— Не может быть, — неуверенно произнес доктор: он начинал подозревать, что Мура специально выдумывает неприятные колкости о Кате. — Впрочем, все равно. — Морщинка, обозначившаяся было между его бровей, разгладилась. — Вы думаете, пострадал портрет, писанный Романом Мстиславовичем?
— Я не только так думаю, но и собственными глазами видела, как господин Закряжный, обезумевший, бегал по Невскому, вызывал пожарных, кричал, что гибнет его шедевр!
О еде Мура забыла, ее снова охватило возбуждение.
— Прямо напасть какая-то, — вздохнула Елизавета Викентьевна. — Один за другим, один за другим — так и горят его несчастные полотна.
— А зрелище было эффектное! — Мура положила себе на тарелку кусочек сыру и теперь намазывала маслом хлеб. — Я залюбовалась на то, как действуют пожарные. И полиция быстро прибыла и оцепила дворец. А как вы оказались здесь, милый Клим Кириллович? — Любопытство не давало Муре покоя. — Мы же с вами сегодня виделись.
— Когда Брунгильда вернулась из консерватории, выяснилось, что Ипполит не может сегодня ее сопровождать: у него назначена срочная встреча, — пояснила Елизавета Викентьевна, — мы и позвонили Климу Кирилловичу. Он был так любезен, что согласился поехать в гостиницу к мистеру Стрейсноу. Но сэр Чарльз не позволил доктору взглянуть на его рану и, как я поняла, рассердился.
— Вообще он был очень странный. — На нежном личике Брунгильды появилось недоуменное выражение: чувствовалось, что история с баронетом серьезно беспокоит ее. — У меня такое ощущение, что он хотел выйти на улицу, но мы ему помешали, и он занервничал. Он безостановочно ходил по номеру и время от времени морщился, будто от боли.
— Ничего удивительного, наверное, его беспокоила рана. — Доктор перехватил брошенный на него тревожный взгляд голубых глаз красавицы. — А вот ярость, вспыхнувшая у него во взоре, когда я попросил посмотреть его перстень…
— А зачем вы хотели его посмотреть? — прервала доктора Мура, расправившаяся с сыром и подвинувшая к себе тарелку с биточками, принесенную для нее Глашей.
— Разве я вам не рассказывал?! — воскликнул Клим Кириллович. — Княгиня Татищева уверяла меня, что мистер Стрейсноу может оказаться внебрачным ребенком императора Петра, усыновленным Стрешневым. Тем самым, который был влюблен в Евдокию Лопухину и отправлен в Англию. Если это так, то у баронета должен быть перстень с сердоликом, а под камнем — портрет Евдокии.
— Она думает, что фамилия Стрейсноу — англизированный вариант Стрешнёва! — воскликнула Елизавета Викентьевна.
— Да, именно так, — кивнул доктор, подливая вино из графинчика дамам и себе. — А поскольку у мистера Стрейсноу был перстень с сердоликом, я и обратился с просьбой взглянуть.
— Ну и как? — глаза Муры горели живым интересом, что не мешало ей заниматься биточками.
— После секундного замешательства сэр Чарльз снял перстень с руки и протянул его мне. Сказал, что секретов в нем нет. Я повертел камень и так и сяк — не открывается.
— Значит, он всего лишь английский баронет? — разочарованно протянула Мура.
— Это тоже немало, сестричка, — с лица Брунгильды не сходило тревожное выражение. — Однако это еще не все странности. Когда мы только входили в номер, Чарльз поспешно спрятал под подушку свою золотую шкатулку. Помнишь, мы ее видели вчера?
— Помню, — кивнула Мура, и после минутного размышления уверенно заявила: — Он чего-то боится.
— Я думаю, шкатулка не золотая, — поделился своими соображениями доктор, — но золоченая. Хотя по тому, как напряглась кисть руки сэра Чарльза, я — это профессиональное уже качество! — видел, что она довольно тяжелая.
— Может быть, там у него хранятся сокровища? Золотые слитки? — Синие глаза Муры округлились, кончик тоненького носика дернулся.
— И он их выставляет на всеобщее обозрение в гостиничном номере? — усомнилась Елизавета Викентьевна, скептически глядя на молодежь. — Прячет под подушкой, вместо того, чтобы сдать в гостиничный сейф?
— А объяснил ли как-то сам мистер Стрейсноу свое нервическое состояние? — поинтересовалась Мура. — Все-таки это очень странно.
— Ты не поверишь, сестричка, — призналась понурая Брунгильда, не прикасавшаяся ни к еде, ни к вину, — но я начала бояться за психическое здоровье сэра Чарльза. Он ходил-ходил по комнате, потом вдруг подошел ко мне и поцеловал меня в щеку! Прямо при Климе Кирилловиче! — Брунгильда обвела присутствующих обиженным взором и обескуражено добавила: — У англичан вообще-то считается непристойным проявлять истинные чувства — разве что при закрытых дверях, один на один.
— А ты? — Мура подалась вперед.
— А Брунгильда Николаевна, похоже, растерялась. — Клим Кириллович ни минуты не сомневался, что красавица из собственного опыта знала, как ведут себя влюбленные англичане. — Брунгильда Николаевна ледяным тоном заявила сэру Чарльзу, что поцелуи способствуют распространению чахотки и дифтерита…
Елизавета Викентьевна невольно рассмеялась: она-то знала свою строгую целомудренную девочку — Брунгильда сохранит достоинство в любых обстоятельствах.
— А мистер Стрейсноу отшатнулся от меня и, вытаращив свои глазищи, прошептал: «И это вы говорите умирающему?» — Старшая дочь профессора Муромцева беспомощно уставилась на доктора.
— А вы, Клим Кириллович, что сделали вы? — обернулась к нему Мура.
— Я продолжал наблюдать этого странного больного, — признался тот, — и не успел ничего сообразить.
— Сэр Чарльз не дал нам ни минуты на раздумья, — пояснила Брунгильда. — Он со стоном сложил ладони у груди и выкрикнул: «Да когда же вернется в Петербург господин Муромцев?»
— И что ему так сдался Николай Николаевич? — недоуменно пожала плечами Елизавета Викентьевна. — Вы, надеюсь, его успокоили, сказали, что на днях отец будет здесь?
— Да, мамочка, разумеется. — Брунгильда искоса посматривала на Клима Кирилловича. — Но он и на этом не успокоился.
— Что же он сделал? — тревожно спросила Мура.
— Мы были уже на пороге, и он, откровенно обрадовавшись нашему уходу, прошептал: «Брунгильда Николаевна, не удивляйтесь, если что-то со мной случится, за мной следят. Кажется, мне в воду подмешивают снотворное. И пока я сплю, роются в моих вещах»…
— У мистера Стрейсноу что-то пропало?
Мура покончила с едой и все внимание сосредоточила на рассказе о странном поведении английского баронета.
— Как мы поняли, не пропало ничего, — ответила Брунгильда, — но особенно не расспрашивали. Предложили заявить в полицию, но он замахал руками и чуть не задохнулся от возмущения, едва услышал о полиции. — Брунгильда подвела черту. — Милый Клим Кириллович, видя, как я расстроена, привез меня домой…
— Но самовар остыл, а мы еще и не пили чай, — огорченно заметила Елизавета Викентьевна.
От чая их отвлек телефонный звонок, и Елизавета Викентьевна отправилась к аппарату. Вернувшись, она сказала:
— Звонила Полина Тихоновна и просила передать вам, Клим Кириллович, что, во-первых, вас срочно просит связаться с ней госпожа Багреева, а во-вторых, телефонировал Карл Иваныч Вирхов и интересовался, не взяли ли вы в Чумном форте пробирку с бациллами?
Глава 18
Клим Кириллович Коровкин знал — в любом наборе исходных данных самая надежная величина, не требующая никакой проверки, является ошибочной. Это относилось не только к собственно научной деятельности — и впоследствии получило название третьего закона Инейгла, — но и к самым обыденным событиям человеческой жизни. И все-таки ему трудно было поверить, что его собственная жизнь как нельзя лучше подтверждала эту печальную закономерность. Один Чумной форт чего стоил!
Вчера, добравшись с Васильевского до Большой Вельможной, доктор Коровкин застал в своей квартире ожидавшего его чиновника по особым поручениям из сыскной полиции. Строгий молодой человек с черными, тронутыми сединой волосами весьма досконально расспросил Клима Кирилловича о поездке в Чумной форт. Интересовало его, в том числе и то, не заметил ли доктор Коровкин чего-либо подозрительного в поведении кого-нибудь из группы медиков. Клим Кириллович отвечал обстоятельно, хотя и с похолодевшим сердцем. Он-то прекрасно представлял себе, чем может грозить исчезнувшая пробирка с чумными бациллами, если попадет в неопытные или преступные руки! Слава Богу, лично его, кажется, не подозревали.
В группу врачей, посетивших Чумной форт, входило несколько хорошо известных Климу Кирилловичу врачей, но были и такие, которых он видел впервые. Все при сюртуках, галстуках, в белых рубашках, с аккуратными бородками и усиками — лишь степень добротности платья да манера держать себя выдавала и удачливых целителей и не очень удачливых. Но без сомнения непрофессионалов там не было. Ничего странного доктор Коровкин не заметил.
Тетушка Полина после ухода чиновника напомнила Климу Кирилловичу о том, что его звонка дожидается госпожа Багреева. Несмотря на поздний час, доктор телефонировал — неужели шантажист объявился? Девушка попросила его прийти завтра вечером на фотовыставку в Пассаж.
Потом доктор отправился в ванную комнату и довольно долго занимался водными процедурами. Он решил завтра утром съездить с Мурой в Екатерингофский сад, а затем пойти в Пассаж по приглашению Екатерины Борисовны.
Утром позвонила Мария Николаевна и сообщила, что Брунгильда тоже поедет в Екатерингофский сад — развеяться. А еще получена телеграмма от профессора Муромцева: завтра вечером он приезжает, и они собираются встречать его.
Сидя в коляске, направляющейся в Екатерингоф, Мура старательно отворачивалась от лучей весеннего солнца: ее лицо постоянно затенял шелковый, отделанный забавными бархотками зонтик, привезенный для нее из заграничного турне старшей сестрой. Клим Кириллович ласково усмехнулся — напрасно Мура боится веснушек, на ее нежной коже два-три крохотных пятнышка у прямого тонкого носика смотрятся очень пикантно.
Доктор перевел взгляд на Брунгильду Николаевну. Ее царственная осанка всегда нравилась Климу Кирилловичу, и он любил это ее непроизвольное движение подбородком — чуть-чуть вбок и вверх. Ничего нет удивительного, что этот англичанин Стрейсноу не справился с порывом и поцеловал девушку!
Едва коляска остановилась у Екатерингофского дворца, Мура выпрыгнула из нее и устремилась через ажурный мостик к ступеням крыльца. Доктор галантно подал руку Брунгильде Николаевне, мельком, но с удовольствием глянув на маленькую ножку в черном ботинке, показавшуюся из-под юбки, когда девушка спускалась на землю. Несколько секунд он постоял в размышлении, брать ли ему с собой неизменный саквояж? Или оставить под присмотром кучера? Или доверить хранителю дворца? Впереди стоит еще одна коляска с дремлющим на козлах кучером.
Войдя в вестибюль, где Мура и Брунгильда беседовали с хранителем-инвалидом, доктор перевел дух.
— Раненько вы приехали, милые барышни, — говорил сочувственно хранитель, — я ж говорил вам, что благодетель наш еще не завершил работ по спасению деревянного нашего сокровища от возгорания. Сегодня как раз сымают петровскую карту да пропитывают ее чудодейственным средством… Неопалимая будет карта, навечно сохранится.
— А вы уверены, что карте ничто не грозит? — тревожно взглянула в мутные глаза старика Мура.
— Да что же сердешной сделается? Снимут со стеночки аккуратненько, сложат в несколько рядочков и в корытце люминиевое окунут. Сам в щелочку видел, как аккуратно подходят, каждый гвоздик ласково вытаскивают. А сейчас туда нельзя — опасные испарения, для здоровья вредно.
— Что ж нам делать? — Расстроенная Мура смотрела на доктора Коровкина. — Не подождать ли окончания этой процедуры?
— Туда раньше завтрева не взойдешь, барышня, — огорчил ее хранитель. — Да вы ж можете и на второй этаж подняться — китайские комнаты осмотреть. Тоже, доложу вам, дива дивные.
— Хорошо, — вяло согласилась Мура. — Коли уж приехали, давайте осмотрим китайские комнаты.
Старик отправился за ключами от китайских комнат, а посетители остались ждать. Мура в тревоге посматривала на запертую дверь, ведущую в покои первого этажа, и, не взирая на протесты доктора и сестры, направилась к ней, чтобы заглянуть хотя бы в щелочку. Но не успела она приблизиться к двери, как резная дубовая створка приоткрылась и на пороге появился… Илья Михайлович Холомков.
— О! — театрально воскликнул он. Какая встреча! Я всегда говорил, что Петербург город тесный. Мое почтение, Клим Кириллович! Позвольте ваши ручки, милые барышни. Брунгильда Николаевна?
Щеки Брунгильды вспыхнули, и она, поведя точеным подбородком, протянула руку русскому Адонису.
Клим Кириллович был поражен. Что все это значит?
— Мария Николаевна? — требовательно и слегка нетерпеливо произнес красавец, и властные нотки в его голосе заставили доктора вздрогнуть: с каких пор господин Холомков держит в подчинении сердечко Марии Николаевны? — Счастлив вас лицезреть.
Мура, замирая, смотрела на Илью Холомкова — не может же такого быть в природе, чтобы человек с каждым днем, с каждой неделей, с каждым годом становился только прекрасней?
— Однако мы не ожидали вас здесь встретить, господин Холомков, — сказал доктор Коровкин севшим от волнения голосом.
— И я тоже не ожидал, — откликнулся Холомков, с нескрываемым равнодушием приложив обворожительные уста к белой Муриной перчатке и тут же забыв о ней. — Но это неожиданность приятная.
— Так это вы таинственный благодетель дворца? — спросила Брунгильда глубоким контральто, в переливах которого слышалась готовность вступить в опасную игру.
— О милая Брунгильда Николаевна, это сущие пустяки, — ответил чуткий Илья Михайлович, прикасаясь к ее локтю и говоря глазами что-то другое. — Благое дело на небесах зачтется. Правда, я предпочитаю творить добро в уединении. Но тут уж ничего не поделаешь — судьба…
— О какой судьбе вы говорите? — резковато вклинился доктор, ему было неприятно, что Брунгильда Николаевна стоит слишком близко к красивому нахалу. — Вас кто-то заставлял ремонтировать дворец?
Холомков рассмеялся, показывая всем своим видом, что понимает, отчего так злится доктор Коровкин.
— Случай и есть судьба, дорогой доктор, — многозначительно улыбнулся он. — А потом — дело нехитрое. Запрос в Имперскую Канцелярию, пара рекомендаций, смета, разрешение, поиск подрядчика и рабочих, закупка и доставка антиоксигидры… Завтра уже все будет завершено…
— Вы интересуетесь вопросами сохранности исторического наследия? — спросила хрипло еще не вполне оправившаяся от шока Мура.
— Скажу вам по секрету, милая Мария Николаевна, что этот интерес очень выгоден — исторические ценности лучшая форма вложения капитала, — снисходительно разъяснил красавиц, не отводя смеющихся глаз от старшей дочери профессора Муромцева.
— Так будете ли вы осматривать китайские комнаты? — напомнил о себе незаметно появившийся хранитель.
— Будут, будут непременно, — ответил вместо барышень сияющий Холомков, — а я стану гидом.
Он сделал шаг к дверям, из которых недавно вышел, приоткрыл их и крикнул в глубину зала:
— Как закончите, выносите, я заберу. — Он захлопнул дверь и пояснил слушателям: — Редчайший химический состав, запатентован в Италии, очень дорог. Привез сюда самолично. Что останется, могу подарить вам — для химического анализа.
— Мы непременно порадуем этим новшеством папу, — дрожащим голосом пообещала Мура, отметив про себя, что ею никто не интересуется.
Она повернулась и пошла вслед за согбенным хранителем по направлению к лестнице на второй этаж. Мура никогда прежде не видела такого количества китайских вещей — они занимали два помещения. Во второй комнате, стены которой, так же как и в первой, были оклеены шелковыми китайскими обоями, хранились лакированные фарфоровые ширмы с живописным изображением церемониального шествия китайского императора со свитой, китайская мебель, две большие картины на дереве с наклеенными и раскрашенными фигурками из слоновой кости. В других обстоятельствах Мура внимательно бы рассмотрела каждую детальку таких хрупких на вид раритетов. Но сейчас!
Эта экскурсия вылилась для Муры и доктора Коровкина в сущую пытку. Илья Михайлович Холомков, поддерживающий под локоток Брунгильду Николаевну, не отходил от нее ни на шаг. Рассказывая о китайских диковинках, он лишь изредка поглядывал на доктора Коровкина и Муру и время от времени обращался к хранителю за помощью. Лучше всего Холомков знал современную цену каждой вещи из коллекции, за которую почти двести лет назад посланник Петра Великого лейб-гвардии капитан Лев Измайлов заплатил десять тысяч рублей. А словоохотливый старик, похоже, решивший, что имеет дело с двумя влюбленными парочками, как назло, становился все время так, чтобы отделить Муру с доктором от Брунгильды с Ильей Михайловичем. Впрочем, русский Адонис не преступал границ приличия.
Закончив осмотр китайских комнат, молодежь стала спускаться по лестнице. В вестибюле Мура попросила доктора остановиться.
— Милый Клим Кириллович, как вы думаете, сколько надо заплатить этому милому старичку?
— Не беспокойтесь, Мария Николаевна, — торопливо ответил доктор Коровкин и полез за портмоне в карман сюртука, — я расплачусь.
Он вынул зелененькую купюру, убрал портмоне и посмотрел на младшую дочь профессора Муромцева. Она обводила блуждающим взором дубовые стены и, казалось, избегала встречаться с доктором взглядом.
— Не забудьте ваш саквояж, — она указала доктору на столик, где стоял кожаный атрибут петербургского Гиппократа.
— Не забуду, — машинально ответил доктор, пытаясь усмотреть на крыльце фигуры Брунгильды Николаевны и Ильи Михайловича. Сердце его сжималось, он чувствовал себя внезапно осиротевшим.
Доктор взял саквояж, расплатился с хранителем и почти бегом устремился прочь из дворца в пахнущий весенней влагой парк.
Брунгильда Николаевна с надменным и гордым видом восседала в коляске, крепко сжимая правой рукой белую лакированную ручку раскрытого зонтика. Рядом с ней, облокотясь на край дверцы, стоял Илья Михайлович Холомков: солнечные апрельские лучи играли на его русых с прозолотью волосах, густыми прядями спускающихся с затылка на воротник белоснежной рубашки, выглядывающей из сюртучного ворота.
Мура, зардевшись, спустилась по дощатому настилу и поднялась в экипаж.
Напротив нее уселся поджавший губы доктор Коровкин, правой рукой он опирался на свой неизменный саквояж.
— Трогай, братец! — крикнул извозчику Холомков и, сделав шаг назад, послал дочерям профессора Муромцева воздушный поцелуй.
Доктор Коровкин молча смотрел на девушек — кто из них обернется? Мура и Брунгильда сидели, опустив глаза и вцепившись в свои зонтики.
— Надо предложить Роману Закряжному написать с господина Холомкова Париса, — пробормотала в смущении Мура.
— Неплохая идея, — издевательским тоном одобрил доктор Коровкин, увидев блуждающую улыбку Брунгильды, — к юбилею города Троя… Не знаете, Мария Николаевна, когда юбилей?
Мура чувствовала себя виноватой — как же такое могло случиться? Почему при виде Ильи Михайловича она совсем потеряла голову? В чем секрет его магнетических глаз? Почему одно только его присутствие вызывает сладкое волнение и заставляет забывать обо всем на свете, в том числе и о милом Климе Кирилловиче?…
— Прежде, чем мы поедем домой, — сказала неожиданно Брунгильда, — я хотела бы заглянуть в гостиницу Лихачева — выяснить, как чувствует себя мистер Стрейсноу. Вы не возражаете?
Доктор Коровкин и Мура не возражали, и Клим Кириллович велел извозчику, облаченному в неизменный темно-синий армяк, подпоясанный красным кушаком, следовать на Фонтанку. Возле гостиницы Лихачева Клим Кириллович, не выходя из коляски, попросил швейцара выяснить, находится ли в своем номере мистер Стрейсноу? Швейцар кликнул посыльного, и подросток в красно-зеленой тужурке с блестящими позолоченными пуговицами скрылся в глубине здания. Через несколько минут мальчишка сообщил, что мистер Стрейсноу заперся в своем номере и велел никого не принимать. И, получив из рук доктора Коровкина монетку, шепотом добавил: говорят, всю ночь гулял, вернулся под утро.
Клим Кириллович велел извозчику трогать. Компания проехала по Невскому, стараясь углядеть в облике безмолвного красного Аничкова дворца печальные изменения, произведенные вчерашним пожаром, но все было как всегда, оцепление вокруг сада было снято. Впрочем, вдоль чугунной решетки, украшенной позолоченными двуглавыми орлами, ходил городовой с блестящей бляхой на груди, с шашкой и наганом.
Когда молодые люди вошли в квартиру Муромцевых, их встретили оживленная горничная Глаша, сияющая радостью Елизавета Викентьевна и Полина Тихоновна. Но, самое главное, в гостиной их ожидал посвежевший, без всяких следов дорожной усталости, сам Николай Николаевич Муромцев: вопреки первоначальным планам, торопясь к семье, он не стал задерживаться в Варшаве, а посему нагрянул домой сюрпризом.
Мура и Брунгильда бросились к отцу и стали его целовать и тормошить.
— Ну, довольно, довольно, баловницы, — рокотал Николай Николаевич, — знаю, что соскучились, и мне вас не хватало, привез вам гостинцы, скоро получите.
Потом мужчины с чувством пожали друг другу руки и обнялись.
— Все бока отлежал в дороге, — пожаловался профессор, — а что еще делать? Читать невозможно даже в очках — такая тряска, и железный лязг лезет в уши… Он и убаюкивает. Спал столько, что, боюсь, сегодня не засну. А режим восстановить надо — завтра на службу. Нет ли у вас, Клим Кириллович, какого-нибудь сильного снотворного?
— Но снотворное вредно для здоровья, — предупредил доктор Коровкин.
— Знаю, знаю…
— Хорошо, — согласился доктор, — сейчас достану из саквояжа хлоралгидрат.
Он сходил в прихожую, принес саквояж и, водрузив его на шестигранный столик, открыл.
Лицо Клима Кирилловича вытянулось, щеки залила мертвенная бледность, рот приоткрылся… С минуту он смотрел в зев раскрытого саквояжа, затем перевел взгляд на Муру.
Мария Николаевна сорвалась с места, подбежала и, заглянув внутрь саквояжа, ахнула: на дне его лежал сложенный в несколько раз холст, а тот небольшой фрагмент, что открывался взору, был украшен золотым крестом и золотыми буквами: ДОНСК…
Глава 19
Профессор Муромцев, медленно наливаясь пунцовой краской, стоял посреди гостиной и наблюдал за царящей вокруг него суетой — бедная горничная Глаша металась от одного к другому и предлагала на выбор валериановые капли и бром… Побледневшая Елизавета Викентьевна, схватившись за сердце, сидела на широком плюшевом диване, а расположившаяся рядом Полина Тихоновна застыла с выражением ужаса и любопытства на лице. Мура и Брунгильда, не отказавшиеся от валерианки, притулились на стульях. Доктор Коровкин принял бром. По воздуху плыли густые волны приторно сладкого запаха лекарств…
— Итак, — разомкнул уста профессор, — я вижу, у вас тут в мое отсутствие произошло немало интересного. Что это?
Он бесстрашно подошел к саквояжу, взглянул в его нутро и перевел недоуменный взор на доктора:
— Вы позволите?
Доктор утвердительно мотнул головой.
Профессор решительно опустил руки в саквояж и вытащил оттуда холщовый сверток. Он осмотрел его, покачал на руках, как бы определяя, соответствует ли вес объему, и спокойно положил свой трофей на стол. Надев очки, он склонился над столом, чтобы внимательно рассмотреть вещь, которая так напугала всех присутствующих.
— Что это? — спросил он, грозно обводя всех взглядом.
Собравшиеся в гостиной безмолвствовали. Повинуясь знаку хозяйки, благополучно выскользнула из комнаты Глаша.
Рассерженный профессор схватил свиток и стал его разворачивать. Однако он скоро понял, что поверхности стола не хватит, и, небрежно скомкав ткань, переместил ее на крышку черного рояля. Здесь холст удалось расправить целиком, хотя края его свисали до пола.
— Так-так, — протянул профессор, — очень интересно. Вижу, что это карта Российской империи. Хотя и странная… Откуда она у вас, доктор?
— Н-н-не з-з-зн-наю, — стуча зубами, ответил Клим Кириллович.
— А где ваши инструменты и лекарства? — поинтересовался Муромцев.
— Не знаю, — повторил доктор, — может быть, их украли и вместо них подложили эту ужасную карту.
— А саквояж ваш? — уточнил профессор.
— Похож, хотя я не уверен… — Клим Кириллович осторожно взял саквояж в руки и стал осматривать его изнутри и снаружи. — У моего никаких особых примет не было…
— Очень, очень хорошо, — профессор повернулся к дамам, сгрудившимся справа от него, — карта как карта, вышита золотом и цветным шелком по холсту. Ну-ка глянем. — Он вновь склонился над тканью. — Вот она, Москва-голубушка, на месте, а Петербурга еще нет… не написано про него. Зато есть Киев и Ярославль… А как реки искусно вышиты… Синим шелком, даже не выцветшим от времени… Вот мастера-то были в старину! А здесь что написано?
Профессор приподнял правый край ткани и по слогам прочитал золотошвейную замысловатую вязь:
— «До этого места дошел Александр Македонский, пищаль закопал, колокол отлил». Странно… Мура, ты что-нибудь слышала о походе Македонского к берегам Амура?
Вскинув на отца синие глаза, обрамленные короткими черными ресницами, младшая дочь ответила, едва шевеля бескровными губами:
— А мы-то думали, что речь идет о Дмитрии Донском!
— Что за ахинею вы изволите глаголить? — разъярился профессор. — Даже я знаю, что в тех краях Донского не было, там были владения Чингизидов…
— Николай Николаевич, — все еще стоя в отдалении прерывающимся голосом спросил доктор, — а крови, крови вы на этом холсте не видите?
— Что вы хотите этим сказать? — Лицо профессора вытянулось, и он воззрился на своего оторопелого друга.
— Я хочу сказать, что теперь меня обвинят в убийстве вышивальщицы, — наконец решился выговорить Клим Кириллович.
Николай Николаевич изменился в лице и сделал шаг по направлению к доктору, но в этот момент до его слуха долетели звуки, похожие на сдерживаемые рыдания. Он остановился и взглянул на дочерей.
— А может быть, подозрение падет и на меня, — всхлипнула Брунгильда.
— Или на меня, — скорбно подхватила Мура, уставившись на узенькую, темнее общего фона, кромку карты.
— Что за черт! — вспылил профессор. — Я ничего не понимаю в происходящем! Чем вы здесь занимались в мое отсутствие?
— Ты только не волнуйся, Николай Николаевич, не волнуйся, — пришла на помощь дочерям Елизавета Викентьевна, к ее лбу и щекам постепенно возвращался матово-розовый цвет, — я сейчас тебе все объясню… В пасхальную ночь наши девочки с Климом Кирилловичем и еще несколькими спутниками побывали в мастерской известного художника Романа Закряжного.
— Это еще кто такой? — сдвинул брови профессор.
— Живописец, портретист, — с готовностью пояснила его супруга, направляясь к дивану и уводя мужа за собой, подальше от злополучной карты. — Там еще были фрейлина Вдовствующей Императрицы в сопровождении бабушки и дедушки, чиновник Дмитрий Андреевич Формозов, страховой агент Модест Багулин и мистер Стрейсноу.
— Кто-кто? — спросил профессор, нависая над женой, которая, напряженно приподняв голову, присела на диван. — Не расслышал.
— Понимаешь, это наш английский гость, достойный человек, баронет, очень хотел с тобой встретиться. Ну и он очень похож на Петра Первого.
Елизавета Викентьевна мужественно взяла на себя трудную миссию и подробно рассказала профессору о событиях, происшедших в его отсутствие.
В гостиной повисло тягостное молчание.
— Хорошенькое дельце, — сурово изрек отец семейства, — мои любимые дочери по ночам ходят на квартиру к дерзкому убийце…
Девушки виновато молчали, Клим Кириллович потупил голову. Полина Тихоновна аккуратно опустила саквояж на пол, рядом со стулом, на котором сидела.
— Но это оставим. Пока, — подчеркнул со значением Муромцев. — А почему же теперь Клим Кириллович думает, что его обвинят в убийстве этой вышивальщицы?
— Понимаете, дорогой Николай Николаевич, — вступила вместо понурого племянника Полина Тихоновна, — убийцей мог быть не только художник, но и человек, который заказывал жертве вышивку на холсте. Карл Иваныч думал сначала, что это пелена к образу благоверного святого князя Дмитрия Донского… Все очень странно, — затараторила Полина Тихоновна.
Профессор посмотрел на доктора.
— Не лучше ли самолично явиться к следователю с этой самой картой и отвести от себя подозрения? — неуверенно предложил он.
— Боюсь, это сильно попортит мою репутацию, — замялся доктор Коровкин, — я влип еще в одну неприятную историю.
— О чем вы говорите? — холодно поинтересовался профессор.
— Не имею права разглашать, — покраснел доктор, — чтобы не вызывать паники в народе. Но городу грозит катастрофа. — Помолчав, он решился: — Я, как друг вашего семейства, обязан вас предупредить: во время моей поездки в Чумной форт кто-то похитил пробирку с чумными бациллами. Меня допрашивали.
Доктор засуетился, бросился к роялю, схватил разложенный холст и пытался его сложить, чтобы засунуть в саквояж.
— Не надо, милый Клим Кириллович, — остановила его Мура, — не торопитесь. Карту никто искать не будет. Ручаюсь вам.
— Это почему же? — ехидно поинтересовался профессор.
Мура выдержала паузу.
— Потому что там, в Екатерингофском дворце, уже висит на стене копия, из-за которой убили вышивальщицу Аглаю Фомину.
— И убил ее господин Холомков? — с надеждой спросил доктор Коровкин.
— Не знаю, — покраснела Мура, — но он мог быть причастен к убийству.
— А зачем ему надо было менять оригинал на копию? — спросила Елизавета Викентьевна. — Я помню его, приятный молодой человек.
— Все просто, — буркнул Николай Николаевич, — хотел выручить деньги за раритет, заменив его фальшивкой.
— Нет, все обстоит гораздо хуже! — строго возразила его младшая дочь. — Он хотел уничтожить подлинную карту императора Петра Великого, хоть, возможно, тот и не был законным императором.
— Довольно о пустяках, не сводите меня с ума вашими домыслами, — прервал ее отец. — Вещи, за которые можно выручить неплохой капиталец, не уничтожаются.
— Ты не понимаешь, папа! — воскликнула Мура. — Дело не в деньгах, а в решениях Международного исторического конгресса, который недавно прошел в Риме. Там было велено писать историю по единому плану.
— Ну и что? — пожал плечами профессор. — Каждая научная дисциплина имеет единый план развития.
— А как же Александр Македонский на Амуре, пищаль? — Мура ткнула пальчиком в надпись на карте. — Это не сходится с общим планом!
Профессор задумался. Прошла тягостная минута.
— Нет, все-таки в химической науке больше порядка и осмысленности, чем в исторической, — заметил он, — люди делают полезное дело. Коллеги из Мюнхенского университета сказали мне, что получили прекрасное снотворное барбитал. Жаль, не попросил у них по дружбе грамм-другой…
— Кстати, дорогой, — встрепенулась Елизавета Викентьевна, — коли уж мы дошли до химических проблем. Скажи мне, не купишь ли ты для своей лаборатории грамм-другой радия?
Резкий звонок в прихожей заставил побледнеть всех собравшихся в гостиной квартиры профессора Муромцева.
— Полиция! — выдохнул доктор Коровкин. — Что делать?
— Срочно прячьте эту несчастную карту… быстрее, — бросилась к роялю Мура.
— Вместе с саквояжем? — бормотал доктор, вдвоем с девушкой запихивая кое-как сложенный холст в кожаный зев. — Но куда?
— В каминный дымоход, — подсказала Полина Тихоновна.
— Под крышку рояля! — выпалила Брунгильда.
— Довольно! — прервал дамские фантазии профессор. — Сидите смирно. Не суетитесь. Авось пронесет. Мы ни в чем не виноваты. Нам нечего скрывать. Следствие разберется.
Клим Кириллович опустился на стул, оставив закрытый саквояж с опасным содержимым на рояле, Мура присела поближе к сестре.
Дверь из прихожей приоткрылась и, отодвинув тяжелую зеленую портьеру, на пороге появилась суровая Глафира.
— Господин Багулин, страховой агент товарищества «Саламандра», — сообщила она. — Прикажете принять?
— Зови, — велел профессор. — Это всяко лучше, чем полиция.
Маленькое общество в гостиной с облегчением вздохнуло.
— Имею честь представиться, — раздался голос с порога гостиной, — Модест Макарович Багулин, лучший страховой агент Санкт-Петербурга.
Облаченный в мешковатый пиджак и полосатую рубашку, ворот которой у горла стягивал объемный галстук отвратительного розового цвета, румяный толстячок улыбался, переводя взгляд с Муры на Брунгильду и на всех остальных… Его глаза скользнули по стенам, обитым узорчатой темно-зеленой тканью, по картинам в золоченых рамах, потом обследовали этажерки, полочки, столики, заставленные фарфоровыми и бронзовыми безделушками. Наконец он сделал шажок вперед и робко протянул розовую пухлую ручку:
— Если я не ошибаюсь, профессор Муромцев?
— Совершенно верно, — пожал руку агента вставший ему навстречу профессор. — Чем обязаны?
— Простите, что нарушил ваш покой, — заулыбался Багулин, — да уж такая планида у меня — бегаю по городу, устали не знаю. События последних дней на пользу мне пошли — народец-то напуганный пожарами охотно полисы оформляет. Вот даже Роман Закряжный свое полотно застраховал, отпущен следователем на свободу.
— Так, значит, Карл Иваныч больше не подозревает его в убийстве Аглаи Фоминой? — насторожилась Мура.
— Нет, уважаемая Мария Николаевна, не подозревает, — сказал агент и подмигнул ей. — Нижайше прошу меня простить, но есть у меня вопросец небольшой. Позволите?
Недовольный профессор представил неожиданному гостю свою супругу и Полину Тихоновну, после чего подвинул ему стул, а сам с удобством расположился в своем любимом кресле.
— Я вот хотел полюбопытствовать, не вызывал ли барышень на допрос господин следователь? — Лицо агента излучало благодушие.
— Нет, не вызывал, — разомкнула уста Брунгильда. — А что?
— Искусство следствия ныне вышло на необозримые высоты, — пролепетал агент, — есть совершенно удивительные методы.
— А вы, любезнейший, уже побывали на допросе? — прервал его профессор.
— Так точно, уважаемый господин Муромцев, об этом и говорю. Сдал отпечатки ног. — Гость приподнял обтянутую штиблетом правую ступню и слегка помотал ею в воздухе. — Потому что господин Вирхов ищет отпечатки маленькой ступни, как у меня или мистера Стрейсноу, — ну, в общем, почти девичьей. Я и подумал, что он может, извините за дерзость, и ваши ножки в картотеку потребовать.
— Но мои дочери, надеюсь, не ходили в Аничковом дворце босиком? — Профессор поднял бровь и сердито посмотрел на Брунгильду и Муру.
— Так чего же вы хотите, господин Багулин? — вмешалась Елизавета Викентьевна.
— Я… я… вообще-то хотел выяснить, где скрывается мистер Стрейсноу?
— А зачем он вам нужен, Модест Макарович? — сурово спросила Брунгильда.
— Да ведь ножка-то у него тоже маленькая, — смущенно признался агент. — И Карл Иваныч сожалел, что не получил ее отпечатка… А вообще-то причина моего посещения совершенно иная…
— Вы собираетесь предложить нам стать клиентами «Саламандры»? — полюбопытствовал профессор.
— Если есть опасность для вашей жизни или имущества, всегда готов оформить полис, — живо отозвался агент. — Нет ли у вас на службе ценностей, которые могут похитить?
— Как же, есть, — согласился Муромцев, — недавно новое оборудование в Германии закупили. Плавильные печи, холодильные установки…
— А радий? Радий? — напомнила Елизавета Викентьевна. — Не украдут ли его? Ведь он стоит восемьдесят пять тысяч!
— Откуда в моей лаборатории радий? — вскинулся профессор.
— Но Ипполит говорил, что ведет переговоры о покупке…
— Он шутил, — оборвал ее профессор.
— Господин профессор, я понял, — вмешался Модест, — и надеюсь, что вы обратитесь именно в наше товарищество «Саламандра», когда в вашей лаборатории появится такая ценность.
Он встал и обернулся к доктору Коровкину:
— А вот господин доктор, думаю, застраховаться не откажется, — агент подмигнул Климу Кирилловичу и кивнул на саквояж, — чтобы избежать неприятностей.
— Я п-п-под-думаю, — доктор Коровкин начал заикаться от волнения.
— Когда по городу разгуливают призраки, — приятно улыбнулся дамам Багулин и перевел взгляд на доктора Коровкина, — всякое может случиться. Вот заглянул я сегодня на фотовыставку в Пассаже, а там — каких только чудес нет! Скоро придумают такие объективы, что и фотографии привидений будем делать… Я даже сходил к гостинице Лихачева, понимаете, доктор?
— Нет, не понимаю, — прошелестел Клим Кириллович.
— Ну как же, думал, авось увижу там мистера Стрейсноу, ожившего призрака, пожалуй, убившего Аглаю…
— Сэр Чарльз не призрак, а живой человек, — не вытерпела Брунгильда.
— Не спорю, сам руку пожимал, — охотно согласился Багулин, — а вот мадемуазель Багреева так и сказала мне: «Призрак ожил».
При последних словах агент взглянул на доктора и незаметно кивнул на саквояж.
— Боже! Боже мой! — воскликнул Клим Кириллович. — Я же совсем забыл! Я же обещал Екатерине Борисовне приехать на фотовыставку! Я должен немедленно ехать!
— Вот и хорошо, вместе поедем, — улыбнулся Багулин, вставая. — Позвольте уж, я вам помогу.
Он сделал несколько шажков к роялю, и протянул руку к саквояжу. Но доктор ловко сдвинул саквояж поближе к себе.
— Нет-нет, — заторопился Клим Кириллович, — саквояж останется здесь, если, конечно, никто не возражает.
— Я возражаю, я! — вскрикнула Мура. — И никуда вы сейчас не поедете! Господин Багулин может идти, если ему надо. А Клим Кириллович пока останется здесь. Я настаиваю…
— Глафира, проводите гостя, — попросил профессор вызванную колокольчиком горничную и самолично довел агента до дверей гостиной. — Примите уверения в моем почтении.
После ухода Модеста Багулина в гостиной несколько минут царила полная тишина.
— Ну, и что все это значит? — спросил наконец профессор, снова усаживаясь в свое кресло.
— Я должен ехать к мадемуазель Багреевой, — решительно заявил доктор, машинально сжимая ручку саквояжа.
— Вас убьют, как только вы выйдете из дома, — рассердилась Мура. — Как вы не понимаете? Ведь он явно покушался на саквояж с холстом. Его подослали убийцы. У вас в руках вещественное доказательство преступления.
— Я выйду без саквояжа и черным ходом, — попытался успокоить разгневанную барышню Клим Кириллович.
— А если они и там устроили засаду? — наступала Мура.
— Климушка, — осторожно подсказала молчавшая доселе Полина Тихоновна, — а может быть, тебе позвонить мадемуазель Багреевой, прежде чем ехать?
— Хорошо, — помолчав, согласился тот, — я позвоню. Вы позволите воспользоваться аппаратом?
— Разумеется, милый Клим Кириллович, разумеется, — закивала Елизавета Викентьевна.
Доктор подошел к аппарату и попросил телефонистку соединить его с квартирой господина Шебеко. Поинтересовавшись здоровьем стариков, Клим Кириллович попросил позвать Екатерину Борисовну.
— Простите, милая Екатерина Борисовна, что не смог сегодня воспользоваться вашим приглашением. Как вам понравилась выставка? Очень понравилась? Приятно слышать. Да, да… разумеется… Всегда к вашим услугам. Завтра утром непременно навещу.
Доктор положил трубку на рычаг.
— Ну что? Что я говорила? Никуда ехать и не надо, она притворялась, — облегченно вздохнула Мура. — Правильно?
В гостиную осторожно заглянула Глаша.
— Только что приходил посыльный, передал записку для Брунгильды Николаевны.
— И где она? — бесцеремонно поинтересовался профессор.
Глаша покосилась на старшую профессорскую дочь, губы ее задрожали, она вынула из кармашка фартука сложенный лист бумаги и подала профессору.
Николай Николаевич Муромцев развернул послание и прочел: «I want to see you, I am dying…»
— Что-что? — подалась вперед Полина Тихоновна. — Я по-английски не понимаю…
— Он пишет, — растерянно проговорил профессор, глядя в упор в расширенные глаза Брунгильды, — что он хочет ее видеть, он умирает…
Глава 20
«Жить в Петербурге и быть свободным от Петербурга невозможно», — думал следователь Вирхов, входя утром в свой кабинет. Несмотря на то, что спал он в эту ночь мало, настроение у него было превосходное. И не только потому, что благодаря полуобгоревшей бумажке, найденной у камина в Аничковом дворце, ему удалось выяснить имя бесноватой преступницы-поджигательницы. Сегодня утром он, определив дальнейшую последовательность своих действий, с удовольствием побаловался сгущенным молоком «Нестле». «Почему в России не могут наладить подобное производство? Молока-то в стране не мерено, — размышлял Карл Иванович, — хорошо еще, что поспеваем в сыске внедрять в практику новейшие достижения западной мысли».
Карл Иванович сел за свой стол и обратился к письмоводителю.
— Есть ли донесения от агентов?
— Так точно, ваше благородие, — охотно откликнулся письмоводитель, — рыщут по следу без устали, стараются… Все доклады у вас на столе сложены. И продолжают поступать.
— Ладно, — кивнул Вирхов, бросив взгляд на солидную стопку папок из плотного синего картона. — А как провел ночь наш художник?
— Спокойно, ваше благородие. Спал, свернувшись калачиком под своей шинелишкой. Иногда молитвы возносил Господу, плакал…
Дверь в кабинет робко приоткрылась, и в щель бочком проскользнул смущенный кандидат Тернов и, вытянув тоненькую шейку, застыл перед Карлом Ивановичем с папкой под мышкой.
— Ну что, господин кандидат, — медленно протянул Вирхов. — Разобрались с пятнышками на мраморной доске камина в Аничковом дворце?
— Так точно, господин Вирхов. — Молодой человек поспешно достал из папки листок бумаги и протянул начальнику.
Карл Иванович принял лист и без всякого интереса повертел его в руках.
— А как вы выполнили мое поручение по выяснению личности босоногой юродивой? — Только хорошо знающий своего начальника письмоводитель мог уловить легкую насмешку на бесстрастном лице опытного следователя.
— Выполнил, Карл Иваныч, побеседовал с прихожанами и священниками. Никто из них не знает такой блаженной. Говорят, после Ксении Петербургской и не появлялось никого похожего…
— А между тем она есть, — с чувством нескрываемого удовлетворения произнес Вирхов, — и зовут ее Клавка. Плохо искал. — Он все-таки позволил себе усмехнуться. — Чему вас только учат в ваших университетах?
— Вы думаете, Клавка — женщина?
— Такой вывод следует из педологической теории профессора Османа, — утер нос юнцу Карл Иванович. — Учиться надо и после университета.
Кандидат стоял, понурившись и сознавая, что кругом виноват.
— Ладно, — смягчился Вирхов, — помогу тебе. Идеи есть?
— Никак нет, господин следователь, — промямлил кандидат.
— А почему? — поднял белесые брови Вирхов. — В сыскном деле всегда должны быть идеи. Учись, пока я жив. Что теперь можно предпринять?
А поскольку кандидат молчал и переминался с ноги на ногу, Вирхов после затянувшейся паузы подвел итог:
— Сейчас, братец, познакомишься с материалами дела, а затем отправишься в желтый дом. Да-да, и не таращь на меня глаза. Блаженная наверняка побывала в приюте скорби… Книжечки регистрационные полистаешь да расспросишь старожилов. Может, и найдешь какую-нибудь Клавку. Понял?
Карл Иванович погрузился в чтение отчетов своих агентов.
«Модест Багулин вчера днем присутствовал в конторе страхового товарищества «Саламандра», после пообедал в ресторане «Фортуна» и отправился на фотовыставку в Пассаж. Там увивался вокруг красивой барышни Екатерины Багреевой. Затем Багулин фланировал по Невскому. Подал милостыню нищему Ваньке Попову, побеседовал с ним. Затем свернул к гостинице Лихачева, но заходить в нее не стал. Слонялся по набережной Фонтанки и, похоже, ожидал, что из гостиницы кто-то выйдет. Промучавшись на ногах час с небольшим, господин Багулин взял извозчика и поехал на Васильевский. Там, как удалось установить, он посетил квартиру профессора Муромцева, но пробыл у Муромцевых недолго. Затем отправился домой и более никуда не выходил.»
«Во вторник баронета Ч. Стрейсноу навестили гости — барышня Муромцева и доктор, спустя некоторое время Ч. Стрейсноу покинул гостиницу и отправился к Поцелуеву мосту. Там он свернул под арку, миновал два проходных двора, помедлил около дверей флигеля, потом поднялся на третий этаж, позвонил в квартиру, где, согласно табличке, проживает фельдшер Придворов. Однако через четверть часа оттуда спустился вниз сам хозяин, о чем сообщил дворник. Мистер Стрейсноу не появлялся. Г-н Придворов направился в ближайший сквер, купил на углу улицы у мальчишки «Петербургскую газету», сел на скамейку, рядом с мужчиной в макинтоше, стал читать. Разглядеть мужчину не удалось, через несколько минут неизвестный удалился. Придворов читал газету еще с полчаса, после чего встал и направился домой. До наступления полуночи ни фельдшер, ни мистер Стрейсноу из квартиры не выходили, черного хода там нет. После того как в окнах квартиры Придворова погас свет, агент провел еще с час в засаде, но понял, что более ничего не дождется. Во время отсутствия баронета коридорный обыскал его номер, ничего подозрительного не обнаружил. Он же сообщил, что наблюдаемый вернулся в гостиницу среди ночи, заперся в своем номере. Всю среду из номера не выходил, посетителям велел говорить, что его нет».
— Что-то фамилия Придворова кажется мне знакомой, — оторвавшись на миг от бумаг, обратился к письмоводителю Вирхов, — не проходил ли по нашей картотеке? Справьтесь, голубчик.
Письмоводитель согласно кивнул и отправился выполнять указание. Вирхов продолжил чтение отчетов.
«Дмитрий Андреевич Формозов в среду с утра находился в Канцелярии Ведомства Императрицы Марии, затем посетил Мариинский институт для девиц на Кирочной, затем взял извозчика до Мойки, где и отпустил его, прогулялся по набережной до Театральной площади… Оттуда направился в Пассаж на фотовыставку. Несколько погодя вместе с юной девушкой и ее престарелыми спутниками сел в карету, проводил знакомых и отправился на свою казенную квартиру. Свет в его окне горел до полуночи».