Брунгильда Николаевна посмотрела в окно – вдалеке, на противоположной стороне улицы виднелась все та же аптека. Солнце било прямо в лицо девушке и она, щурясь, пыталась разглядеть двух мужчин, стоявших возле закрытых дверей. Время от времени проходившие мимо лотошники и торговцы с тележками заслоняли фигуры у двери. Не сразу, но она поняла, что один из них – ее сторож. Приложив ладонь козырьком к бровям, Брунгильда Николаевна пыталась определить, с кем же он беседует.
Что-то знакомое чудилось ей в осанке и движениях высокого стройного господина. Приглядевшись пристальнее, Брунгильда с восторгом узнала Клима Кирилловича Коровкина!
Она, положив на подоконник зеркальце, попыталась открыть окно, чтобы крикнуть милому доктору о том, что она здесь, что не может выйти из своего пыльного узилища! Но окно не поддавалось, и девушка безуспешно дергала оконные шпингалеты и ручку.
– Клим Кириллович! Доктор Коровкин! – звала она во весь голос и стучала маленьким кулачком по стеклу, но ни глухие удары изящной девичьей ручки, ни ее отчаянные крики не долетали до сторожа и его собеседника через двойную раму, между которой лежали плотные слои цветной ваты, такой грязной, что, судя по всему, осталась она еще с прошедшей зимы.
Старшая дочь профессора Муромцева стояла у окна, к ее глазам подступали слезы отчаяния и бессилия. Освобождение так возможно, так близко – но судьба не внемлет ее мольбам...
Брунгильда опустила взгляд на зеркальце, лежащее на пыльном подоконнике, и судорожно схватила его. Может быть, доктор Коровкин поймет световой сигнал и обратит свой взор на окно – и в окне увидит ее? И спасет?
Девушка поймала зеркальной поверхностью солнечный луч и попыталась направить его на далекий объект. Сделать это ей удалось не сразу: рука ее дрожала, она поставила локти на подоконник и ладонью левой руки схватилась за правое запястье. Неужели он не поймет? Неужели он не увидит? Где его интуиция?
Увы, доктор Коровкин терпел пытку солнечным зайчиком всего лишь минуту-другую, а затем отвернулся, полез в карман, протянул что-то сторожу, постоял еще недолго и зашагал прочь – прочь от аптеки, прочь от нее...
Брунгильда прекратила попытки привлечь к себе внимание удалявшегося Клима Кирилловича. «Хорошо, что я не вышла за него замуж! – сердито подумала она. – А теперь уж точно не выйду. Ни за что»; Она глубоко вздохнула, гневно раздув тонкие ноздри, сжала розовые губки. Нет, ее имя что-нибудь да значит – недаром папочка с мамочкой назвали ее Брунгильдой, что в переводе с немецкого значит сильная, мужественная женщина. Она не сдастся, она непременно выберется отсюда! И увидит Глеба Тугарина!
Девушка стукнула кулачком по подоконнику, бросила взгляд на закрытую аптеку напротив. Потом подняла руку и на пыльном стекле нарисовала скрипичный ключ. А над ним инициалы – Г. Т.
Задвинув штору, пленница печально посмотрела на холодную изразцовую печь, завернулась в плед и предалась размышлениям. Появление доктора Коровкина у аптеки не могло быть случайностью. Сторож все-таки позвонил. И папочка, вероятно, догадался, о какой ученице идет речь, и смог узнать, откуда ему телефонировали. Полиции домашние, скорее всего, не сообщили о ее исчезновении, иначе здесь давно были бы представители закона, опрашивали всех, осматривали окрестные здания. Брунгильда догадывалась, почему ее родные не обратились к властям, она была рада их выдержке. На мгновение она представила себе, что всю историю, случившуюся с ней, придется рассказывать не только родителям, но и посторонним, полиции, подписывать протоколы. Ужас! А если пронюхают газетчики? Какой скандал! Какой позор! Конец музыкальной карьере!
Нет, нет, нет, надо выбираться самостоятельно, надо что-то придумать. Только бы появился сторож! Она постарается его уговорить!
Брунгильда с нежностью вспомнила о младшей сестре – неужели Мура слушает лекции о Древнем Египте на своих курсах? Вряд ли. Не такой у ее сестры характер, чтобы сидеть, сложа руки, когда . ее близкие в беде. Но может быть, родители запретили выходить ей из дома, боясь, что и с ней что-нибудь случится?
Мурочка не так глупа, как она, Брунгильда, – самокритично решила старшая дочь профессора Муромцева, – уж она-то не попадет в такую глупейшую историю. Впрочем, угревшаяся под пледом узница тут же выискала себе оправдание – если бы не ослепившая ее любовь, если бы не роковая встреча с Глебом Тугариным, и она была бы осмотрительней. Ее всегда уверяли, что она – девушка разумная, рассудительная. Говорили даже, что чуть-чуть холодноватая, надменная, высокомерная... Может быть... Но тогда она еще не любила Глеба Тугарина!
Самые разные мысли мелькали в непричесанной головке талантливой пианистки, которая вот уже три дня не имела возможности подойти к своему инструменту – вместо подготовки к предстоящему концерту она обреталась в какой-то пыльной гостиной, открытая дверь из которой вела в смежную комнату, где еще недавно лежал умирающий князь Бельский! Когда его сообщники придут к ней? Удастся ли их изобличить?.. Брунгильда решила, что пока она продолжит покорно исполнять все требования злоумышленников. До удобного момента...
Девушка вскочила с дивана, подбежала к столу и приподняла салфетку, под которой лежала вчерашняя провизия. Рядом с бутылкой сельтерской стоял стакан. Старшая дочь профессора Муромцева достала носовой платок, аккуратно накинула его на стакан и перенесла к дивану. Рассказ доктора Коровкина на ее дне рождения о дактилоскопии не пропал даром. Отложив стакан на одну из подушек, она освободила ридикюльчик от необходимых каждой девушке мелочей и осторожно опустила завернутый в платок стакан в ридикюль, отчего тот сразу стал пузатым. А вдруг на стакане есть отпечатки пальцев, которые пригодятся полиции, если потребуется ее вмешательство? Конечно, желательно избежать публичной огласки, но кто знает? Возможно, придется делать выбор между спасением жизни и спасением репутации.
Довольная своей предусмотрительностью барышня постаралась привести в порядок и себя – снова с помощью сельтерской воды и, на этот раз, салфетки. Причесалась, попудрилась... и почувствовала себя увереннее. Кое-как засунула в ридикюльчик деньги и разбросанные мелочи...
Делать было решительно нечего, и пришлось снова устроиться на диване под пледом, ожидать в холодной комнате решения своей печальной участи. Мысли пленницы вскоре устремились к тому, кто лишил ее покоя. К тому, кто при первой же встрече пробудил в ней чувство, неизвестное доселе...
Когда Брунгильда Николаевна очнулась от сна, в который незаметно перешли ее девичьи мечтания, в комнате все еще было довольно светло. Видно, она задремала, но ненадолго. Который сейчас был час, оставалось только догадываться, – пыльные часы в гостиной давно никем не заводились, и тусклый желтый маятник их стоял неподвижно в нижней точке предназначенной для него амплитуды.
Брунгильда Николаевна Муромцева села на диване и прислушалась. В доме царила тишина. Казалось, во время ее краткого дневного сна ничего не изменилось, но стоило узнице встать, как эта иллюзия рассеялась. Бросив взгляд на фарфоровую ночную вазу у двери, способную послужить подтверждением того, что сторож появлялся, Брунгильда Николаевна, к своему удивлению, увидела, что ваза-то на месте, но створка двери, ведущей в коридор, распахнута настежь.
Девушка тряхнула головой и протерла глаза. Да, дверь ее темницы более не была заперта. Пленница крадучись, медленно, стараясь не производить шума, выбралась из-под пледа и надела сброшенные раньше ботинки. Потом пошарила по дивану и, обнаружив пузатый ридикюльчик, зажала его в руке и направилась к выходу из своей тюрьмы. Выглянув за дверь, она прислушалась. Тихо. Сделав еще один шажок и оглядевшись по сторонам, девушка почувствовала, что сердце ее бешено забилось. В коридоре не было ни единой живой души! Слабо мерцала керосиновая лампа.
Не притаился ли за какой-нибудь из дверей преступник? Не наблюдает ли за ней? Не подвергнется ли она нападению? Брунгильда крепче сжала шнуровку ридикюльчика, готовая при малейшей опасности обрушить его на голову злодея. Осторожно ступая, девушка направилась по коридору к входным дверям. От каждого звука скрипнувшей половицы она умирала от страха, но никто на нее не бросался, и она благополучно добралась до входных дверей.
Брунгильда Николаевна взялась за ручку внутренней двери и потянула ее на себя – дверь легко подалась ей навстречу. Оставалось сделать еще шаг и отворить входную дверь.
Сделав над собой усилие, старшая дочь профессора Муромцева легонько толкнула вторую дверь – и... К ее изумлению, та открылась, и перед взором измученной барышни предстала широкая лестница с потертыми деревянными перилами.
Боясь задохнуться от волнения и смиряя радостно колотящееся сердце, Брунгильда Николаевна продолжала прислушиваться. А вдруг сейчас раздадутся шаги ее мучителей? Куда бежать? Опять в проклятую пыльную гостиную или вверх, на третий этаж? Но ничто не нарушало лестничной тишины, пахнущей прохладной каменной плесенью. И Брунгильда решилась. Она, преодолевая страх, вернулась в прихожую, схватила с вешалки свою пелеринку, шляпку, искоса глянула на себя в мутное зеркало – в слабом свете керосиновой лампы выглядела она довольно прилично.
Спускаясь по лестнице, она судорожно сжимала в руках пальто, шляпку и ридикюльчик, она ощущала, как дрожат ее колени, как замирает сердце. Еще одна ступень, еще, еще, последняя... Несколько шагов по площадке, мощенной метлахской плиткой, и вот главное препятствие – тяжелая дубовая дверь, ведущая на воздух, в жизнь, к освобождению. Неужели она заперта?
Только внутреннее самообладание, которое воспитывали в ней родители, не позволило девушке упасть в обморок, когда она оказалась за пределами здания, в котором провела трое суток. Она огляделась по сторонам – за спиной ее была проклятая пыльная тюрьма, перед ней, между фасадом здания и тротуаром, небольшой пустырь, засаженный кустарником и поросший пожухлой уже травой, которую кое-где пересекали протоптанные тропинки.
Она надела пелеринку, кое-как напялила шляпку, нащупала в кармане свои лайковые перчатки, поспешно снятые перед свиданием с умирающим отцом, и натянула их на руки. Что делать? Срочно искать извозчика и мчаться домой! Или нет, лучше найти телефон и сначала позвонить: еще раз, самой, сказать милой мамочке и папочке, что она жива, что все в порядке... Телефон есть в аптеке напротив, но она закрыта, да у Брунгильды имелись основания не доверять хозяйке.
Свежий воздух с каждым мгновением прибавлял сил старшей дочери профессора Муромцева. И вместе с силами росло желание действовать, и притом немедленно. К решительности примешивалась и непривычная злость, непреодолимая жажда мщения.
И Брунгильда, резко повернув направо, выбрала утоптанную тропку вдоль безжизненного здания, обогнула его и направилась к дворницкой. Спустившись на несколько ступенек, она открыла дверь и очутилась в большой, опрятно убранной комнате с огромной русской, недавно протопленной, печью: чистый стол, несколько табуреток, ситцевые занавеси – крупные красные розы на синем фоне, в углу икона Божьей Матери с горящей перед ней лампадкой. У стены, на топчане сидел степенный дворник и латал свои сапоги. При появлении на пороге встрепанной барышни он поспешно встал и отложил работу в сторону.
– Я – княжна Бельская, – сказала надменно Брунгильда и подняла как можно выше точеный подбородок.
– Чем могу служить вашему сиятельству? – склонился дворник и переступил с ноги на ногу.
– Я покидаю этот дом, – так же надменно изрекла княжна. – Заприте двери.
– Непременно будет исполнено, ваше сиятельство, – закивал с готовностью дворник княжне-сиротинке.
– Дела требуют моего отъезда. – Брунгильда искоса взглянула на смешавшегося мужика.
– Всем сердцем сочувствую горю вашему. – Дворник перекрестился на икону.
– И вам за службу спасибо, – уже мягче произнесла Брунгильда. – Если меня будут разыскивать, посылайте всех в театр.
На величаво-степенном лице дворника промелькнул испуг.
– Так точно, ваше сиятельство, в театр, – повторил он в явном замешательстве. – А в какой театр посылать надобно?
– В антрепризу «Аполлон». Знаете такую? – высокомерно поджала губы княжна.
– Нет, ваше сиятельство, не знаю. Аполлон, вы говорите? Боюсь запамятовать, Аполлон...
– Аполлон. Постарайтесь запомнить, дружок, – с легкой угрозой в голосе произнесла Брунгильда, повернулась и пошла к выходу. – Там сегодня дают «Короля Лира»!
Глава 22
Измученный Клим Кириллович Коровкин смотрел с недоумением на младшую дочь профессора Муромцева – глаза ее горели, щеки покрыл яркий румянец. Она настаивала на том, что необходимо срочно ехать опять к проклятой аптеке! Она готова была сорваться с места и мчаться туда, где из окна безжизненного здания бил в глаза доктору солнечный луч. Никакие доводы на Муру не действовали.
Доктор осторожно говорил о своих сомнениях. Во-первых, это могла быть просто игра света – упал солнечный свет на какой-нибудь блестящий предмет, трюмо, вазу, раструб граммофона – и отразился невинный луч, попал прямо на фигуру доктора... Во-вторых, дом, похоже, необитаем. Никаких признаков жизни вокруг него не наблюдалось – ни людей, ни экипажей. В третьих, да как же можно проникнуть в чужой запертый дом? Как объяснить окружающим вторжение в чужие владения? И как открывать двери? Для этого надо было родиться взломщиками!
Мура, казалось, ничего не слышала. Она искала поддержки у Полины Тихоновны, которая внимательно следила за развернувшейся дискуссией Тетушка Полина видела, что ее племянник скептически относится к предложению Муры. Но, по мнению любящей тетушки, грех было не воспользоваться единственным шансом, пусть и неверным. Как бы потом не пожалеть о бездействии! Если не приходит в голову ничего лучшего, надо сделать хоть это. На душе станет спокойней.
– Жаль, что нельзя посоветоваться с Ипполитом, он бы поддержал вас, дорогая Машенька, – сказала тетушка доктора Коровкина. Деятельный человек. Даже обедать отказался. Торопился на велосипедные гонки.
Полина Тихоновна и Мура перешли в гостиную, а сердитый доктор Коровкин отправился в спальню профессора осмотреть больного. Его беспокоило, правильно ли дамы выполняют его врачебные предписания. Строфантин, белый кристаллический порошок, поднимающий артериальное давление и энергию сердца, вреда принести не мог, но передозировка наперстянки, в общем-то хорошего регулятора сердечной деятельности, могла вызвать и паралич сердца. Удовлетворенный состоянием Николая Николаевича и убедившись, что лекарства женщины давали больному правильно, он вместе с Елизаветой Викентьевной вскоре присоединился к взволнованной тетушке и негодующей Муре. Елизавета Викентьевна поддержала Муру и даже разрешила ей сопровождать Клима Кирилловича...
И Клим Кириллович вынужден был вновь взяться за свой медицинский саквояж – если Брунгильда томится в здании напротив аптеки, если удастся ее освободить, кто знает, не придется ли начать с брома или валерьянки?
Угасающий день казался Климу Кирилловичу бесконечным. Он трясся рядом с Мурой в коляске и почти не слушал ее фантастические предположения.
– Вы так и не научились стрелять, Клим Кириллович? – Неожиданный вопрос спутницы прервал горестные размышления доктора Коровкина.
– Нет, милая Машенька. Да и оружия у меня нет, кроме скальпеля.
– Выньте его из саквояжа и положите в карман, – потребовала Мура, – вдруг пригодится?
– Зачем? – отпрянул доктор. – Не думаете же вы, что мы будем угрожать оружием кому-нибудь?
– Угрожать оружием могут нам, – продолжала криминальные фантазии младшая дочь профессора Муромцева, – а мы не должны выглядеть беззащитными. Я прихватила с собой пистолет.
– О боже! – вскричал доктор. – И вы туда же! Откуда вы его взяли?
– Память о графе Сантамери (Е Басманова «Тайна древнего саркофага»). – Губы Муры дрогнули в легкой усмешке. – Не бойтесь, он не заряжен. Но может нагнать немало страху на тех, кто нам попробует помешать.
– Да нас же арестуют и отправят в кутузку, стоит только дворнику крикнуть или свистнуть, и ближайший городовой примчится – неприятностей не оберешься, – простонал Клим Кириллович. – Мало того что мы собираемся проникнуть в чужой дом, так еще нас могут обвинить в попытке грабежа...
– Что вы так испугались? – Мура, казалось, не слышала стенаний своего верного спутника. – Я пошутила. Лучше придумайте какой-нибудь повод для того, чтобы мы могли осмотреть дом.
– Да какой же повод? – в отчаянии воскликнул доктор. – Мы же не можем утверждать, что в этом доме сидит похищенная Брунгильда и пускает солнечные зайчики. Нас даже дворник сочтет сумасшедшими.
– Значит, надо придумать что-то другое. Если, как вы утверждаете, дом необитаем, то попросим дворника его открыть и осмотрим под благовидным предлогом – возможность покупки, аренды.
Окончательно разгневанный доктор Коровкин отвернулся и оставшуюся часть пути ехал молча Когда извозчик остановился, доктор помог Муре сойти на тротуар, расплатился и стал ждать, что предпримет девушка. Она огляделась по сторонам – на противоположной стороне улицы красовалась витрина аптеки, на дверях с двуглавым орлом по-прежнему висел замок. На той стороне, где стояли Клим Кириллович и Мура, простирался незастроенный когда-то участок, превратившийся в зелено-желтый оазис. За ним высился трехэтажный облупленный дом с потрескавшимися лепными наличниками. Посередине фасада три полукруглые ступени вели к внушительным дверям, охраняемым нависшими жирными лепными амурчиками. По обе стороны от двери располагались окна – широкие в первом этаже, более узкие – во втором и совсем крошечные, квадратные – в третьем.
Мура повернулась и решительно направилась по тропинке к подозрительному зданию. Доктор Ко ровкин покорно поплелся за ней, надеясь, что ничего непоправимого не случится.
Поднявшись по ступеням крыльца, Мура оглянулась на своего спутника. Клим. Кириллович молчал.
Дверь оказалась незапертой.
– Видите, милый Клим Кириллович, – зашептала торжествующе девушка, – ничего страшного. Дом обитаем. Сейчас мы зайдем и поднимемся на второй этаж. Там все и выясним.
Доктор решительно отстранил Муру и первым вступил в полутемную прохладу площадки первого этажа. Он, наслушавшись бредовых предположений Муры, опасался, что в здании устроена засада. Тогда пусть пострадает он, мужчина, а не беззащитная девушка: если случится какое-нибудь несчастье и с их младшей дочерью, Муромцевы не переживут!
Но в прохладной тишине пахнущего плесенью пространства не раздавалось ни единого постороннего звука. Доктор стал медленно подниматься по лестнице, ведущей на второй этаж, Мура, затаив дыхание, следовала за ним. Вот и площадка с двумя дверями и высоким узким окном. Резная темная дверь, возле которой не было ни звонка, ни таблички, явно вела в сторону, где располагались комнаты с выходящими на левую сторону фасада окнами.
– Стучать, что ли, в дверь? – недоуменно задал вопрос в пространство доктор Коровкин. – Барабанить кулаками? Звать? Но кого?
Доктор взялся за ручку двери и неуверенно потянул ее на себя – дверь подалась. С бешено колотящимися сердцами Мура и доктор заглянули в образовавшийся сумрачный проем. Коридор, слабо освещенный проникавшим в лестничное окно светом и еле тлеющей керосиновой – лампой, уходил вдаль.
– Эй, есть тут кто-нибудь? – на всякий случай подала голос Мура.
– Я же говорил вам, что ваши домыслы не имеют никакого отношения к Брунгильде! – злорадно констатировал после небольшой паузы доктор. – Никто не отзывается. Есть ли смысл входить в чужую квартиру?
– Есть, есть, милый Клим Кириллович, – торопливо заговорила Мура, умоляюще заглядывая ему в глаза, – мы ничего не взламывали, двери открыты... Скажем, что заблудились, если кто-то появится.
– Но это же явный бред и ложь. – Доктору Коровкину очень не хотелось входить в чужую квартиру. – Все очень подозрительно. А вдруг мы обнаружим там труп?
– Вы боитесь, что это будет труп моей сестры? – Мура сдвинула брови.
– Не обязательно, – замямлил доктор, – может быть, вообще какой-нибудь посторонний труп... А на ручке двери, между прочим, остались отпечатки моих пальцев.
– Давайте их сотрем, – предложила Мура, – чтобы это вас не беспокоило. Есть ли у вас платок?
Она нетерпеливо переждала процедуру уничтожения отпечатков пальцев и, как только доктор Коровкин смущенно спрятал платок в карман пальто, решительно ступила в чужую квартиру. Она шла медленно, поглядывая по сторонам. В середине коридора, увидев приотворенную дверь, она направилась туда и оказалась в бордовой пыльной гостиной. Взгляд ее сразу же упал на чудесную фарфоровую вазу с крышкой, стоящую слева от двери.
– Так вот же вам доказательство моей правоты, – торжествующе прошептала она, полу обернувшись к безропотно следующему за ней доктору, и указала на ночной горшок.
– Вы... вы... вы думаете, что этот горшок предназначался для Брунгильды? – ошарашенно пролепетал доктор.
– Возможно, – важно изрекла Мура. – Согласитесь, ночная ваза в гостиной – зрелище не часто встречающееся.
– Да, пожалуй, – хмыкнул доктор. На столе, рядом с влажной скомканной салфеткой, он обнаружил несвежую провизию и наполовину опустошенную бутылку сельтерской... Хотелось пить... Но мысль об утолении жажды доктор прогнал – стакан отсутствовал, а пить из горла доктор считал негигиеничным.
– Здесь есть дверь в смежную комнату. – Мура успела обойти бордовую комнату по периметру. – Давайте заглянем туда.
Оба направились к распахнутым белым створкам и остановились на пороге смежной комнаты.
– Спальня, – определила Мура. – На этой постели могла спать Брунгильда – шелк, атлас, балдахин с плотными занавесями...
– Тогда ее плен был не таким уж неприятным, – иронически заметил Клим Кириллович, оглядывая ложе, – постель широкая, мягкая...
– На что вы намекаете? – с оскорбленным видом спросила Мура.
– Я? Э... э... Я просто так, к слову. – С опозданием до доктора дошла двусмысленность его комментария.
Обиженная Мура повернулась и подошла к окну гостиной. Она отодвинула одну из плотных, бордовых штор и сквозь мутное стекло увидела на противоположной стороне улицы витрину аптеки.
– Клим Кириллович, подойдите сюда. Посмотрите, не отсюда ли пускали вам в глаза солнечные зайчики?
Доктор встал у окна и попытался вообразить направление солнечного лучика.
– Да, вполне возможно, – неуверенно согласился он. – Но я ничего не понимаю – двери открыты, в квартире никого нет. Скорее всего, никого и не было. Следов борьбы или какой-то схватки тоже не вижу. На столе, конечно, провизия несвежая имеется. У дверей – ночная ваза. Но нельзя из этого сделать вывод, что здесь томилась Брунгильда.
– Ах, – слушая доктора вполуха, Мура не сводила взгляда с оконного стекла. – Я права. Брунгильда была здесь!
– Была? Но куда же она делась? – растерянно пробормотал доктор.
– Смотрите внимательно на стекло. – От возбуждения в голосе Муры появились визгливые нотки. – Смотрите! Видите?
– Ничего не вижу, – нахмурился доктор. – Что я должен видеть?
– Вы разве не видите? – возмутилась девушка. – Стекло пыльное?
– Весьма, – не стал спорить доктор.
– А что на нем написано?
– Где? Где написано?
– Смотрите! Скрипичный ключ и вензель – Г. Т.!
Доктор похолодел и приблизил лицо к месту, на которое указывала пальчиком Мура. Действительно, под определенным углом зрения на сером фоне стекла четко просматривался скрипичный ключ и две буквы.
– Я знала, я чувствовала, я верила, что найду доказательства моей правоты. – Мура, захлебывалась словами и дергала за локоть доктора. – А вы не хотели считаться с моей интуицией, с моими родственными чувствами, с женским чутьем, наконец.
– Да, похоже, я был не прав, – недовольно прервал ее доктор. – А ваша женская интуиция не подсказывает вам, куда исчезла Брунгильда?
– Но мы еще не обследовали квартиру, – возразила Мура.
– Вы думаете, это что-то даст?
Мура молчала. И в наступившей тишине оба вдруг явственно расслышали чьи-то тяжелые шаги. Мура опустила руку в карман и побледнела. Доктор сделал шаг в сторону от нее, потом шаг вперед – прикрыть девушку своим телом В проеме дверей, ведущих из коридора в гостиную, показалась фигура степенного, почти величественного дворника. Увидев нежданных посетителей, он остановился:
– День добрый, господа любезные. Ищете княжну Бельскую?
– Да, – хрипло ответил доктор. – Но, видимо, мы опоздали.
– Опоздали, опоздали, чуточку, – добродушно подтвердил дворник, – недавно отбыть изволили. Их сиятельство говорили мне, старому дураку, чтобы двери запер, да я не поспешил исполнить их приказание. Проверю порядок в фатере да запру хозяйское добро.
– Жаль, что мы опоздали. – Мура вышла из-за спины доктора и осторожно продолжила:
– А куда их сиятельство отправились?
– Велели всем говорить, что поехали в театр.
– В театр? – одновременно выдохнули Клим Кириллович и Мура.
– Как есть в театр, Аполлон прозывается, слово-то мудреное – Вы оказали нам неоценимую услугу, милейший, – строго сказал доктор. – Княжна Бельская нам нужна, а в театре мы ее легко разыщем. Не будем вас более задерживать.
Многозначительный взгляд доктора, брошенный на Муру, заставил ее наконец сдвинуться с места. Оба спешно покинули квартиру.
– Вы что-нибудь понимаете? – спросил доктор, сойдя с крыльца и пройдя несколько шагов по тропинке к тротуару. – Неужели княжна Бельская и есть Брунгильда? Зачем же она выдает себя за другую?
– Меня интересует не это. Если это она, почему она отправилась в театр, вместо того чтобы вернуться домой, успокоить родных? Мама себе места не находит!
– В голову приходит только одна безумная мысль, – виновато склонил голову доктор. – Ваша сестра возомнила себя обладательницей актерского дара. Выдавала себя за княжну Бельскую И отправилась в театр. «Аполлон» – это же антреприза господина Иллионского-Третьего.
– Я тоже об этом сразу подумала, – недоуменно взглянула на усталое лицо Клима Кирилловича Мура. Оба уже выбрались на тротуар и теперь стояли на Кирочной.
– Так может быть, сердце вашей сестры поразил господин Артист, а не покойный Глеб Тугарин?
– Она написала на стекле Г. Т.! – упрямо заявила Мура. – Ничего не понимаю. Надо ехать в театр!
– Наши родные будут беспокоиться. Мы и так долго отсутствуем, – попытался остудить девичий пыл доктор.
– Мы быстренько, только посмотрим и помчимся сразу же домой. – Мура поглядывала по сторонам: не покажется ли извозчик.
Доктор счел за лучшее не противоречить. Он собрался с силами – терпеть, по его мнению, оставалось недолго. Он не был до конца уверен, что княжна Бельская и есть Брунгильда. Скрипичный ключ и инициалы, нарисованные на стекле, могли означать, что княжна тоже занимается музыкой, инициалы могли оказаться простым совпадением. Их можно расшифровать по-разному: Г., например, может быть и Григорий, и Георгий, и Гавриил. Альков с балдахином и ночная ваза тоже ни о чем не говорили. Однако доктор сомневался в том, что они на верном пути не только по этим причинам – под салфеткой, с засохшей едой лежал сиротливый марципанчик. Неужели Брунгильда, если она провела здесь трое суток, отказалась бы от своего любимого лакомства? Она могла пренебрегать пищей, но марципанчик непременно бы скушала!
Так размышлял доктор Коровкин, трясясь вместе с Мурой на подвернувшейся пролетке, направлявшейся теперь к Фонтанке, к театру Суворина. Младшая дочь профессора Муромцева молчала – видимо, обдумывала план дальнейших действий.
Климу Кирилловичу с трудом удалось достать два билета в ложу второго яруса. Какой смысл смотреть шекспировскую трагедию? – он не понимал. Неужели Мура предполагает, что ее сестра может и впрямь появиться на сцене в роли Реганы или Корделии?
Спеша занять свои места, доктор и Мура поднялись по узенькой лестнице, открыли спрятанную за бархатной драпировкой дверцу и остановились, чтобы отдышаться и приучить глаза к темноте. Спектакль уже шел.
Через пару минут оба сидели в уютной ложе. Клим Кириллович поймал в темноте благодарный взгляд девушки, на секунду повернувшей к нему возбужденное лицо, и пожалел, что давно не приглашал Муру в театр. Никакого праздника для юной души, лишь учение да учение, пыльные фолианты и скучные книги...
Посмотреть на гениального актера, исполняющего заглавную роль, собралось и взыскательное общество: дамы в роскошных туалетах, мужчины во фраках, блестящие офицеры и публика совсем скромная. Доктор с огорчением подумал, что даже не успел переодеться в свежую крахмальную рубашку, привезенную на квартиру Муромцевых заботливой тетушкой.
Прикрыв глаза, доктор сидел за спиной Муры и вполуха слушал ритмические завывания и крики шекспировских героев.
– Твой нрав приветлив, кроток и незлобен... У ней свирепый взгляд; твои ж глаза мне сердце услаждают, а не жгутся... – Звучный бас Иллионского не давал доктору окончательно заснуть. – Кто моего слугу сажал в колодки? – надрывно вопрошал Лир, заглушая звук трубы, раздавшийся из-за кулис.
– Кто трубит там? – Доктора Коровкина оглушил еще один мужской голос.
После реплики: «Приехала сестра» – пауза чрезмерно затянулась, и Клим Кириллович с трудом открыл глаза и, приподнявшись, глянул на сцену.
Шекспировские герои застыли в неестественных позах и безмолвствовали. Казалось, текст своей роли забыл и кумир петербургских барышень Максим Иллионский в живописных лохмотьях, босиком, с торчащими во все стороны патлами и седой бородой, король Лир стоял недвижно на авансцене. Остановившимся взором он следил за неотвратимо приближавшейся к нему высокой тоненькой девушкой. Выйдя из правой кулисы, она шла твердо и медленно, высоко вздернув точеный подбородок и тоже не сводила взгляда с короля Лира. Доктор даже не сразу понял, что костюм появившейся героини не соответствует шекспировской эпохе. Новоприбывшая дочь Лира, одетая в модную пелеринку черносливового цвета, из-под которой выглядывала серо-голубая юбка, несла на своей царственной головке лихо нахлобученную, вполне современную, шляпку с коротенькой, оставляющей лицо открытым, вуалеткой. В правой руке дочери Лира довольно угрожающе болтался пузатый ридикюльчик...
Доктор вслед за Мурой подался вперед, чтобы лучше рассмотреть сцену, заставившую затаить дыхание весь зал.
Король Лир тем временем медленно опустился на колени и пополз на четвереньках навстречу грозно шествующей златокудрой красавице.
– Брунгильда! – истошно завопила Мура, вскакивая со стула. – Брунгильда!
Но крик ее перекрыли другие вопли, раздавшиеся из-за кулис:
– Занавес! Дайте занавес!
Глава 23
Карл Иванович Вирхов, как только закрылась дверь за королем петербургских сыщиков Карлом Фрейбергом и его ассистентом Антоном Пиляевым, бросился к окну. Он стремился быстрее открыть раму. И через несколько мгновений в лицо ему хлынул прохладный сентябрьский воздух, и следователь, прикрыв глаза, стал наслаждаться его ароматами: лиственная прель, конский навоз, печные дымы – все казалось ему несравненно приятней крысиного запаха, которым, как ему мерещилось, пропитался его кабинет.
Карл Иванович был в недоумении. Визит гостей не только не добавил ясности в дело, но еще больше его запутал. По мнению Фрейберга, – а с ним следователь привык считаться, – погоня за Шлегером была пустой тратой времени. О подозрительной Соне Фрейберг почти не высказывался, зато много внимания уделил Марии Николаевне Муромцевой. Он напомнил Карлу Ивановичу, что почти два года назад, когда расследовалось дело о похищении младенца из ширхановской булочной, в поле зрения следствия оказывалась и эта девушка* (Е. Басманова «Тайна серебряной вазы»). А в прошлом году, когда разразился дипломатический скандал, который едва удалось замять, кое-кто из замешанных в нем персон давал понять о причастности к нему и младшей профессорской дочери** (Е Басманова «Тайна древней гробницы»). Поэтому, считал король петербургских сыщиков, нельзя пренебрегать тем, что вновь всплыло ее имя. Девушка, вместо того чтобы слушать лекции, сначала отправляется под именем госпожи Тугариной в лавку ювелира Михневича, а затем ее видят вблизи дома, где проживает порядочный господин, горничная которого служила у жертвы недавнего преступления. Случайное ли стечение обстоятельств? Или за поступками младшей Муромцевой что-то скрывается?
Карл Иванович тяжело вздохнул и отошел наконец от окна. Разумеется, он должен был сразу после убийства Тугарина допросить профессора Муромцева с дочерьми, также присутствовавших на достопамятном собрании. Возможно, что-то добавилось бы к тем скудным фактам, которые он получил в свое распоряжение в результате дознания. Но времени на все не хватало, прошли сутки, и Карл Иванович не хотел марать честное имя университетского профессора (так же как и великого Стасова) даже намеком на их касательство к делу об убийстве в Медвежьем переулке. Он полностью исключал причастность к нему и профессорских дочерей. И может быть, напрасно. Но возможность исправить допущенную ошибку есть. Во всяком случае, вреда от разговора с профессором и его барышнями не будет. Только вот вызывать к себе их не стоит – придется нанести им визит.
Следователь решительно взялся за папку с бумагами, направился в приемную, где проинструктировал своего помощника – всем служащим оставаться на своих местах, момент ответственный; если появится в библиотеке Анемподист Кайдалов, о чем непременно сообщит пасущийся там агент, срочно выслать полицейских и доставить библиотекаря в участок Обо всем важном, требующем его, Вирхова, участия – телефонировать на квартиру профессора Муромцева.
Карл Иванович вышел на улицу, кликнул извозчика и направился на Васильевский.
Дверь профессорской квартиры ему открыла хорошенькая горничная: пухленькая темноглазая особа в темном платьице, белом чепчике. Девушка вроде бы даже обрадовалась, когда он назвал себя, но сообщила, что профессор лежит с сердечным приступом в спальне, беспокоить его супруга вряд ли позволит, да и сама барыня никого не принимает, не отходит от мужа.
– А барышни, дома ли барышни? – поинтересовался у нее Вирхов.
– Мария Николаевна скоро будет, – многозначительно ответила служанка.
– Я могу и подождать, – улыбнулся Вирхов, – да с вами, милая, побеседовать. Глаша вспыхнула.
– Я ничего не знаю, – засмущалась она, – да и беседовать со мной неинтересно. Я провожу вас в гостиную, там сейчас Полина Тихоновна Коровкина, и справлюсь у барыни, не выйдет ли она.
Следователь вслед за сконфуженной Глашей направился в гостиную.
– Дорогая Полина Тихоновна, никак не ожидал вас здесь встретить. – Он подошел к зардевшейся тетушке Клима Кирилловича и заметил, что она с некоторым замешательством подает ему ручку для поцелуя. – Простите, что нарушил ваш покой. Заехал побеседовать с профессором, да неудачно – сказали, что он болен. Собирался задать несколько вопросов Марии Николаевне – и ее не застал.
– Да, дорогой Карл Иваныч. – Полина Тихоновна отвела глаза в сторону. – Николай Николаевич перенес тяжелейшее потрясение, у него случился сердечный приступ. Волновать его Климушка категорически запретил.
– Я понял, понял и весьма сожалею. – Вирхов, усаживаясь на предложенный ему стул, постарался повернуться так, чтобы на лицо его славной старинной знакомой падал свет из окна: он хотел разобраться, с чем связано некое напряжение в голосе его собеседницы.
– А Машенька должна скоро вернуться, – с деланной улыбкой продолжила Полина Тихоновна. – Чем же она может помочь вам в ваших делах?
– Пока не знаю. – Карл Иванович, вглядываясь в преувеличенно оживленное лицо приятной дамы, на всякий случай решил не открывать сразу все карты. – Просто я не исключаю, что она, как девушка наблюдательная, унаследовавшая отцовский острый взгляд, дополнила бы мои знания о том, что произошло недавно на квартире у Стасова.
– Очень смешная встреча. И такие умопомрачительные проекты, – затараторила обрадованно Полина Тихоновна, стараясь всеми силами отвлечь внимание следователя от вопроса о местонахождении Брунгильды Николаевны. – А не повлечет ли их осуществление рост криминальной обстановки?
– В каком смысле? – недоуменно приподнял белесые брови Вирхов.
– Разве не опасно кормить блинами гуляющий на Дворцовой площади народ? Массовые скопления и так благоприятная почва для краж и иных преступлений, а при раздаче блинов просто подавят друг друга. – Озабоченная Полина Тихоновна пыталась втянуть Вирхова в отвлеченные рассуждения.
– Совершенно согласен с вами. Потребуется привлечь всех городовых, конную полицию, специальные части, чтобы предотвратить возможные неприятности, – постарался рассеять опасения госпожи Коровкиной следователь. – Но блины – дело относительно далекого будущего. А сейчас меня интересуют свершенные преступления. И конкретно – убийство Глеба Тугарина.
– Бедный мальчик, – с искренним соболезнованием вздохнула тетушка Полина. – Климушка говорил, что вы расследуете это дело.
– Даже доктору, думаю, неприятно обнаружить труп в пустой квартире. Не вовремя он зашел за медицинскими книгами. – И безразличным тоном спросил:
– А откуда Клим Кириллович знал, что у покойника есть такие книги? Он же не был знаком с Тугариным?
– Не был, – после некоторого замешательства подтвердила Полина Тихоновна и недоуменно добавила:
– Да я и не задумывалась, откуда Климу известно о книгах.
– Дорогая Полина Тихоновна, если б доктор Коровкин был здесь, поинтересовался я бы у него самого. Но поскольку он отсутствует, попробуйте ответить вы – откуда он знал, что у Глеба Тугарина есть какие-то медицинские книги?
– И у Стасова могли говорить, и кто-то из пациентов мог сказать, – безучастно перечисляла Полина Тихоновна. Она все еще не могла прийти в себя от услышанного: почему Клим не сказал никому, что он обнаружил мертвеца. Что делал ее племянник в Медвежьем переулке?
– Проверить пока невозможно, – сокрушенно вздохнул следователь, – одной нет, другой болен.
Кстати, а что вызвало сердечный приступ у профессора?
– Переволновался из-за немецкого оборудования, – бойко ответила госпожа Коровкина и опустила глаза.
– А где же сам Клим Кириллович?
– Поехал с визитами к другим пациентам. – Полина Тихоновна сосредоточенно изучала бахрому на шелковой скатерти. – Он попросил меня побыть у Муромцевых, помочь Елизавете Викентьевне.
– А Брунгильда Николаевна, по всей видимости, в консерватории? – Пристальный взгляд следователя заставил Полину Тихоновну вновь углубиться в изучение скатерти, на этот раз ее внимание привлек изысканный тканый узор.
– Ей всегда приходится много трудиться в классах над программой предстоящего концерта, у нее очень требовательный педагог, сама Есипова. – Полина Тихоновна, благополучно уклонившись от прямого ответа, решилась взглянуть в спокойное лицо следователя. – Музыка отвлекает от тягостных размышлений и воспоминаний, а девушка весьма расстроена. Да и недавний ее праздник – день рождения – был омрачен...
– Да, я припоминаю, Клим Кириллович что-то говорил мне о хулиганском телефонном звонке, – осторожно сказал следователь. – Неужели гнусная выходка так расстроила девушку?
– Тонкая душевная организация страдает и от меньших потрясений, – с легкой укоризной заметила Полина Тихоновна, – а тут не только хулиганский звонок, тут еще присовокупилось и амурное дело.
– Вот как? – Брови следователя поползли вверх, и, провоцируя симпатичную даму на откровенность, он прибег к откровенной лжи:
– Клим Кириллович что-то говорил вскользь, но я не придал должного значения. Неужели серьезное увлечение?
– Трудно сказать, – Полина Тихоновна перешла на шепот, – но такие вещи женщин потрясают... – И, встретив недоумевающий взгляд острых светлых глаз, торжественно пояснила:
– Я имею в виду поцелуй ботика.
– Не понял, – растерянно улыбнулся Вирхов, – ботик кого-то поцеловал?
– Да нет же, покойный юноша, Глеб Тугарин, поцеловал ботик Брунгильды Николаевны. Это ее очень поразило.
Следователь с удивлением смотрел на помолодевшее, просветленное лицо госпожи Коровкиной.
– Представляю, – важно изрек он, – если б кто-то поцеловал мою галошу, это бы меня тоже потрясло.
– Скажу вам по секрету, дорогой Карл Иваныч, – Полина Тихоновна решилась поделиться некоторыми своими наблюдениями с опытным человеком, – девушка получила несколько странных поздравлений с днем рождения. От них веет мистическим ужасом. Особенно когда подумаешь, что слова о смерти повлекли за собой гибель человека.
– А кто писал о смерти? – спросил Вирхов, стараясь выглядеть равнодушным.
– Да все, кто был у Стасова! – воскликнула Полина Тихоновна. – Прямо как заколдовала она его гостей, красавица наша. Но погиб-то один Тугарин!
– Кстати, а как, Брунгильда Николаевна восприняла смерть юноши?
Вирхов заметил, что госпожа Коровкина несколько побледнела и огляделась по сторонам.
– Никак, – быстро прошептала она, – мы от нее скрываем.
– Зачем? Почему? – Следователь выдохнул свои вопросы автоматически и тут же спохватился:
– Разумеется, пока ей лучше об этом не знать. А далеко ли поздравление Тугарина? Нельзя ли взглянуть на него?
Полина Тихоновна задумалась.
– Я понимаю вас, – сказала она наконец, – вас интересует все, что связано с личностью убитого. Вы хотите взглянуть только на записочку или и на подарок?
– Взглянул бы на все, – ответил следователь с внутренним трепетом, который ему и нравился в его сыскном деле – трепет говорил о приближении чего-то важного для расследования дела Полина Тихоновна встала с дивана и подошла к шестигранному столику, где среди неразобранных визитных карточек лежал и оставленный Мурой кипарисовый ларчик.
Карл Иванович начал с листка с бумаги, написанные на нем слова показались ему трогательными – бедный юноша явно пытался выразить всю глубину и силу охватившего его чувства. Несомненно, он влюбился в Брунгильду Николаевну!
Следователь отложил в сторону бумагу и откинул крышку ларчика.
– Обратите внимание, дорогой Карл Иваныч, на искусство резьбы по дереву, – светским тоном произнесла тетушка доктора Коровкина.
– Да? – рассеянно спросил Вирхов, не отрывая взгляда от тускло мерцающей жемчужины, покоящейся на красном бархате, выстилающем дно ларца: под ее сизыми прожилками просвечивал внутренний, почти черный слой .. – А жемчужина? Чья она?
– Как чья? – удивилась тетушка. – Ее прислал в подарок Брунгильде Николаевне Глеб Тугарин... Вы думаете, она принадлежала не ему?
Вирхов безмолвствовал. Он решил, что Полине Тихоновне не обязательно знать, что подобная жемчужина была обнаружена в вагоне поезда, в котором совершено покушение на Татьяну Зонберг. Он не стал говорить и о том, что его московские коллеги ищут похитителя серебряного оклада в жемчугах, варварски содранного грабителем в Успенском соборе Кремля. Но недаром он считался одним из лучших петербургских следователей, в арсенале его средств были не только доверительные душевные беседы, притупляющие внимание допрашиваемых. Он владел и искусством неожиданного вопроса, деморализующего собеседника. Он испытывал искреннюю симпатию к тетушке доктора Коровкина, но интересы дела превыше всего. И Карл Иванович, глядя прямо в ясные глаза сидевшей перед ним женщины, грозно спросил:
– А зачем Мария Николаевна собиралась продать подарок Тугарина?
Полина Тихоновна замерла. Она поняла, что своими рассказами о поздравлениях Брунгильде загнала себя в ловушку: она не знала, что говорить, чтобы не подвести Муру.
– Прошу вас, отвечайте откровенно, – смягчил тон Вирхов, – мы беседуем неофициально, без протокола. Все, что вы скажете, не выйдет за пределы этой комнаты. Мария Николаевна тоже даст свои объяснения. А если ваши ответы не совпадут?
Полина Тихоновна пришла в себя, выпрямилась и с сожалением сказала:
– Я ничего не скрываю, дорогой Карл Иваныч. Я не знал, что Мария Николаевна хотела продать жемчужину и ларчик. Я все-таки в доме Муромцевых человек посторонний. Отвечу вам так – возможно, в семье возникли денежные затруднения.
– С чем они связаны? – продолжил невозмутимо Вирхов.
– Не посвящена, – ответствовала не совсем искренне Полина Тихоновна. – Может быть, собирают деньги на заграничную поездку Брунгильды. Может быть, хотят отправить профессора на лечение в швейцарскую клинику.
– Допустим, – не стал допытываться следователь и решил нанести второй удар. – А что делала Мария Николаевна сегодня на Мытнинской улице?
Полина Тихоновна молчала: Бестужевские курсы, куда утром уходила Мура, располагались здесь же, на Васильевском. Зачем Мура отправилась в другой конец города, в Рождественскую часть? Но Карл Иванович выжидательно смотрел на нее, и она смущенно залепетала:
– Думаю, девушка просто гуляла. Ничего странного, погода солнечная, хорошая. Может быть, встречалась с кем-нибудь из сокурсниц. Не знаю. Спросите у нее сами.
Последнюю фразу тетушка завершила более решительно, как бы пресекая все дальнейшие расспросы на деликатную тему.
Следователь Вирхов смотрел на собеседницу испытующе. Он понимал, что она что-то недоговаривает. С каждой минутой он ощущал растущее чувство недоверия к этой милой серьезной женщине, которую несколько лет знал как добропорядочную тетушку доктора Коровкина. Он раздумывал, не забрать ли с собой ларчик с жемчужиной, но побоялся встревожить муромцевских домочадцев. Кроме того, если барышни впутаны в дело, связанное с преступным миром, ларчик и жемчужина давали возможность проследить их дальнейшие действия и, возможно, выйти на разыскиваемых людей. Надо поставить к дому филеров.
Карл Иванович решил немного успокоить взволнованную им же женщину, чтобы она не встревожила остальных. Но его благие намерения так и остались намерениями. Раздался телефонный звонок, и подошедшая к аппарату Полина Тихоновна сказала, что просят господина следователя.
Господин следователь взял телефонную трубку и услышал прерывающийся голос своего помощника: на лестнице дома по Галерной, в котором квартирует ротмистр Золлоев с супругой, найден труп тугаринской горничной Сони.
Глава 24
Следователь Вирхов прибыл на место преступления минут через сорок. В доме по Галерной уже вовсю трудились его помощники: опрашивали швейцара, дворника, подоспевшего околоточного, обитателей квартиры в бельэтаже. На широкой мраморной площадке второго этажа, возле дверей квартиры ротмистра Золлоева, колдовали полицейский врач и фотограф.
Карл Иванович приблизился к трупу – да, это была горничная Соня, Софья Аристарховна Конфетова. В темном приличном платье и с темной косой, свернутой венчиком на темени, она лежала на своем же расстегнутом пальто на спине, раскинув руки и широко распахнув мертвые глаза. Из-под приоткрытых, потерявших яркий цвет губ, виднелись белоснежные мелкие зубки, на лице убитой застыло удивление. Подол верхней юбки загнулся, и на всеобщее обозрение бесстыдно предстали пышное шитье нижних, туго накрахмаленных юбок, неловко повернутая пухленькая ножка в фильдеперсовом, ажурном чулочке белого цвета, коричневый ботик. Аккуратная шляпка с пером райской птицы, видимо при падении несчастной, слетела с ее головы и теперь сиротливо жалась к чугунным розам лестничной решетки. Маленькая, пухленькая Соня походила на брошенную капризным ребенком куклу. Но в груди куколки торчала рукоятка ножа, ткань вокруг него набухала темной влагой.
Карл Иванович нагнулся, достал из кармана шинели лупу, внимательно осмотрел рукоять: ее покрывала чеканка, повторяющая затейливый растительный орнамент кубачинских мастеров. По характерному наклону рукояти следователь понял – и здесь действовал левша. Странным казалось это преступление не только потому, что тугаринская горничная, одетая в приличное платье, найдена убитой у квартиры ротмистра Золлоева, еще одного участника недавней встречи в стасовской квартире. Непонятным оставался мотив преступления, несомненно, иной, чем в случаях с Татьяной Зонберг и мадемуазель Ляшко: на жертве остались дешевые побрякушки – позолоченные сережки с фальшивыми камнями и пара дешевых колечек. Если не грабеж, то за что же ее убили?
В опрятной каморке привратницкой Карл Иванович самолично расспросил швейцара и дворника. Благообразный престарелый швейцар в ливрее и фуражке с золотым позументом, совершенно не гармонирующими с его простецким обликом, смятенно отвечал на вопросы следователя. Старик явно боялся, что из-за неприятного происшествия он лишится службы. Отлучался швейцар ненадолго, по своим житейским надобностям, он же и обнаружил труп, когда, справив свои дела, направился на верхние этажи – чистить бронзовые ручки квартирных дверей. Он сразу же позвал дворника, а тот уж вызвал и околоточного, и все выходы из дома перекрыли. Как и с кем убитая входила в дом, ни швейцар, ни дворник не видели. Среди гостей, приходивших к проживающим по лестнице господам, были все знакомые швейцару личности: мужчины без барышень.
По предварительным данным, полученным от своих подручных и околоточного, Вирхов понимал, что вряд ли кто-либо из благопристойных жильцов дома или их постоянных гостей окажется преступником. Хотя и исключать этого не следовало. Больше всего Вирхова сейчас интересовали положительно аттестованные ротмистр и его семейство: несмотря на суету перед их квартирой, оттуда никто не показывался. Задавать вопросы Золлоевым он собирался сам, но следовало закончить опрос швейцара и дворника.
– Итак, никаких подозрительных личностей никто из вас сегодня здесь не видел? – Он вперил свои острые светлые глазки в расстроенного швейцара.
– Да вертелся здесь один подозрительный тип... днем еще... Прогнал я его, еще и Кузьмича попросил подсобить. – Совсем сникший швейцар кивнул в сторону бородатого верзилы в фартуке, и Карл Иванович с интересом воззрился на нового свидетеля.
– Он, он-то и обтяпал черное дельце... – уверенно и без всякого смущения прогудел верзила в фартуке. – Сумасшедшие – они завсегда хитрые.
– О ком вы говорите? – Вирхов достал из кармана коробку папиросок «Тары-бары» и протянул дворнику, а затем и швейцару, знак расположения явно подкупил последнего. – Угощайтесь, друг мой, да рассказывайте по порядку.
Появление в деле сумасшедшего сулило Вирхову интересные перспективы.
– Да ходил здесь один такой высокий господин, в темном длинном пальто, – заспешил старик в ливрее, на его морщинистых щеках проступили красные пятна. – Лицо обычное, голова бритая, над правой верхней губой родинка.
– Родинка? – Вирхов напрягся. – Что он здесь делал?
– Пытался войти в дом, такими же вот папиросками меня угощал, да я не взял. – К швейцару постепенно возвращалось чувство собственного достоинства, свою службу-то он знал. – Интересовался, дома ли господин Золлоев?
– И что? Что? – торопил швейцара следователь.
– А ничего, ваше благородие, не пустил я его. И даже погнал из дома, – с гордостью признался старик и, подумав, добавил:
– Если бранить не будете, то добавлю еще кое-что.
– Не буду, не буду, продолжай, – пообещал Вирхов.
– А вот стояла у меня тут каминная кочерга в углу, так прихватил я ее и давай махать перед ним, чтоб быстрее сообразил уйти. – Швейцар приосанился.
– Ну а кочерга зачем? – спросил Вирхов. – Нельзя словами было ограничиться?
– В другом случае и ограничился бы, да уж больно опасный оказался человек.
– Опасный, говоришь? А в чем опасность-то?
– Да сам по себе вроде и не силач. – Швейцар почесал в затылке. – И на разбойника не похож. А вот карман у него оттопыривался. И я засомневался – не револьвер ли там? Но оказалось, что дело еще хуже.
– Вы меня пугаете, друг мой. – Вирхов заинтересовывался все больше и больше. – Что же может быть хуже? Динамит, что ли?
– Да что там динамит, – махнул сухонькой ручкой швейцар, – так, баловство, вреда дому от динамита не много. От крыс гораздо больше.
– От каких крыс? – опешил следователь.
– От тоих, коих в карманах носят, – досадливо выговорил разоткровенничавшийся швейцар. – Запустил бы в дом наш, считай, конец житью нормальному пришел. А зачем это мне? Дом наш на хорошем счету, чистый, ни клопов, ни крыс, ни тараканов... Вот тогда я Кузьмича и позвал.
– Тьфу ты! – сплюнул с досадой Вирхов, наконец догадавшийся, что описываемый человек ему знаком. Надежда найти преступника-дегенерата и потрафить тем самым начальнику сыска, явно мечтавшему показать международным борцам с криминалом, что и Россия не лыком шита, страна не варварская, улетучилась.
Расспрашивать швейцара и дворника, как они расправились с опасным посетителем, он не стал.
Наверняка Антон Пиляев шел по следам Сони Конфетовой. И она привела его в дом, где квартировал ротмистр Золлоев. Карл Иванович уже понял, что швейцар в данном случае не подкачал – Антона Пиляева вместе с Фунтиком поблизости было не видно. Но служебное усердие швейцара сыграло роковую роль в судьбе горничной – не прогони тот Пиляева, и девушка, возможно, осталась бы жива, да и разбойника бы уже поймали.
Отсутствовал и агент, ходивший по пятам за Соней не один день. Ходил-ходил, да не углядел – нырнула девица в Вяземскую трущобу, видимо, затерялась там. Немудрено. Давно пора снести это злачное место, зародившееся когда-то на окраине столицы, а со временем оказавшееся почти в центре города, в начале Забалканского, рядом с Сенной. Обыватели давно боятся проходить мимо зданий, флигелей, ветхих деревянных домиков трущобы, вместивших в себя и убогие квартиры, и многочисленные кладовые, и трактир, и семейные бани, и питейный дом, и постоялый двор, и десяток торговых заведений. Вирхов подозревал, что его агент сейчас именно в чайной Вяземской трущобы надеется обнаружить след упущенной им Сони...
Почему убийство произошло в доме, где снимает квартиру ротмистр великокняжеского конвоя? Случайно ли? Не лгал ли в кабинете сегодня днем он о том, что стилет с кубачинским орнаментом поддельный? Не толкал ли следствие на ложный путь? Второй раз за последние дни в делах, связанных с убийствами, фигурировал нож с характерным для дагестанских златокузнецов узором. Первым убита мадемуазель Ляшко, вторым – Соня. Вновь и вновь Карл Иванович бранил себя за то, что не установил наблюдение за всеми гостями встречи в стасовской квартире. Шлегер и Апышко связаны с предыдущими убийствами, теперь добавилось имя Золлоева. Даст ли знать о себе эта зловещая закономерность и в дальнейшем? Окажутся ли втянутыми в криминальный обвал Кайдалов и Иллионский? В отношении Кайдалова Вирхов ничего не мог предпринять – библиотекарь провалился как сквозь землю. Вполне возможно, что его труп уже плавает где-нибудь в Неве. А вот Иллионский... Если бы с ним что-то случилось, весь город давно бы уже перемалывал языками скандальную новость. Актеришка Пользуется любовью дамского общества, мнит себя российским Шекспиром. Да и сейчас, в вечерний час – следователь вынул из кармана часы на цепочке и, прищурившись, взглянул на циферблат: Четверть десятого, – верно, блистает на сцене, купается в аплодисментах, так сказать, пожинает славу... Актера необходимо взять под наблюдение – а вдруг теперь на очереди он?
Карл Иванович решил поторопить своих коллег. Ему не терпелось оформить все протоколы, отправить труп с места преступления, вернуться в свой кабинет и послать освободившихся, хотя и падающих уже с ног от усталости, людей на новое задание – в театр...
Ему оставалось только переговорить с Золлоевыми. Карл Иванович вновь поднялся на второй этаж и позвонил в дверь, около которой все еще лежал неубранный труп Сони.
Ему открыла хмурая худосочная служанка – вся в черном. Из-под низко повязанного плотного платка горели черным огнем огромные глаза. Угольные брови почти смыкались на переносице. Поджатый бледный рот придавал ее смуглому лицу злобность.
– Госпожа Золлоев никого не принимает, – заявила она басом без предисловий.
– Доложите барыне, что ее желает видеть следователь Вирхов. – Карл Иванович выдвинул правую ногу, чтобы придержать готовую захлопнуться перед его носом дверь.
– Сказано, не принимает. – Горничная дернула дверь, но безрезультатно. – Господин Золлоев запрещает принимать мужчин в его отсутствие.
– Я не мужчина, милочка, – рявкнул Вирхов, – а следователь. У вас под носом убийство происходит, а вы здесь и ухом не ведете.
– Закон гор запрещает женщине вмешиваться в мужские дела, – упрямо возвестила служанка и провела смуглой рукой по оборкам черной юбки.
«Не спрятан ли у чертовки нож под нарядом?» – мелькнула мысль у следователя, и он на всякий случай приготовился отразить нападение.
– Здесь – российская столица, а не Кавказ, – сурово сказал он, следя за движениями женщины, – и действуют здесь российские законы, общие для всех подданных. Преступление совершено – проводится дознание.
В этот момент за спиной золлоевской горничной появилась еще одна женская фигура – тоже в черном, лицо ее было скрыто под черным шелковым платком, только глаза над ним посверкивали.
– Я слышала ваш разговор, – произнесла полная женщина низким певучим голосом, – но принять вас не могу. О преступлении нам ничего не известно. Мы никого не видели и ничего не слышали.
– Я так и говорю, госпожа, – недовольно встряла горничная.
– Мадам Золлоева? – Вирхов понял, что в квартиру ему войти не дадут.
– Ответьте на мои вопросы. К вам сегодня кто-нибудь приходил?
– Никто.
– А где в данный момент находится ваш супруг?
– Господин Золлоев собирался сегодня поужинать в ресторане «Фортуна».
– Хорошо. – Следователь был доволен и этим. – Я попрошу вас обеих выйти на площадку и взглянуть на убитую женщину. Известна ли она вам?
Служанка, а следом за ней и госпожа Золлоева выглянули на площадку и без всякого сожаления и сочувствия с минуту созерцали безжизненное тело Сони.
– Эту женщину я никогда прежде не видела, – равнодушно произнесла госпожа Золлоева на ходу – она уже направлялась в свою крепость.
– Недостойная женщина, – пробурчала золлоевская служанка, – пропащая. Мы с такими не водимся. Собаке – собачья смерть.