть что-нибудь, Ивасик?
Я ответил не сразу:
— Булки нет. Там в чулане варенье малиновое…
Я хотел встать, но она меня опередила.
— Я сама! Хочу сама ваш чулан посмотреть! Он же мне тоже снился!
Я оторопел.
— А чулан-то откуда ты знаешь?
— Да ты что, Ивасик, — захохотала она. — Неужели не помнишь, как твой дедушка запер меня в этот чулан, за то что я с елки какую-то стеклянную висюльку разбила? Неужели не помнишь?
И этого я не помнил. Она погремела в темном чулане банками. Потом там замерла. И вышла из чулана на цыпочках с банкой варенья в руках. Спросила шепотом:
— Кто там у тебя за стенкой живет?
Я хотел ответить, но она прижала палец к губам:
— Тихо!
И я ответил шепотом:
— Черт его знает. Жена ту часть квартиры каким-то иностранцам продала. Но сами они, по-моему, не живут. Сдают ее кому-то.
Она взяла заварной чайник полотенцем, кивнула мне на шкафчик с чашками, прошептала в ухо:
— Идем в комнату. Нас под-слу-ши-ва-ют!
В комнате мы устроились за моим письменным столом. Она деловито постучала в стенку.
— Капитальная? — и поняла, что стена капитальная.
— Да брось ты, — успокоил я ее. — Кому я нужен?
Она прищурилась.
— Запомни, Ивасик, я очень осторожная, практичная женщина. Глупостей я не говорю и не делаю. Запомни! Будь осторожен с чуланом, Ивасик! — Она подняла со стола мою рукопись. — И документы в квартире не оставляй!
— Ты стала осторожной и практичной женщиной? — улыбнулся я.
— Почему стала? Я всегда такой была.
Я пил чай с малиновым вареньем и вспоминал темные аллеи и пушистые снежинки на длинных ресницах осторожной и практичной женщины трех лет.
— Я тебя не очень задерживаю? — забеспокоилась она. — Ты же куда-то торопишься?
Когда я бежал с Каменного острова, я торопился. Я торопился в то место, где меня никто никогда не найдет. Теперь я никуда не торопился. Она меня заставила переодеться. В этом легком, летнем городском прикиде мне нечего было делать в том месте.
— Чего молчишь, Ален Делон? — она мне подмигнула. — Хочешь глотнуть одеколон?
Она взяла с подоконника свою черную сумочку, открыла ее и достала металлическую фляжку, почти такую, как у Константина, только в два раза поменьше.
Она отвинтила крышку и протянула мне флягу.
— На, глотни, Ивасик, а то на тебя противно смотреть. Глотни коньяку.
Я глотнул и протянул ей флягу обратно.
— И я глотну за тобой, — прищурилась она. — Поцелуй через флягу. Твое здоровье, моя первая любовь.
Она посмотрела на свои часики.
— Еще два слова и разбежимся. Я опаздываю. Куда тебя подвезти?
— Никуда.
— Нет, — не согласилась она. — Если ты никуда не торопишься, я подвезу тебя к офису «Возрождения». Передай Костику, что его ждут очень большие неприятности. Так и передай.
— От тебя? Неприятности?
Она покачала головой.
— Неприятности от меня кончились… Вчера… Я вчера себя очень нехорошо вела?
— Зато ты отлично выглядела, — успокоил я ее.
— Достоевщина какая-то… Смешно…— не согласилась она.— Но не сказать всего я ему не могла… Извиняться перед ним не буду. Никогда ни перед кем не извиняйся, Ивасик! — она показала на кресты.— Только в церкви! Перед Богом! Люди не достойны извинений. Ты согласен со мной, моя первая любовь?
Я думал о другом.
— От кого же тогда неприятности?
— Если б я знала, Ивасик,— задумалась она.— Вчера у «Белосельских» я кое-что услышала… И взяла штурвал на себя, — она схватила меня за руку. — Так и передай ему. Штурвал у меня. А он пусть будет очень осторожен. Очень. И ты, Ивасик. Берегись чулана своего… Берегись чулана, Ивасик…
Ее рука чуть дрожала. Я подумал тогда: уж не заболела ли эта осторожная и практичная женщина. Я так тогда подумал, честное слово. До этого я чувствовал уже, что она стоит на какой-то черте. Волнуется и ждет чего-то. А теперь, когда она шепотом, схватив меня дрожащей рукой, опять сказала про чулан, я подумал, что ей совсем не хорошо.
Она королева! Она никому не покажет этого. Но я-то чувствовал…
Она поняла мое беспокойство, встала. Надела сумочку на плечо.
— Как ты мне говорил? Вперед? Не делай глупостей? Вперед, Ивасик-телесик. А глупостей я тебе делать не дам!
И тут в дверь позвонили. Резко, длинно, настойчиво.
Мы отскочили друг от друга, будто занимались черт знает чем…
— Кто это? — спросила она шепотом.
— Не знаю, — пожал я плечами. — Некому ко мне приходить…
Звонок надрывался в прихожей. Длинными очередями. «Раз-два-три». И опять — «раз-два-три».
Она сложила руки на груди:
— Иди открой.
— Может, не надо?
— Не бойся, Ивасик. Я с тобой!
14
Чертово колесо
С опаской я подошел к двери: я не забыл еще, как вчера меня вырубили на этом самом месте.
Я открыл замок и распахнул дверь ногой. А сам остался в прихожей.
За дверью стоял Константин. Один. Вид у него был решительный. Я инстинктивно отошел на шаг, ожидая прямого в челюсть. Но он осмотрел меня презрительно (опять презрительно) и сказал только:
— Жених.
Он закрыл дверь за собой и прошел на кухню. И я за ним пошел. Он сел у окна и закурил черную сигарету.
Он даже не переоделся. Так и был по жаре в том же клетчатом пиджаке и в черных широких брюках. Только черную куртку скинул где-то. Уставясь на дверь чулана, он молча курил. Я понял, что ее предупреждение уже опоздало. Я спросил:
— Костя, у тебя неприятности?
Он посмотрел на меня задумчиво.
— Это мягко сказано… Очень мягко, советник…
И тут на кухню шумно вошла она. Константин окаменел.
— У тебя гость, Ивасик? — спросила она и глазом показала мне на чулан. — Не буду тебе мешать.
Не глядя на Константина, она подошла ко мне, взяла меня за подбородок, посмотрела на меня многозначительно, напоминая наш разговор, и чмокнула в губы: