– Да, вполне возможно, – неуверенно согласился он. – Но я ничего не понимаю – двери открыты, в квартире никого нет. Скорее всего, никого и не было. Следов борьбы или какой-то схватки тоже не вижу. На столе, конечно, провизия несвежая имеется. У дверей – ночная ваза. Но нельзя из этого сделать вывод, что здесь томилась Брунгильда.

– Ах, – слушая доктора вполуха, Мура не сводила взгляда с оконного стекла. – Я права. Брунгильда была здесь!

– Была? Но куда же она делась? – растерянно пробормотал доктор.

– Смотрите внимательно на стекло. – От возбуждения в голосе Муры появились визгливые нотки. – Смотрите! Видите?

– Ничего не вижу, – нахмурился доктор. – Что я должен видеть?

– Вы разве не видите? – возмутилась девушка. – Стекло пыльное?

– Весьма, – не стал спорить доктор.

– А что на нем написано?

– Где? Где написано?

– Смотрите! Скрипичный ключ и вензель – Г. Т.!

Доктор похолодел и приблизил лицо к месту, на которое указывала пальчиком Мура. Действительно, под определенным углом зрения на сером фоне стекла четко просматривался скрипичный ключ и две буквы.

– Я знала, я чувствовала, я верила, что найду доказательства моей правоты. – Мура, захлебывалась словами и дергала за локоть доктора. – А вы не хотели считаться с моей интуицией, с моими родственными чувствами, с женским чутьем, наконец.

– Да, похоже, я был не прав, – недовольно прервал ее доктор. – А ваша женская интуиция не подсказывает вам, куда исчезла Брунгильда?

– Но мы еще не обследовали квартиру, – возразила Мура.

– Вы думаете, это что-то даст?

Мура молчала. И в наступившей тишине оба вдруг явственно расслышали чьи-то тяжелые шаги. Мура опустила руку в карман и побледнела. Доктор сделал шаг в сторону от нее, потом шаг вперед – прикрыть девушку своим телом В проеме дверей, ведущих из коридора в гостиную, показалась фигура степенного, почти величественного дворника. Увидев нежданных посетителей, он остановился:

– День добрый, господа любезные. Ищете княжну Бельскую?

– Да, – хрипло ответил доктор. – Но, видимо, мы опоздали.

– Опоздали, опоздали, чуточку, – добродушно подтвердил дворник, – недавно отбыть изволили. Их сиятельство говорили мне, старому дураку, чтобы двери запер, да я не поспешил исполнить их приказание. Проверю порядок в фатере да запру хозяйское добро.

– Жаль, что мы опоздали. – Мура вышла из-за спины доктора и осторожно продолжила:

– А куда их сиятельство отправились?

– Велели всем говорить, что поехали в театр.

– В театр? – одновременно выдохнули Клим Кириллович и Мура.

– Как есть в театр, Аполлон прозывается, слово-то мудреное – Вы оказали нам неоценимую услугу, милейший, – строго сказал доктор. – Княжна Бельская нам нужна, а в театре мы ее легко разыщем. Не будем вас более задерживать.

Многозначительный взгляд доктора, брошенный на Муру, заставил ее наконец сдвинуться с места. Оба спешно покинули квартиру.

– Вы что-нибудь понимаете? – спросил доктор, сойдя с крыльца и пройдя несколько шагов по тропинке к тротуару. – Неужели княжна Бельская и есть Брунгильда? Зачем же она выдает себя за другую?

– Меня интересует не это. Если это она, почему она отправилась в театр, вместо того чтобы вернуться домой, успокоить родных? Мама себе места не находит!

– В голову приходит только одна безумная мысль, – виновато склонил голову доктор. – Ваша сестра возомнила себя обладательницей актерского дара. Выдавала себя за княжну Бельскую И отправилась в театр. «Аполлон» – это же антреприза господина Иллионского-Третьего.

– Я тоже об этом сразу подумала, – недоуменно взглянула на усталое лицо Клима Кирилловича Мура. Оба уже выбрались на тротуар и теперь стояли на Кирочной.

– Так может быть, сердце вашей сестры поразил господин Артист, а не покойный Глеб Тугарин?

– Она написала на стекле Г. Т.! – упрямо заявила Мура. – Ничего не понимаю. Надо ехать в театр!

– Наши родные будут беспокоиться. Мы и так долго отсутствуем, – попытался остудить девичий пыл доктор.

– Мы быстренько, только посмотрим и помчимся сразу же домой. – Мура поглядывала по сторонам: не покажется ли извозчик.

Доктор счел за лучшее не противоречить. Он собрался с силами – терпеть, по его мнению, оставалось недолго. Он не был до конца уверен, что княжна Бельская и есть Брунгильда. Скрипичный ключ и инициалы, нарисованные на стекле, могли означать, что княжна тоже занимается музыкой, инициалы могли оказаться простым совпадением. Их можно расшифровать по-разному: Г., например, может быть и Григорий, и Георгий, и Гавриил. Альков с балдахином и ночная ваза тоже ни о чем не говорили. Однако доктор сомневался в том, что они на верном пути не только по этим причинам – под салфеткой, с засохшей едой лежал сиротливый марципанчик. Неужели Брунгильда, если она провела здесь трое суток, отказалась бы от своего любимого лакомства? Она могла пренебрегать пищей, но марципанчик непременно бы скушала!

Так размышлял доктор Коровкин, трясясь вместе с Мурой на подвернувшейся пролетке, направлявшейся теперь к Фонтанке, к театру Суворина. Младшая дочь профессора Муромцева молчала – видимо, обдумывала план дальнейших действий.

Климу Кирилловичу с трудом удалось достать два билета в ложу второго яруса. Какой смысл смотреть шекспировскую трагедию? – он не понимал. Неужели Мура предполагает, что ее сестра может и впрямь появиться на сцене в роли Реганы или Корделии?

Спеша занять свои места, доктор и Мура поднялись по узенькой лестнице, открыли спрятанную за бархатной драпировкой дверцу и остановились, чтобы отдышаться и приучить глаза к темноте. Спектакль уже шел.

Через пару минут оба сидели в уютной ложе. Клим Кириллович поймал в темноте благодарный взгляд девушки, на секунду повернувшей к нему возбужденное лицо, и пожалел, что давно не приглашал Муру в театр. Никакого праздника для юной души, лишь учение да учение, пыльные фолианты и скучные книги...

Посмотреть на гениального актера, исполняющего заглавную роль, собралось и взыскательное общество: дамы в роскошных туалетах, мужчины во фраках, блестящие офицеры и публика совсем скромная. Доктор с огорчением подумал, что даже не успел переодеться в свежую крахмальную рубашку, привезенную на квартиру Муромцевых заботливой тетушкой.

Прикрыв глаза, доктор сидел за спиной Муры и вполуха слушал ритмические завывания и крики шекспировских героев.

– Твой нрав приветлив, кроток и незлобен... У ней свирепый взгляд; твои ж глаза мне сердце услаждают, а не жгутся... – Звучный бас Иллионского не давал доктору окончательно заснуть. – Кто моего слугу сажал в колодки? – надрывно вопрошал Лир, заглушая звук трубы, раздавшийся из-за кулис.

– Кто трубит там? – Доктора Коровкина оглушил еще один мужской голос.

После реплики: «Приехала сестра» – пауза чрезмерно затянулась, и Клим Кириллович с трудом открыл глаза и, приподнявшись, глянул на сцену.

Шекспировские герои застыли в неестественных позах и безмолвствовали. Казалось, текст своей роли забыл и кумир петербургских барышень Максим Иллионский в живописных лохмотьях, босиком, с торчащими во все стороны патлами и седой бородой, король Лир стоял недвижно на авансцене. Остановившимся взором он следил за неотвратимо приближавшейся к нему высокой тоненькой девушкой. Выйдя из правой кулисы, она шла твердо и медленно, высоко вздернув точеный подбородок и тоже не сводила взгляда с короля Лира. Доктор даже не сразу понял, что костюм появившейся героини не соответствует шекспировской эпохе. Новоприбывшая дочь Лира, одетая в модную пелеринку черносливового цвета, из-под которой выглядывала серо-голубая юбка, несла на своей царственной головке лихо нахлобученную, вполне современную, шляпку с коротенькой, оставляющей лицо открытым, вуалеткой. В правой руке дочери Лира довольно угрожающе болтался пузатый ридикюльчик...

Доктор вслед за Мурой подался вперед, чтобы лучше рассмотреть сцену, заставившую затаить дыхание весь зал.

Король Лир тем временем медленно опустился на колени и пополз на четвереньках навстречу грозно шествующей златокудрой красавице.

– Брунгильда! – истошно завопила Мура, вскакивая со стула. – Брунгильда!

Но крик ее перекрыли другие вопли, раздавшиеся из-за кулис:

– Занавес! Дайте занавес!

Глава 23

Карл Иванович Вирхов, как только закрылась дверь за королем петербургских сыщиков Карлом Фрейбергом и его ассистентом Антоном Пиляевым, бросился к окну. Он стремился быстрее открыть раму. И через несколько мгновений в лицо ему хлынул прохладный сентябрьский воздух, и следователь, прикрыв глаза, стал наслаждаться его ароматами: лиственная прель, конский навоз, печные дымы – все казалось ему несравненно приятней крысиного запаха, которым, как ему мерещилось, пропитался его кабинет.

Карл Иванович был в недоумении. Визит гостей не только не добавил ясности в дело, но еще больше его запутал. По мнению Фрейберга, – а с ним следователь привык считаться, – погоня за Шлегером была пустой тратой времени. О подозрительной Соне Фрейберг почти не высказывался, зато много внимания уделил Марии Николаевне Муромцевой. Он напомнил Карлу Ивановичу, что почти два года назад, когда расследовалось дело о похищении младенца из ширхановской булочной, в поле зрения следствия оказывалась и эта девушка* (Е. Басманова «Тайна серебряной вазы»). А в прошлом году, когда разразился дипломатический скандал, который едва удалось замять, кое-кто из замешанных в нем персон давал понять о причастности к нему и младшей профессорской дочери** (Е Басманова «Тайна древней гробницы»). Поэтому, считал король петербургских сыщиков, нельзя пренебрегать тем, что вновь всплыло ее имя. Девушка, вместо того чтобы слушать лекции, сначала отправляется под именем госпожи Тугариной в лавку ювелира Михневича, а затем ее видят вблизи дома, где проживает порядочный господин, горничная которого служила у жертвы недавнего преступления. Случайное ли стечение обстоятельств? Или за поступками младшей Муромцевой что-то скрывается?

Карл Иванович тяжело вздохнул и отошел наконец от окна. Разумеется, он должен был сразу после убийства Тугарина допросить профессора Муромцева с дочерьми, также присутствовавших на достопамятном собрании. Возможно, что-то добавилось бы к тем скудным фактам, которые он получил в свое распоряжение в результате дознания. Но времени на все не хватало, прошли сутки, и Карл Иванович не хотел марать честное имя университетского профессора (так же как и великого Стасова) даже намеком на их касательство к делу об убийстве в Медвежьем переулке. Он полностью исключал причастность к нему и профессорских дочерей. И может быть, напрасно. Но возможность исправить допущенную ошибку есть. Во всяком случае, вреда от разговора с профессором и его барышнями не будет. Только вот вызывать к себе их не стоит – придется нанести им визит.

Следователь решительно взялся за папку с бумагами, направился в приемную, где проинструктировал своего помощника – всем служащим оставаться на своих местах, момент ответственный; если появится в библиотеке Анемподист Кайдалов, о чем непременно сообщит пасущийся там агент, срочно выслать полицейских и доставить библиотекаря в участок Обо всем важном, требующем его, Вирхова, участия – телефонировать на квартиру профессора Муромцева.

Карл Иванович вышел на улицу, кликнул извозчика и направился на Васильевский.

Дверь профессорской квартиры ему открыла хорошенькая горничная: пухленькая темноглазая особа в темном платьице, белом чепчике. Девушка вроде бы даже обрадовалась, когда он назвал себя, но сообщила, что профессор лежит с сердечным приступом в спальне, беспокоить его супруга вряд ли позволит, да и сама барыня никого не принимает, не отходит от мужа.

– А барышни, дома ли барышни? – поинтересовался у нее Вирхов.

– Мария Николаевна скоро будет, – многозначительно ответила служанка.

– Я могу и подождать, – улыбнулся Вирхов, – да с вами, милая, побеседовать. Глаша вспыхнула.

– Я ничего не знаю, – засмущалась она, – да и беседовать со мной неинтересно. Я провожу вас в гостиную, там сейчас Полина Тихоновна Коровкина, и справлюсь у барыни, не выйдет ли она.

Следователь вслед за сконфуженной Глашей направился в гостиную.

– Дорогая Полина Тихоновна, никак не ожидал вас здесь встретить. – Он подошел к зардевшейся тетушке Клима Кирилловича и заметил, что она с некоторым замешательством подает ему ручку для поцелуя. – Простите, что нарушил ваш покой. Заехал побеседовать с профессором, да неудачно – сказали, что он болен. Собирался задать несколько вопросов Марии Николаевне – и ее не застал.

– Да, дорогой Карл Иваныч. – Полина Тихоновна отвела глаза в сторону. – Николай Николаевич перенес тяжелейшее потрясение, у него случился сердечный приступ. Волновать его Климушка категорически запретил.

– Я понял, понял и весьма сожалею. – Вирхов, усаживаясь на предложенный ему стул, постарался повернуться так, чтобы на лицо его славной старинной знакомой падал свет из окна: он хотел разобраться, с чем связано некое напряжение в голосе его собеседницы.

– А Машенька должна скоро вернуться, – с деланной улыбкой продолжила Полина Тихоновна. – Чем же она может помочь вам в ваших делах?

– Пока не знаю. – Карл Иванович, вглядываясь в преувеличенно оживленное лицо приятной дамы, на всякий случай решил не открывать сразу все карты. – Просто я не исключаю, что она, как девушка наблюдательная, унаследовавшая отцовский острый взгляд, дополнила бы мои знания о том, что произошло недавно на квартире у Стасова.

– Очень смешная встреча. И такие умопомрачительные проекты, – затараторила обрадованно Полина Тихоновна, стараясь всеми силами отвлечь внимание следователя от вопроса о местонахождении Брунгильды Николаевны. – А не повлечет ли их осуществление рост криминальной обстановки?

– В каком смысле? – недоуменно приподнял белесые брови Вирхов.

– Разве не опасно кормить блинами гуляющий на Дворцовой площади народ? Массовые скопления и так благоприятная почва для краж и иных преступлений, а при раздаче блинов просто подавят друг друга. – Озабоченная Полина Тихоновна пыталась втянуть Вирхова в отвлеченные рассуждения.

– Совершенно согласен с вами. Потребуется привлечь всех городовых, конную полицию, специальные части, чтобы предотвратить возможные неприятности, – постарался рассеять опасения госпожи Коровкиной следователь. – Но блины – дело относительно далекого будущего. А сейчас меня интересуют свершенные преступления. И конкретно – убийство Глеба Тугарина.

– Бедный мальчик, – с искренним соболезнованием вздохнула тетушка Полина. – Климушка говорил, что вы расследуете это дело.

– Даже доктору, думаю, неприятно обнаружить труп в пустой квартире. Не вовремя он зашел за медицинскими книгами. – И безразличным тоном спросил:

– А откуда Клим Кириллович знал, что у покойника есть такие книги? Он же не был знаком с Тугариным?

– Не был, – после некоторого замешательства подтвердила Полина Тихоновна и недоуменно добавила:

– Да я и не задумывалась, откуда Климу известно о книгах.

– Дорогая Полина Тихоновна, если б доктор Коровкин был здесь, поинтересовался я бы у него самого. Но поскольку он отсутствует, попробуйте ответить вы – откуда он знал, что у Глеба Тугарина есть какие-то медицинские книги?

– И у Стасова могли говорить, и кто-то из пациентов мог сказать, – безучастно перечисляла Полина Тихоновна. Она все еще не могла прийти в себя от услышанного: почему Клим не сказал никому, что он обнаружил мертвеца. Что делал ее племянник в Медвежьем переулке?

– Проверить пока невозможно, – сокрушенно вздохнул следователь, – одной нет, другой болен.

Кстати, а что вызвало сердечный приступ у профессора?

– Переволновался из-за немецкого оборудования, – бойко ответила госпожа Коровкина и опустила глаза.

– А где же сам Клим Кириллович?

– Поехал с визитами к другим пациентам. – Полина Тихоновна сосредоточенно изучала бахрому на шелковой скатерти. – Он попросил меня побыть у Муромцевых, помочь Елизавете Викентьевне.

– А Брунгильда Николаевна, по всей видимости, в консерватории? – Пристальный взгляд следователя заставил Полину Тихоновну вновь углубиться в изучение скатерти, на этот раз ее внимание привлек изысканный тканый узор.

– Ей всегда приходится много трудиться в классах над программой предстоящего концерта, у нее очень требовательный педагог, сама Есипова. – Полина Тихоновна, благополучно уклонившись от прямого ответа, решилась взглянуть в спокойное лицо следователя. – Музыка отвлекает от тягостных размышлений и воспоминаний, а девушка весьма расстроена. Да и недавний ее праздник – день рождения – был омрачен...

– Да, я припоминаю, Клим Кириллович что-то говорил мне о хулиганском телефонном звонке, – осторожно сказал следователь. – Неужели гнусная выходка так расстроила девушку?

– Тонкая душевная организация страдает и от меньших потрясений, – с легкой укоризной заметила Полина Тихоновна, – а тут не только хулиганский звонок, тут еще присовокупилось и амурное дело.

– Вот как? – Брови следователя поползли вверх, и, провоцируя симпатичную даму на откровенность, он прибег к откровенной лжи:

– Клим Кириллович что-то говорил вскользь, но я не придал должного значения. Неужели серьезное увлечение?

– Трудно сказать, – Полина Тихоновна перешла на шепот, – но такие вещи женщин потрясают... – И, встретив недоумевающий взгляд острых светлых глаз, торжественно пояснила:

– Я имею в виду поцелуй ботика.

– Не понял, – растерянно улыбнулся Вирхов, – ботик кого-то поцеловал?

– Да нет же, покойный юноша, Глеб Тугарин, поцеловал ботик Брунгильды Николаевны. Это ее очень поразило.

Следователь с удивлением смотрел на помолодевшее, просветленное лицо госпожи Коровкиной.

– Представляю, – важно изрек он, – если б кто-то поцеловал мою галошу, это бы меня тоже потрясло.

– Скажу вам по секрету, дорогой Карл Иваныч, – Полина Тихоновна решилась поделиться некоторыми своими наблюдениями с опытным человеком, – девушка получила несколько странных поздравлений с днем рождения. От них веет мистическим ужасом. Особенно когда подумаешь, что слова о смерти повлекли за собой гибель человека.

– А кто писал о смерти? – спросил Вирхов, стараясь выглядеть равнодушным.

– Да все, кто был у Стасова! – воскликнула Полина Тихоновна. – Прямо как заколдовала она его гостей, красавица наша. Но погиб-то один Тугарин!

– Кстати, а как, Брунгильда Николаевна восприняла смерть юноши?

Вирхов заметил, что госпожа Коровкина несколько побледнела и огляделась по сторонам.

– Никак, – быстро прошептала она, – мы от нее скрываем.

– Зачем? Почему? – Следователь выдохнул свои вопросы автоматически и тут же спохватился:

– Разумеется, пока ей лучше об этом не знать. А далеко ли поздравление Тугарина? Нельзя ли взглянуть на него?

Полина Тихоновна задумалась.

– Я понимаю вас, – сказала она наконец, – вас интересует все, что связано с личностью убитого. Вы хотите взглянуть только на записочку или и на подарок?

– Взглянул бы на все, – ответил следователь с внутренним трепетом, который ему и нравился в его сыскном деле – трепет говорил о приближении чего-то важного для расследования дела Полина Тихоновна встала с дивана и подошла к шестигранному столику, где среди неразобранных визитных карточек лежал и оставленный Мурой кипарисовый ларчик.

Карл Иванович начал с листка с бумаги, написанные на нем слова показались ему трогательными – бедный юноша явно пытался выразить всю глубину и силу охватившего его чувства. Несомненно, он влюбился в Брунгильду Николаевну!

Следователь отложил в сторону бумагу и откинул крышку ларчика.

– Обратите внимание, дорогой Карл Иваныч, на искусство резьбы по дереву, – светским тоном произнесла тетушка доктора Коровкина.

– Да? – рассеянно спросил Вирхов, не отрывая взгляда от тускло мерцающей жемчужины, покоящейся на красном бархате, выстилающем дно ларца: под ее сизыми прожилками просвечивал внутренний, почти черный слой .. – А жемчужина? Чья она?

– Как чья? – удивилась тетушка. – Ее прислал в подарок Брунгильде Николаевне Глеб Тугарин... Вы думаете, она принадлежала не ему?

Вирхов безмолвствовал. Он решил, что Полине Тихоновне не обязательно знать, что подобная жемчужина была обнаружена в вагоне поезда, в котором совершено покушение на Татьяну Зонберг. Он не стал говорить и о том, что его московские коллеги ищут похитителя серебряного оклада в жемчугах, варварски содранного грабителем в Успенском соборе Кремля. Но недаром он считался одним из лучших петербургских следователей, в арсенале его средств были не только доверительные душевные беседы, притупляющие внимание допрашиваемых. Он владел и искусством неожиданного вопроса, деморализующего собеседника. Он испытывал искреннюю симпатию к тетушке доктора Коровкина, но интересы дела превыше всего. И Карл Иванович, глядя прямо в ясные глаза сидевшей перед ним женщины, грозно спросил:

– А зачем Мария Николаевна собиралась продать подарок Тугарина?

Полина Тихоновна замерла. Она поняла, что своими рассказами о поздравлениях Брунгильде загнала себя в ловушку: она не знала, что говорить, чтобы не подвести Муру.

– Прошу вас, отвечайте откровенно, – смягчил тон Вирхов, – мы беседуем неофициально, без протокола. Все, что вы скажете, не выйдет за пределы этой комнаты. Мария Николаевна тоже даст свои объяснения. А если ваши ответы не совпадут?

Полина Тихоновна пришла в себя, выпрямилась и с сожалением сказала:

– Я ничего не скрываю, дорогой Карл Иваныч. Я не знал, что Мария Николаевна хотела продать жемчужину и ларчик. Я все-таки в доме Муромцевых человек посторонний. Отвечу вам так – возможно, в семье возникли денежные затруднения.

– С чем они связаны? – продолжил невозмутимо Вирхов.

– Не посвящена, – ответствовала не совсем искренне Полина Тихоновна. – Может быть, собирают деньги на заграничную поездку Брунгильды. Может быть, хотят отправить профессора на лечение в швейцарскую клинику.

– Допустим, – не стал допытываться следователь и решил нанести второй удар. – А что делала Мария Николаевна сегодня на Мытнинской улице?

Полина Тихоновна молчала: Бестужевские курсы, куда утром уходила Мура, располагались здесь же, на Васильевском. Зачем Мура отправилась в другой конец города, в Рождественскую часть? Но Карл Иванович выжидательно смотрел на нее, и она смущенно залепетала:

– Думаю, девушка просто гуляла. Ничего странного, погода солнечная, хорошая. Может быть, встречалась с кем-нибудь из сокурсниц. Не знаю. Спросите у нее сами.

Последнюю фразу тетушка завершила более решительно, как бы пресекая все дальнейшие расспросы на деликатную тему.

Следователь Вирхов смотрел на собеседницу испытующе. Он понимал, что она что-то недоговаривает. С каждой минутой он ощущал растущее чувство недоверия к этой милой серьезной женщине, которую несколько лет знал как добропорядочную тетушку доктора Коровкина. Он раздумывал, не забрать ли с собой ларчик с жемчужиной, но побоялся встревожить муромцевских домочадцев. Кроме того, если барышни впутаны в дело, связанное с преступным миром, ларчик и жемчужина давали возможность проследить их дальнейшие действия и, возможно, выйти на разыскиваемых людей. Надо поставить к дому филеров.

Карл Иванович решил немного успокоить взволнованную им же женщину, чтобы она не встревожила остальных. Но его благие намерения так и остались намерениями. Раздался телефонный звонок, и подошедшая к аппарату Полина Тихоновна сказала, что просят господина следователя.

Господин следователь взял телефонную трубку и услышал прерывающийся голос своего помощника: на лестнице дома по Галерной, в котором квартирует ротмистр Золлоев с супругой, найден труп тугаринской горничной Сони.

Глава 24

Следователь Вирхов прибыл на место преступления минут через сорок. В доме по Галерной уже вовсю трудились его помощники: опрашивали швейцара, дворника, подоспевшего околоточного, обитателей квартиры в бельэтаже. На широкой мраморной площадке второго этажа, возле дверей квартиры ротмистра Золлоева, колдовали полицейский врач и фотограф.

Карл Иванович приблизился к трупу – да, это была горничная Соня, Софья Аристарховна Конфетова. В темном приличном платье и с темной косой, свернутой венчиком на темени, она лежала на своем же расстегнутом пальто на спине, раскинув руки и широко распахнув мертвые глаза. Из-под приоткрытых, потерявших яркий цвет губ, виднелись белоснежные мелкие зубки, на лице убитой застыло удивление. Подол верхней юбки загнулся, и на всеобщее обозрение бесстыдно предстали пышное шитье нижних, туго накрахмаленных юбок, неловко повернутая пухленькая ножка в фильдеперсовом, ажурном чулочке белого цвета, коричневый ботик. Аккуратная шляпка с пером райской птицы, видимо при падении несчастной, слетела с ее головы и теперь сиротливо жалась к чугунным розам лестничной решетки. Маленькая, пухленькая Соня походила на брошенную капризным ребенком куклу. Но в груди куколки торчала рукоятка ножа, ткань вокруг него набухала темной влагой.

Карл Иванович нагнулся, достал из кармана шинели лупу, внимательно осмотрел рукоять: ее покрывала чеканка, повторяющая затейливый растительный орнамент кубачинских мастеров. По характерному наклону рукояти следователь понял – и здесь действовал левша. Странным казалось это преступление не только потому, что тугаринская горничная, одетая в приличное платье, найдена убитой у квартиры ротмистра Золлоева, еще одного участника недавней встречи в стасовской квартире. Непонятным оставался мотив преступления, несомненно, иной, чем в случаях с Татьяной Зонберг и мадемуазель Ляшко: на жертве остались дешевые побрякушки – позолоченные сережки с фальшивыми камнями и пара дешевых колечек. Если не грабеж, то за что же ее убили?

В опрятной каморке привратницкой Карл Иванович самолично расспросил швейцара и дворника. Благообразный престарелый швейцар в ливрее и фуражке с золотым позументом, совершенно не гармонирующими с его простецким обликом, смятенно отвечал на вопросы следователя. Старик явно боялся, что из-за неприятного происшествия он лишится службы. Отлучался швейцар ненадолго, по своим житейским надобностям, он же и обнаружил труп, когда, справив свои дела, направился на верхние этажи – чистить бронзовые ручки квартирных дверей. Он сразу же позвал дворника, а тот уж вызвал и околоточного, и все выходы из дома перекрыли. Как и с кем убитая входила в дом, ни швейцар, ни дворник не видели. Среди гостей, приходивших к проживающим по лестнице господам, были все знакомые швейцару личности: мужчины без барышень.

По предварительным данным, полученным от своих подручных и околоточного, Вирхов понимал, что вряд ли кто-либо из благопристойных жильцов дома или их постоянных гостей окажется преступником. Хотя и исключать этого не следовало. Больше всего Вирхова сейчас интересовали положительно аттестованные ротмистр и его семейство: несмотря на суету перед их квартирой, оттуда никто не показывался. Задавать вопросы Золлоевым он собирался сам, но следовало закончить опрос швейцара и дворника.

– Итак, никаких подозрительных личностей никто из вас сегодня здесь не видел? – Он вперил свои острые светлые глазки в расстроенного швейцара.

– Да вертелся здесь один подозрительный тип... днем еще... Прогнал я его, еще и Кузьмича попросил подсобить. – Совсем сникший швейцар кивнул в сторону бородатого верзилы в фартуке, и Карл Иванович с интересом воззрился на нового свидетеля.

– Он, он-то и обтяпал черное дельце... – уверенно и без всякого смущения прогудел верзила в фартуке. – Сумасшедшие – они завсегда хитрые.

– О ком вы говорите? – Вирхов достал из кармана коробку папиросок «Тары-бары» и протянул дворнику, а затем и швейцару, знак расположения явно подкупил последнего. – Угощайтесь, друг мой, да рассказывайте по порядку.

Появление в деле сумасшедшего сулило Вирхову интересные перспективы.

– Да ходил здесь один такой высокий господин, в темном длинном пальто, – заспешил старик в ливрее, на его морщинистых щеках проступили красные пятна. – Лицо обычное, голова бритая, над правой верхней губой родинка.

– Родинка? – Вирхов напрягся. – Что он здесь делал?

– Пытался войти в дом, такими же вот папиросками меня угощал, да я не взял. – К швейцару постепенно возвращалось чувство собственного достоинства, свою службу-то он знал. – Интересовался, дома ли господин Золлоев?

– И что? Что? – торопил швейцара следователь.

– А ничего, ваше благородие, не пустил я его. И даже погнал из дома, – с гордостью признался старик и, подумав, добавил:

– Если бранить не будете, то добавлю еще кое-что.

– Не буду, не буду, продолжай, – пообещал Вирхов.

– А вот стояла у меня тут каминная кочерга в углу, так прихватил я ее и давай махать перед ним, чтоб быстрее сообразил уйти. – Швейцар приосанился.

– Ну а кочерга зачем? – спросил Вирхов. – Нельзя словами было ограничиться?

– В другом случае и ограничился бы, да уж больно опасный оказался человек.

– Опасный, говоришь? А в чем опасность-то?

– Да сам по себе вроде и не силач. – Швейцар почесал в затылке. – И на разбойника не похож. А вот карман у него оттопыривался. И я засомневался – не револьвер ли там? Но оказалось, что дело еще хуже.

– Вы меня пугаете, друг мой. – Вирхов заинтересовывался все больше и больше. – Что же может быть хуже? Динамит, что ли?

– Да что там динамит, – махнул сухонькой ручкой швейцар, – так, баловство, вреда дому от динамита не много. От крыс гораздо больше.

– От каких крыс? – опешил следователь.

– От тоих, коих в карманах носят, – досадливо выговорил разоткровенничавшийся швейцар. – Запустил бы в дом наш, считай, конец житью нормальному пришел. А зачем это мне? Дом наш на хорошем счету, чистый, ни клопов, ни крыс, ни тараканов... Вот тогда я Кузьмича и позвал.

– Тьфу ты! – сплюнул с досадой Вирхов, наконец догадавшийся, что описываемый человек ему знаком. Надежда найти преступника-дегенерата и потрафить тем самым начальнику сыска, явно мечтавшему показать международным борцам с криминалом, что и Россия не лыком шита, страна не варварская, улетучилась.

Расспрашивать швейцара и дворника, как они расправились с опасным посетителем, он не стал.

Наверняка Антон Пиляев шел по следам Сони Конфетовой. И она привела его в дом, где квартировал ротмистр Золлоев. Карл Иванович уже понял, что швейцар в данном случае не подкачал – Антона Пиляева вместе с Фунтиком поблизости было не видно. Но служебное усердие швейцара сыграло роковую роль в судьбе горничной – не прогони тот Пиляева, и девушка, возможно, осталась бы жива, да и разбойника бы уже поймали.

Отсутствовал и агент, ходивший по пятам за Соней не один день. Ходил-ходил, да не углядел – нырнула девица в Вяземскую трущобу, видимо, затерялась там. Немудрено. Давно пора снести это злачное место, зародившееся когда-то на окраине столицы, а со временем оказавшееся почти в центре города, в начале Забалканского, рядом с Сенной. Обыватели давно боятся проходить мимо зданий, флигелей, ветхих деревянных домиков трущобы, вместивших в себя и убогие квартиры, и многочисленные кладовые, и трактир, и семейные бани, и питейный дом, и постоялый двор, и десяток торговых заведений. Вирхов подозревал, что его агент сейчас именно в чайной Вяземской трущобы надеется обнаружить след упущенной им Сони...

Почему убийство произошло в доме, где снимает квартиру ротмистр великокняжеского конвоя? Случайно ли? Не лгал ли в кабинете сегодня днем он о том, что стилет с кубачинским орнаментом поддельный? Не толкал ли следствие на ложный путь? Второй раз за последние дни в делах, связанных с убийствами, фигурировал нож с характерным для дагестанских златокузнецов узором. Первым убита мадемуазель Ляшко, вторым – Соня. Вновь и вновь Карл Иванович бранил себя за то, что не установил наблюдение за всеми гостями встречи в стасовской квартире. Шлегер и Апышко связаны с предыдущими убийствами, теперь добавилось имя Золлоева. Даст ли знать о себе эта зловещая закономерность и в дальнейшем? Окажутся ли втянутыми в криминальный обвал Кайдалов и Иллионский? В отношении Кайдалова Вирхов ничего не мог предпринять – библиотекарь провалился как сквозь землю. Вполне возможно, что его труп уже плавает где-нибудь в Неве. А вот Иллионский... Если бы с ним что-то случилось, весь город давно бы уже перемалывал языками скандальную новость. Актеришка Пользуется любовью дамского общества, мнит себя российским Шекспиром. Да и сейчас, в вечерний час – следователь вынул из кармана часы на цепочке и, прищурившись, взглянул на циферблат: Четверть десятого, – верно, блистает на сцене, купается в аплодисментах, так сказать, пожинает славу... Актера необходимо взять под наблюдение – а вдруг теперь на очереди он?

Карл Иванович решил поторопить своих коллег. Ему не терпелось оформить все протоколы, отправить труп с места преступления, вернуться в свой кабинет и послать освободившихся, хотя и падающих уже с ног от усталости, людей на новое задание – в театр...

Ему оставалось только переговорить с Золлоевыми. Карл Иванович вновь поднялся на второй этаж и позвонил в дверь, около которой все еще лежал неубранный труп Сони.

Ему открыла хмурая худосочная служанка – вся в черном. Из-под низко повязанного плотного платка горели черным огнем огромные глаза. Угольные брови почти смыкались на переносице. Поджатый бледный рот придавал ее смуглому лицу злобность.

– Госпожа Золлоев никого не принимает, – заявила она басом без предисловий.

– Доложите барыне, что ее желает видеть следователь Вирхов. – Карл Иванович выдвинул правую ногу, чтобы придержать готовую захлопнуться перед его носом дверь.

– Сказано, не принимает. – Горничная дернула дверь, но безрезультатно. – Господин Золлоев запрещает принимать мужчин в его отсутствие.

– Я не мужчина, милочка, – рявкнул Вирхов, – а следователь. У вас под носом убийство происходит, а вы здесь и ухом не ведете.

– Закон гор запрещает женщине вмешиваться в мужские дела, – упрямо возвестила служанка и провела смуглой рукой по оборкам черной юбки.

«Не спрятан ли у чертовки нож под нарядом?» – мелькнула мысль у следователя, и он на всякий случай приготовился отразить нападение.

– Здесь – российская столица, а не Кавказ, – сурово сказал он, следя за движениями женщины, – и действуют здесь российские законы, общие для всех подданных. Преступление совершено – проводится дознание.

В этот момент за спиной золлоевской горничной появилась еще одна женская фигура – тоже в черном, лицо ее было скрыто под черным шелковым платком, только глаза над ним посверкивали.

– Я слышала ваш разговор, – произнесла полная женщина низким певучим голосом, – но принять вас не могу. О преступлении нам ничего не известно. Мы никого не видели и ничего не слышали.

– Я так и говорю, госпожа, – недовольно встряла горничная.

– Мадам Золлоева? – Вирхов понял, что в квартиру ему войти не дадут.

– Ответьте на мои вопросы. К вам сегодня кто-нибудь приходил?

– Никто.

– А где в данный момент находится ваш супруг?

– Господин Золлоев собирался сегодня поужинать в ресторане «Фортуна».

– Хорошо. – Следователь был доволен и этим. – Я попрошу вас обеих выйти на площадку и взглянуть на убитую женщину. Известна ли она вам?

Служанка, а следом за ней и госпожа Золлоева выглянули на площадку и без всякого сожаления и сочувствия с минуту созерцали безжизненное тело Сони.

– Эту женщину я никогда прежде не видела, – равнодушно произнесла госпожа Золлоева на ходу – она уже направлялась в свою крепость.

– Недостойная женщина, – пробурчала золлоевская служанка, – пропащая. Мы с такими не водимся. Собаке – собачья смерть.

– Запирай дверь, Земфира, – властно велела мадам Золлоева, двигаясь в глубину квартиры и более не обращая внимания на следователя.

– Минутку, дражайшая мадемуазель. – Следователь схватился за ручку двери и поймал презрительную улыбку – так могла бы улыбаться овчарка, охраняющая хозяйское добро и покой. – Почему вы утверждаете, что погибшая – пропащая душа?

– За такие чулки у нас на Кавказе камнями побивают. – И золлоевская служанка с силой дернула дверь и захлопнула ее перед носом ошарашенного Карла Ивановича.

«Тьфу ты! – сплюнул он. – От этих баб толку никакого не добьешься, только и видят что чулки да бантики. Никакого понятия о существе дела, о главном и второстепенном. Вот поэтому среди следователей и людей сыскного дела ни одной женщины в России нет, разве что добровольные осведомительницы, без которых не обойтись. А то бы уж они понарасследовали!» Однако поединок Вирхова с цепной Земфирой не был напрасным. Хозяйка вышла и сообщила, где искать ротмистра Золлоева – в ресторане «Фортуна», у Порфирия Федулова.

Карл Иванович спустился вниз, поманил к себе помощника. Он дал ему указания: быстрее завершить осмотр места преступления и оформить протоколы предварительного дознания. Он решил посоветоваться с ним и относительно того, как распределить дальнейшие дела. Требовалось срочно ехать в ресторан к Порфирию и допросить ротмистра Золлоева.

В воображении Вирхова выстраивалась новая картина, он пытался объединить воедино дела об убийствах последних дней: ротмистр мог расправиться с горничной, чтобы избавиться от сообщницы, помогавшей ему убить Тугарина, претендента на сердце Брунгильды Муромцевой, так понравившейся пылкому кавказцу. Необходимо было выяснить, случайно ли Золлоев отправился в «Фортуну»? А что, если мадемуазель Ляшко убил тоже он или нанятый им убийца, и теперь его, как всякого преступника, тянет на место совершенного преступления? Получалось, что и на Татьяну Зонберг он мог напасть – почему он не мог ехать в том же поезде? Золлоев – человек высокий, брюнет, а родинки – дело нехитрое. Карл Иванович усмехнулся. Не исключено, что усы ротмистра – накладные. Сумеет ли Золлоев доказать свое алиби? Убийство женщин, может быть, по закону гор и не такой большой грех, кто знает. А зачем он их убивал? Из-за драгоценностей? Или охотничий инстинкт, ярко выраженный у горских народов? Трудно им, кавказским сынам, тянуть лямку на пресной службе, никакого огня для джигита, никакого удовольствия без удальства да риска! А если его доводят до бешенства фильдеперсовые чулки?

Карл Иванович, разговаривая со своим помощником, прокручивал мысленно новую версию, хотя в глубине души не был уверен в своих логических ходах – больно все хорошо сходилось на первый взгляд.

Требовалось присмотреть и за театральным гением Максимом Иллионским-Третьим. Не заварится ли вокруг него какая-нибудь каша? Не исключено. Тем более что сегодня антреприза «Аполлон» дает последнее представление – завтра уезжает в белокаменную.

Карл Иванович не мог решить для себя возникшую дилемму: ему казалось важным успеть одновременно в оба места – и в ресторан, и в театр. Но судьба, видимо, решила еще больше усложнить жизнь изнуренному следователю.

Судьба явилась в виде соскочившего с «ваньки» помощника письмоводителя, который, запыхавшись, подбежал к начальнику и выпалил распиравшую его новость:

– Библиотекарь... Кайдалов... Лежит там... у себя на службе... С проломленной головой...

Глава 25

– Бежим! Скорей! За кулисы! – завизжала пронзительно Мария Николаевна Муромцева, как только на сцене упал занавес, скрывший из виду блистательного короля Лира, ползущего на четвереньках к явившейся перед ним Брунгильде. – Бежим! Доктор, быстрее! Где вход за кулисы?

Не дождавшись ответа от ошеломленного неожиданным разворотом сценического действа доктора, почти оглохшего и парализованного от ее визгливых криков, Мура оттолкнула обитый бархатом стул и ринулась к выходу из ложи. Доктор, едва поспевая, бежал за ней – оба метались по коридорам, по узеньким лестницам-переходам, – и наконец в конце полукруглого коридора, в который выходили двери партера, Мура углядела еще одни бархатные шторы и помчалась туда.

Интуиция ее не подвела – за шторами скрывалась дверь, распахнув которую Мура и доктор оказались перед лицом лысоватого человечка в униформе. Человечек суматошливо замахал руками и закричал, что посторонним сюда входить не разрешается.

– Да вы что, милейший? У вас же на сцене несчастье! – продолжала надрываться Мура. – Спектакль прерван! Занавес дали, господин И лионский упал и не может встать. Нужно срочно доктора! А это и есть доктор! – Она дергала за рукав Клима Кирилловича, безмолвно кивавшего и переводившего потерянный взгляд с одного на другую.

– Доктора пущу, – неуверенно согласился несколько притихший служитель, – а вам, барышня, здесь делать нечего.

– Да не барышня я! – Мура с удвоенным жаром набросилась на явно сдававшего свои позиции человечка в униформе. – Я – ассистент врача. Без меня он не может оказать помощь пострадавшим! И вы же знаете, на сцену выбежала девушка, скорее всего, психически травмированная.

Удивленный наглой ложью спутницы, доктор возмущенно дернулся в сторону: ему не понравилось, что она назвала Брунгильду сумасшедшей.

Служитель воспринял движение доктора как знак крайнего нетерпения и от греха подальше решил не противиться ворвавшимся в святая святых – за кулисы. Человечек взял инициативу в свои руки: он кликнул помощника и велел ему занять пост у дверей, а сам повел доктора и сверкающую глазами, горластую барышню в охраняемые им лабиринты. Они поднялись по ступенькам и помчались между бесформенными пыльными тряпками, свисающими с колосников. Доктор едва успевал озираться по сторонам: в поле его зрения то и дело попадали диковинные приспособления – какие-то канаты, лонжи, картонные декорации, ободранная мебель... Он во всей мере начал ощущать театральную атмосферу. Неожиданно вслед за своими спутниками он вывернул на открытое пространство и остановился.

Скрытая занавесом от публики сцена была полна актерами. Они глухо гудели и толпились по периметру площадки, из суфлерской будки высовывался усатый человечек в нарукавниках: выгнув шею, он пытался взглянуть за прикрывающую его полусферу... Возле левой кулисы возвышался пожарный в блестящей каске – в руках он держал наготове брандспойт.

– Вон! Все вон отсюда! – неожиданно заорал Максим Иллионский-Третий, медленно поворачиваясь вокруг своей оси и чуть-чуть приседая. – Пошли все вон!

Актеры бросились врассыпную, едва не сбили с ног Клима Кирилловича и его спутницу. Когда топот актерских ног стих, стали явственно слышны крики, свист и улюлюканье обманутой в своих ожиданиях публики.

Служитель выступил вперед.

– Господин Иллионский, – он осторожно двинулся к актеру, – надо объявить публике об отмене спектакля. И вернуть деньги за билеты...

– Объявляйте, черт вас возьми! – заорал Иллионский. – И скройтесь навеки с глаз моих!

Он закрыл лицо руками. Служитель бочком шмыгнул в щель занавеса, свист и улюлюканье усилились.

– Брунгильда! – наконец обрела голос Мария Николаевна Муромцева, бросившаяся к сестре. – Брунгильда! Мы тебя все-таки нашли!

Брунгильда, молча испепелявшая взором впавшего в истерику Максима Иллионского, только сейчас заметила сестру и растерянно ступающего за ней доктора Коровкина. Она повернулась к ним, сохраняя на лице выражение крайнего гнева и презрения, через мгновение огонь мщения начал гаснуть в ее прекрасных голубых глазах, и она кинулась навстречу сестре.

Обе заключили друг друга в объятия.

– Брунгильда, милая, где ты была? Мы волновались, – всхлипывала Мура, от радости к ее глазам подступали слезы. – Мы сбились с ног. Ты нас напугала. Зачем ты ушла из дома? Мама беспокоится, папа извелся, мы с Климом Кирилловичем не знали, где тебя искать...

– Добрый вечер, Брунгильда Николаевна. – Доктор Коровник не нашел сказать ничего лучшего, когда девушки наконец разомкнули объятия, и пропавшая красавица обратила свой взор на спутника сестры.

– Брунгильда, дорогая, поедем скорее домой, – уговаривала сестру Мура, – и ты нам объяснишь, что с тобой приключилось... Надо скорее успокоить папу и маму... Зачем ты нас всех так напугала? Зачем ты выдавала себя за княжну Бельскую? Зачем ты была в том ужасном доме?

– Как я счастлива вас видеть! – Брунгильда наконец разомкнула свои розовые губки. – Но ехать домой пока не могу.

– Как? Почему? – тревожно вскинулся доктор Коровкин. – Вы плохо себя чувствуете?

– Чувствую я себя даже лучше, чем всегда, – проговорила с легкой угрозой в голосе Брунгильда и покосилась на Максима Иллионского-Третьего, все еще закрывающего ладонями лицо, но, похоже, подглядывающего между пальцев. – И вообще, дорогая, у нас с тобой разные отцы. Ты – дочь профессора Муромцева, а я – дочь князя Бельского.

– Что? – Мура отскочила от Брунгильды, которая с плотоядным сладострастием воззрилась на окаменевшего актера.

Клим Кириллович похолодел и крепче сжал пальцами ручку своего медицинского саквояжа. Неужели Мура была права? Неужели ее старшая сестра помешалась от пережитых страданий?

Мура сделала еще один шаг назад и, встав почти вплотную к доктору Коровкину, подняла к нему лицо:

– Боже, боже мой, что она говорит? – шепнула она ему с ужасом. – Что они с ней сделали?

– Да, дорогая Мария Николаевна, – продолжила Брунгильда, не сводя глаз с Иллионского и не обращая внимания на перешептывания Муры и доктора, – ты что, никогда не замечала, какие мы с тобой разные?

– Замечала, – всхлипнула перепуганная Мура.

– А разве ты не говорила мне, что я аристократична от природы?

– Говорила. – Мура вспомнила, что противоречить обезумевшим людям опасно.

– Ну а теперь скажи, почему тебя зовут Мария, а меня – Брунгильда?

Мура беспомощно глянула на осунувшегося доктора и не решилась что-либо ответить. Она дрожала и переводила взгляд с одного участника сцены на другого.

Брунгильда неожиданно повернулась к сестре и с необыкновенной злобой, которой никогда прежде за ней не замечали доктор и Мура, внятно, раздельно, чуть ли не по слогам начала говорить:

– Потому что вы все недогадливые. Я не дочь Николая Муромцева. Или он сам вписал в святцы имя Брунгильда?

Она постучала указательным пальцем правой руки по груди – там, где должен был под одеждой находиться ее серебряный крестик.

Только тут Мура и доктор заметили, что Брунгильда выглядит необычно: из-под надвинутой на лоб шляпки выбивались неаккуратно уложенные золотистые пряди, юбка, выглядывавшая из-под пелерины, была помята. Иногда ее старшая сестра слегка передергивала плечами, как бы пытаясь освободиться от невидимых пут.

– Брунгильда Николаевна, – доктор Коровкин собравшись с духом, придал своему голосу чрезвычайную мягкость, – я предлагаю поехать к Николаю Николаевичу и на месте разобраться – Нет, – с неожиданной яростью возразила встрепанная красавица, – разбираться я буду не там. Вы что, не понимаете: мой отец, князь Бельский, умер почти на моих глазах! А вы, бесчувственные, гоните меня к чужому человеку, когда мне надо думать о погребении!

Она замолчала и, раздувая ноздри, прожигала доктора гневным взглядом.

– Но зачем думать об этом в театре, на сцене? – пролепетала на грани обморока Мура.

В нависшей тишине стало слышно, что зал, еще недавно бесновавшийся за опущенным занавесом, опустел – ни одного звука не доносилось до участников трагической сцены.

– Я вам сейчас все объясню, – убрав руки от лица, хрипло произнес наконец Иллионский-Третий. Выглядел он тоже весьма растерянным – Нет! – взвизгнула Брунгильда и, махнув пузатым ридикюльчиком, сделала шаг по направлению к актеру, который непроизвольно попятился. – Нет! Мы сейчас поедем на кладбище!

– Хорошо, Брунгильда Николаевна, хорошо. – Доктор Коровкин смирился с тем, что пока ничего не удастся сделать Надо покорно следовать за невменяемой девушкой и ждать удобного момента, чтобы хитростью заманить ее домой Он рассчитывал, что на кладбище или даже на улице удастся усмирить старшую профессорскую дочь, хотя бы и с помощью полиции С ужасом смотрела на Брунгильду и Мура – в голове ее проносились чудовищные мысли. Неужели ее сестра попадет в клинику для умалишенных?

Неужели придется с помощью полиции повязать сестру? Неужели ее блестящая исполнительская карьера рухнула? Неужели Брунгильда и впрямь незаконнорожденная дочь князя Бельского? Неужели это правда – и они не сестры? Неужели семейный скандал станет достоянием общественности? Что будет с папой и мамой?

– Я вам сейчас все объясню, – опять подал слабый голос Максим Иллионский, благоразумно сохраняющий дистанцию между собой и сумасшедшей красавицей, сорвавшей его последний спектакль в Петербурге.

– Объяснять будете потом! – срывающимся голосом закричала Брунгильда и сделала еще один шаг по направлению к готовому бежать актеру. – После погребения! После кладбища!

Пользуясь тем, что Брунгильда на него не смотрит, доктор Коровкин пытался как можно выразительнее подмигнуть Иллионскому, дать сигнал – спокойно, не сопротивляйтесь, не противоречьте. Но Иллионский, кажется, не надеялся на поддержку Муры и доктора Коровкина.

– Дорогая Брунгильда... э... э... ваше сиятельство... – Клим Кириллович старался всеми силами переключить внимание старшей дочери профессора Муромцева с Иллионского на себя, он боялся, что помешательство выльется в буйные формы. – Мы готовы следовать за вами...

Брунгильда обернулась на голос Клима Кирилловича.

– Мне такого позора не надо! – В ее голосе клокотала откровенная ярость. – И не вздумайте мне мешать, не вздумайте звать полицию. Я за себя не ручаюсь.

– Нет-нет, ваше с-с-сия-т-т-ельство, – пробормотал, опуская глаза, доктор и толкнул локтем в бок Муру, едва державшуюся на ногах от охватившей ее паники. – Не извольте беспокоиться. Мы едем на кладбище.

– Но сейчас там, наверное, уже темно, – всхлипнула Мура, – уже десятый час.

– Ну и что? – возразила гневно Брунгильда. – Тем лучше. Никто не увидит, как я похороню князя Бельского.

– А-а-а... где... м-м... сейчас... тело... князя? – Доктор Коровкин мучительно подбирал слова и старался смотреть на Брунгильду преданными глазами.

– Где его тело, я знаю, – злобно ответила красавица, – а вот души у него никогда не было.

– А нельзя ли погребение перенести на утро? – заискивающе попросила Мура и криво улыбнулась.

– Ни в коем случае! – топнула ногой Брунгильда. – Я не желаю, чтобы пострадала моя репутация! Репутация – превыше всего!

– А господин Иллионский... он... что – тоже поедет на кладбище? – осторожно поинтересовался доктор.

– Всенепременно! Без него погребение не состоится, – заявила Брунгильда. И повернулась к актеру:

– Есть ли у вас саван, господин Иллионский?

Бледный, как мел, актер молчал.

– И не забудьте про тапочки, – подхватил доктор и подмигнул актеру, – и потом, э-э-э, ваше сиятельство... заказан ли гроб?

– Мы похороним князя Бельского без гроба, – ответила с нескрываемым наслаждением Брунгильда. И с неожиданной страстью продолжила:

– И он сам выроет себе могилу.

– О боже! – ахнула Мура, качнувшись в сторону доктора Коровкина, который свободной от саквояжа рукой подхватил ослабшую девушку за талию. – Это убьет папу! У него слабое сердце!

– Я помогу князю Бельскому, ваше сиятельство, – заверил сумасшедшую доктор. – Мы с господином Иллионским ему поможем.

– Нет, я хочу, чтобы могилу рыл сам князь Бельский! И лучше всего – руками и зубами! – вновь завизжала Брунгильда. – Если он возьмет в руки лопату, я сама собственноручно убью его этой лопатой.

Мария Николаевна Муромцева дрожала, как осиновый лист, – она представила себе зловещий мрак осеннего кладбища, озаренные неверным светом луны кресты и надгробья, разверстую могилу, края которой пытался грызть зубами седой костлявый мертвец в белом саване, и стоящую чуть поодаль разъяренную Брунгильду с лопатой, занесенной над несчастным покойником – князем Бельским.

Да, в девушке, которую она привыкла считать своей родной сестрой, был, был истинный аристократизм – не только тонкая кость, хороший вкус, но и ранимая, чувствительная психика. Ее утонченная психика и пострадала-то в первую очередь после случившегося. Но что же произошло с бедной Брунгильдой? Кто и как выманил ее из дома и довел до сумасшествия? Что с ней делали эти три дня?

Мура с отчаянием наблюдала за происходящим и изо всех сил пыталась соединить в своей бедной голове несоединимое. Звонок неизвестного мужчины из аптеки и заверения о том, что все в порядке и концерт состоится вовремя. Записку с требованием заплатить за Брунгильду 10 000 рублей. И кульминацию, апофеоз – появление Брунгильды на сцене Суворинского театра.

– А при чем здесь выкуп? – с отчаянием выкрикнула она и почувствовала, как доктор Коровкин толкнул ее локтем и зашипел.

– Выкуп? – Глаза Брунгильды округлились, и она тяжело задышала. – Какой выкуп?

– Мария Николаевна ошиблась, ваше сиятельство... – заторопился загладить промашку Муры доктор. – Она имела в виду выкоп, от слова копать, то есть яму на кладбище... Правда, Мария Николаевна?

Оцепеневшая от ужаса Мура не могла произнести ни слова – она, подобно кролику, загипнотизированному удавом, ждала неминуемого приближения сестры.

Взбешенная Брунгильда остановилась в двух шагах от жертвы.

– Какой выкуп? – угрожающе повторила она. – Сколько?

– Десять тысяч, – слабеющим голоском пролепетала Мура. Дощатый пол сцены плыл под ее ногами. Она бы упала, если бы не твердая рука доктора Коровкина, не выпускавшая ее талию.

– Десять тысяч? – надменно переспросила Брунгильда. – Недорого. Можно сказать, даже слишком дешево. И это – еще одно оскорбление моей репутации. Тем лучше.