Откинув плед, девушка встала и подошла к накрытому столу: булочки, кусок буженины, лиловато-коричневые выборгские крендельки, марципан, яблоки, открытая бутылка сельтерской... Есть совершенно не хотелось. Сон ее освежил, но она ощущала необъяснимую тревогу и нарастающее беспокойство...

Она подошла к двери, ведущей в коридор, и подергала бронзовую ручку – дверь оставалась запертой.

Осторожно ступая, она подкралась к створкам дверей, ведущих в спальню князя, и, взявшись за ручку, хотела заглянуть в комнату умирающего – но и эта дверь оказалась закрытой.

Брунгильда подошла к окну и отодвинула штору: зеленовато-белый свет газовых фонарей причудливыми кругами ложился к подножию ребристых чугунных столбов, на вершине которых были укреплены похожие на домики стеклянные пирамидки. В отдалении, на противоположной стороне пустынной улицы, одиноко светилась разноцветными огнями аптечная витрина с пузатым синим шаром в центре: лучи керосиновой лампы проходили через цветной раствор и падали на улицу, в неверном уличном освещении на рельефной фигуре двуглавого орла, укрепленной на дверях аптеки, трепетали золотые пятна. Брунгильда попыталась открыть раму – но та не поддалась ее слабым усилиям.

Пленница похолодела. Она припомнила обшарпанную, не покрытую ковром лестницу внешне симпатичного особнячка, отсутствие швейцара или хотя бы дворника при входе в дом. Да и на двери, ведущей в квартиру, она не видела таблички с именем хозяина.

Брунгильда начинала понимать, что оказалась в опасной ловушке.

Но безжалостная правда не парализовала ее. Хотя девушка не знала, угрожает ли опасность ее жизни и чести, не представляла, что принесет ей завтрашний день, – она сознавала, что в любом случае ей придется действовать осторожно и самостоятельно. В голубых глазах вспыхнул грозный огонек, точеный подбородок упрямо вздернулся вверх: помощи ждать неоткуда, придется самой защищать себя и свою честь.

Хорошо, что мысли не передаются на расстояние, хорошо, что ее подозрения недоступны старому князю, томящемуся в забытьи в соседней комнате! Дряхлый князь Бельский.. Ее настоящий отец? Да князь ли это Бельский? Да славный ли это потомок Гедиминовичей? И если это он – кто и почему использует немощного старика, стоящего одной ногой в могиле?

Брунгильда снова припомнила все, что довелось ей слышать у смертного одра в мрачном алькове... И в одно мгновение поняла, что имел в виду князь, когда говорил, что он не совсем в своем уме...

Глава 12

Доктор Коровкин был прав: внимание следователя Вирхова невольно сосредоточивалось вокруг участников встречи у Стасова.

Накануне дерзкого убийства в Медвежьем переулке Карл Иванович производил дознание в ресторане «Фортуна». Установить жичность жертвы оказалось нетрудно. И хозяин ресторана, и ресторанная прислуга достаточно хорошо знал и убитую женщину, мадемуазель Ляшко, одну из самых ярких петербургских кокоток. Она частенько посещала их скромное заведение, с тех пор как ступила на стезю порока. Потом малороссийская красавица поймала на крючок не одну золотую рыбку, и ее больше видели либо в фешенебельном «Даноне», либо в модном «Аквариуме». Явившись в «Фортуну», она по-приятельски раскланялась с хозяином и заявила, чтобы ее проводили к господину Апышко, с которым у нее здесь назначено свидание. Совладелец известного хлеботоргового дома, видимо, задерживался, и хотя по ресторанному статуту одних женщин внутрь не пускали, старинную знакомую разместили в отдельном кабинете – ждать гостя. Порфирий Филимонович поручил дамочку заботам своего нового любимца – Аркаши Рыбина. Но Аркаше обслуживать ее не пришлось.

Когда он с подносом в руках вошел в комнату, мадемуазель Ляшко сидела за столом, привалившись к спинке кресла, рот ее был полураскрыт, в стекленеющих глазах застыло изумление, под левой грудью, на богато расшитом анютиными глазками лиловом платье, быстро увеличивалось темное пятно, в центре которого торчала рукоятка кинжала. Золотая парюра – серьги с бериллами, громадный берилловый кулон на толстенной цепи, браслет с камушками, несколько колец – все, чем она украсила себя для встречи с господином Апышко, исчезло...

Карл Иванович побеседовал с ресторанной прислугой. Арсений Апышко в ресторане Порфирия Филимоновича раньше никогда не бывал, а посему мог и проскочить незамеченным к своей приятельнице. Тем более что внимание прислуги отвлекала только что установленная механическая игрушка: пианола, заменяющая в дневное время оркестр.

Карлу Ивановичу даже продемонстрировали нечто похожее на буфет с тирольским пейзажем посредине Вертящиеся стеклянные трубочки имитировали водопад, из тоннеля выскакивал маленький поезд, переезжал через мостик в скалах, исчезал в горах, затем появлялся снова. Вздохнув, следователь продолжил свой опрос.

Официанты все-таки заметили спину быстро удалявшегося человека: выше среднего роста, блондин, в пальто с бархатным воротником, котелок, видимо, он держал в руках.

На фоне богатырей в белых брюках и рубахах с малиновыми поясами щуплая фигурка укротителя грозного Порфирия смотрелась забавно. Аркадий Рыбин показался Вирхову толковым парнишкой, он-то единственный и видел лицо светлобородого человека, вышедшего из помещения, где расположилась клиентка...

Строго соблюдая необходимые формальности, Вирхов опросил весь персонал ресторана и произвел обыск – безрезультатно!

В тот же день к вечеру по приглашению Карла Ивановича в участок явился и сам совладелец хлеботоргового дома. Господин Апышко был немного скован, но охотно отвечал на вопросы следователя.

В ресторане «Фортуна» был один раз, ужинал несколько дней назад.

Нет, с мадемуазель Ляшко он незнаком.

Нет, свидания ей не назначал.

Сегодня днем заседал на совещании акционеров, что могли подтвердить два десятка человек.

Миловидный молодой хлеботорговец был возмущен, узнав, что преступник воспользовался его именем.

Пока Карл Иванович беседовал с Арсением Апышко, его помощник послал гонца за официантом Аркашей Рыбиным.

Состоялась очная ставка. Хилый малый наметанным взглядом бывшего санитара психлечебницы оглядел господина Апышко. От его колючего взгляда румяный хлеботорговец побледнел, по его спине пробежал мороз. С минуту Аркаша Рыбин пристально изучал объект, а потом, повернувшись к Карлу Ивановичу, внятно и твердо заявил, что присутствующий здесь господин – не убийца. В кабинет к мадемуазель Ляшко заходил другой мужчина. Хотя комплекция и цвет волос совпадают.

Распростившись с лучшим официантом Порфирия Филимоновича, Карл Иванович Вирхов провел еще один эксперимент Он предложил господину Апышко закурить и пододвинул ему коробку сигар. Господин Апышко поблагодарил, но сигары вынул свои.

Увы, кончик сигары Арсений Апышко отрезал правой рукой. И здесь не за что было зацепиться.

Мадмуазель Ляшко пала жертвой убийцы-левши! Погибла кокотка от кинжала с искусной чеканкой: на рукояти в витиеватом узоре повторялись два элемента – стилизованная ветка с симметричными ответвлениями и разбегающиеся в разные стороны замысловато сплетенные спирали. Карл Иванович уже успел проконсультироваться со специалистами-оружейниками: чеканка была выполнена в стиле кубачинских мастеров...

– Итак, убийство совершено человеком, который назвался вашим именем. Подумайте, кто бы мог это сделать? – Карл Иванович обратил к своему визави острые глазки.

– Ума не приложу, – после паузы ответил Апышко. – Я больше знаюсь с людьми солидными, деловыми. Знакомства мои длительные, проверенные. А бедные российские изобретатели, которых иногда поддерживаю денежными ссудами, в рестораны не ходят, все больше в трактирах да чайных мыкают свое горе.

– Но бывают и случайные знакомства?

– Бывают, – согласился Апышко, – но в основном с людьми порядочными. На днях, например, познакомился с профессором Муромцевым, нашим химическим светилом.

– Да-да, знаю, человек достойный, – подхватил Вирхов, вспомнив утренний рассказ доктора Коровкина о безосновательных страданиях ученого из-за присланного Апышко торга. – Где вы виделись?

И Арсений Апышко, попыхивая сигарой, рассказал о памятном вечере и о «золотых» блинах, способных покорить столицу.

– Среди ваших знакомых, наверное, много э-э-э людей передовых взглядов? – мягко спросил Карл Иванович, чувствующий расположение к симпатичному дельцу.

– Неожиданный вопрос, – усмехнулся Апышко. – Я и сам – человек передовых взглядов. Верю в Россию. Поддерживаю научную мысль. Стараюсь способствовать прогрессу.

– Вы сочувствуете социалистам? – Вирхов не смог удержаться от легкой иронии.

– Ни в коем случае! – возразил Апышко. – Что в них передового? Бомбометание? Грабежи и экспроприации? Убийства городовых?

– Но они утверждают, что все – во благо народа, – подкинул дровишек в костер следователь.

– Да только дурак может им верить! – поморщился Апышко. – Я в своем деле людей, уличенных в сочувствии социалистическим бредням, не держу. Служащих увольняю без выходного пособия.

– Жестоко и бесчеловечно, – заметил следователь.

– Очень человечно! – упорствовал хлеботорговец. – Если бы все деловые люди следовали моему примеру, быстро бы вся дурь из глупых голов выветрилась. А то устроили, понимаете ли, на заводах и фабриках рассадники политической преступности.

Под видом борьбы с социалистическими идеями всякие зубатовы их же и проповедуют. Внушают рабочим, что для людей образованных, не говоря уж о просто состоятельных, народ – только трамплин для достижения личных целей. Пока еще царя-батюшку признают – как же, единственный защитник. А что будет потом? Если теперь уже грабят и убивают из высших соображений – во благо человечества. Вирхов распрощался с господином Апышко, который, по всей видимости, был причастен к убийству в ресторане Порфирия Федулова в той же мере, что и к «отравлению» профессора Муромцева.

Опросы акционеров и близких к Ляшко лиц, проведенные его помощниками, окончательно убедили Вирхова в алиби господина Апышко.

Но убийца... Зачем он использовал имя хлеботорговца?

На следующий после убийства в Медвежьем переулке день Карл Иванович с утра заехал к полицейскому эксперту: забрал стилет, извлеченный врачом из тела убитого Глеба Тугарина. Действительно, убийца нанес удар левой рукой, гравировка на кинжале изображала зловещую змейку. Таким образом, след грабителя обнаружился все-таки в Адмиралтейской части, вверенной Вирхову. И в поезде, и в Медвежьем – убийца левша, нож со змейкой, но приметы преступника не совпадают...

«Неужели маньяк-Рафик, нападавший до сих пор на женщин, переключился на мужчин? С какой целью совершено убийство Тугарина? Какую ценность мог держать он дома? Что могли похитить? Или в городе появился еще один убийца-левша? Что означают рисунки на кинжалах, удар которыми нанесен, скорее всего, одной и той же рукой?» – думал Вирхов, направляясь к себе в участок.

Вирхову еще вчера не понравились обе женщины – и прислуга Тугарина, и вдовушка из квартиры сверху. Вызывал подозрения у него и дядя покойного – господин Кайдалов. Служащий Публичной библиотеки явно что-то недоговаривал. Возможна ли их связь с проклятым Рафиком ? За женщинами Карл Иванович велел установить наблюдение. Не взять ли под колпак и библиотекаря?

Размышлял Карл Иванович и о странностях времени, в которое он живет. Чго за мода такая – охотиться за женщинами! Прошла пора благородных преступников, изображенных Пушкиным и Лермонтовым. Настала пора преступников подлых. Спасибо Федору Михайловичу Достоевскому! Воспел Родиона Раскольникова, шарахнувшего топором по голове двух старух! Из благородных побуждений! Талантливый студент Петербургского университета, пописывающий в газетки! Да и славный купеческий сынок Рогожин воткнул таки нож в грудь бедной Настасьи Филипповны Барашковой – во имя неземной огромной любви! Тьфу! И глядите-ка! Не омерзение вызывают твари-убийцы, а только сочувствие, понимание, глубокомысленные рассуждения о непознаваемости человеческой души! Что-то изменилось в обществе, какая-то тля, парша напала на душу российского интеллигента. Рад-радешенек, что зрячим быть перестал, что белое от черного отличить не может... Так-то оно, конечно, легче и свою грязнотцу оправдать, кричать на всех углах о своей сложности и избранности... Тьфу! И еще раз тьфу!.. Да, с такими современными воззрениями на роль и обязанности общества и индивидуума далеко не уедешь, никакие конгрессы криминалистов не помогут.

Карл Иванович уже заканчивал писать очередной отчет, когда в дверь его кабинета робко постучали, и через миг в щель просунулась голова письмоводителя:

– Господин Вирхов, господин Шлегер доставлен и ожидает в приемной.

Карл Иванович махнул рукой:

– Зови! – и добавил шепотом – И срочно доставь сюда дамочек из Медвежьего, вместе с дворником.

Следователь вышел из-за стола и остановился, ожидая, пока в кабинет войдет доставленный.

В дверях стоял, опираясь на зонтик, человек интеллигентного вида – из-под темно-синего пальто виднелись черные брюки со штрипками На ногах посетителя красовались светлые ботинки в блестящих черных галошах. Неброское кашемировое кашне обвивало шею, на голове сидел щегольски сдвинутый на лоб котелок. Лицо господина имело правильные черты, а аккуратная бородка с проседью и такие же усы вполне его украшали Посетитель внимательно и спокойно разглядывал стоящего перед ним следователя. Нисколько не смущаясь, гость выдержал значительную паузу, медленно стягивая с рук перчатки. Потом улыбнулся и произнес приятным баритоном:

– Господин Вирхов, позвольте представиться – коммерсант, руководитель благотворительного фонда «Хрустальный Петербург» Раймонд Шлегер. – Он поклонился и приподнял котелок. – Весь к вашим услугам.

Карл Иванович Вирхов с недоверием смотрел на господина Шлегера.

– Прошу Вас, господин Шлегер. – Он указал посетителю на стул, a caw сел на свое место за столом. – Итак, позвольте вам объяснить причину вызова в участок. Вчера днем в своей квартире убит Глеб Тугарин.

– Глеб Тугарин? – растерянно переспросил посетитель и прикусил нижнюю губу. – За что? – Это-то я и хочу узнать, – продолжил Вирхов, заметив ускользающий взгляд гостя, – но вижу, что Глеб Тугарин – личность для вас небезызвестная.

– Да, да, – поспешил подтвердить Шлегер, – то есть нет.

– Изъясняйтесь, пожалуйста, точнее, – попросил Карл Иванович.

– Недавно, дня четыре назад, я видел его в одной компании, но не сказал с ним ни слова.

– Допустим, – кивнул поощряюще Карл Иванович, – надо полагать, вы не знали и где он жил.

– Да, – согласился было Шлегер и тут же поправился, – то есть нет. Я хочу сказать, что при знакомстве говорилось, где он остановился – он недавно приехал в Петербург.

– И где же? – насупил белесые брови Вирхов.

– Кажется, в каком-то переулке... Лисьем, нет, Медвежьем.

– Хорошо, – остановил допрашиваемого следователь, он чувствовал что-то неладное. – «То есть да», «то есть нет»... Постарайтесь обходиться без таких ответов. Выражайтесь точнее. – Я приму к сведению ваше замечание, – с готовностью откликнулся коммерсант.

– Были ли вы в Медвежьем переулке?

– Никогда! Клянусь честью!

– Это лишнее, – поморщился Карл Иванович.

Он смотрел на коммерсанта, который, кажется, уже успокоился, достал тончайший белоснежный платок из кармана и отирал лоб – отирал он его правой рукой.

– Хотя, если честь есть, клятва может быть и нелишней. Итак, пойдем дальше. Где вы находились вчера днем? – спросил Вирхов, заранее предчувствуя ответ.

– Инспектировал филиал в Твери, только сегодня утром вернулся, – пояснил с улыбкой Шлегер.

– Понятно. Где же вы познакомились с покойным Тугариным?

Раймонд Шлегер снова улыбнулся и охотно ответил:

– Нас, нескольких инициативных людей, пригласил в гости Владимир Васильевич Стасов – в его квартире мы и встретились.

– Так-так, – забарабанил пальцами по столу следователь. – Попробую дальше догадаться сам. Шло обсуждение проектов, посвященных празднованию двухсотлетия Петербурга.

– Откуда вы знаете? – воскликнул коммерсант. – Впрочем, полиция обязана все знать. Там был и профессор Муромцев с дочерьми, и служащий Публичной библиотеки \"о своим юным родственником – Глебом Тугариным.

– Так-так. – Разговор ни на вершок не приближал Вирхова к раскрытию убийства в Медвежьем переулке, но тот факт, что о6а человека – Апышко и Шлегер, имена которых связаны с убийствами, – были недавно в одном и том же месте, а именно в квартире Стасова, наводил на размышления. – Кто же там был еще?

– Я почти всех уже назвал, – пожал плечами господин Шлегер. – Свои проекты господину Стасову предложили еще хлеботорговец Апышко, ротмистр Золлоев и владелец антрепризы «Аполлон» Максим Иллионский-Третий – Знаю-знаю, – усмехнулся Вирхов, – его афишами весь город разукрашен. Видел его на сцене. Придется побеседовать и с ними.

– Вы думаете, кто-то из них мог убить Тугарина? – заискивающе отреагировал улыбчивый господин.

– Пока я их не увидел, я ничего не думаю. – Следователь поймал себя на том, что неумышленно грубовато отвечает собеседнижу, в котором, несмотря на приятность и достоинсгво, было что-то настораживающее.

– Вы убедитесь, уважаемый господин следователь, что эти люди не способны и мухи обидеть, – засуетился Шлегер.

– Хорошо-хорошо, я разберусь, – насупился Вирхов. – Перейдем к дамам. Знакомы ли вы с мадемуазель Ляшко?

– Не имел чести, – улыбнулся Шлегер, – а кто это?

– Очень красивая женщина, – уклончиво ответил следователь. – Не случалось ли вам заглядывать в ресторан «Фортуна»?

– Лишь однажды провел там вечер, – ответил Шлегер, – но обедаю и ужинаю обычно в других ресторанах.

– А каковы цели вашего благотворительного фонда? – перешел на другую тему следователь.

– О, самые благородные. – Коммерсант, казалось, обрадовался, что разговор об убийстве прекратился. – Мой фонд существует не один год и деятельность его направлена на украшение нашей столицы, на наведение в ней порядка и чистоты. Из соображений благотворительности мы застеклили окна в двух сиротских домах, поставляем стекло для мастерских Воспитательного дома... Всего не перечислить! А самый грандиозный проект, на который направлены наши основные усилия сейчас, связан с празднованием юбилея столицы. Но это пока – коммерческая тайна.

– Коммерческие тайны – не мой профиль, – заметил Карл Иванович. – Лучше ответьте мне, господин Шлегер, оказывает ли ваш фонд благотворительную помощь сирым и неимущим? – Да, я же сказал о сиротских домах... – Нет-нет, – перебил его Вирхов, – я имею в виду частных лиц – вдов, инвалидов...

– К сожалению, этим пока мы не занимаемся, но дальнейшие наши планы..

– Так я и знал! – вскочил со стула следователь. Глаза его горели гневом и охотничьим азартом. Он подбежал к двери, приоткрыл ее и крикнул в проем:

– Свидетелей по делу – в кабинет! Он вернулся на свое место и сел, потирая руки и приговаривая:

– Спокойно, господин Шлегер, спокойно. Сейчас вам предстоит очная ставка.

Руководитель фонда «Хрустальный Петербург» остановившимся взором глядел на Вирхова. Потом, заслышав шаги, обернулся к дверям.

Один за другим, гуськом, в кабинет следователя вошли вдова Карякина, горничная Соня и дворник Фаддей Фаддеич. Они замерли в нерешительности посреди кабинета.

Карл Иванович Вирхов снова вскочил со своего места и прошел мимо шеренги, заглядывая каждому в глаза. Потом, как грозный: фельдфебель, проверяющий ровность рядов, оглядел каждого с ног до головы и сказал:

– Ну что, голубчики мои, предъявляю я вам подозреваемого в убийстве жильца вашего дома. Смотрите внимательно. Смотрите во все глаза. И помнитеот вашего слова зависит жизнь этого человека. Итак, перед вами – руководитель благотворительного фонда «Хрустальный Пегербург» господин Раймонд Шлегер.

Коммерсант, не отдавая себе отчета, встал со стула и воззрился на свидетелей: Он улыбался.

– Ну, так как? Он или не он? – требовательно возвысил голос следователь

– Похож, очень похож, – пролепетала прислуга Соня. – Не знаю.

– А вы что скажете, Фаддей Фаддеевич? – усмехнулся Вирхов.

– Действительно, что-то похожее имеется, – солидно ответил дворник. – Только вот галоши не те. И брюки были без штрипок Я всегда смотрю, что на ногах у посетителя – не наследит ли, не напачкает ли...

– Брюки и обувь можно сменить, – улыбнулся хитро Вирхов, – а что вы думаете, госпожа Карякина? Ведь это вас навещал господин Шлегер!

– Но этот был не он. Точно не он, – еле выдавила из себя пунцовая вдовушка

– У того, вашего благотворителя, не было бороды?

– Нет, была, примерно такая же.

– И глаза у него были другие? И нос? И рот?

– Не совсем, конечно, но это не он, это не господин Шлегер!

– Не господин Шлегер? Так вы утверждаете? А мы сейчас попросим его предъявить паспорт! Вы готовы, господин Шлегер?

– Я вижу этих людей первый раз. – Улыбающийся коммерсант достал из кармана жилета документ и подал следователю. Убедившись в его подлинности, Вирхов сунул паспорт каждому свидетелю под нос:

– Читать умеете? Видите? Черным по белому написано – это и есть господин Шлегер. Так-то вот. А теперь ответьте мне, мои дорогие, кого это вы впускали в свой дом, какого самозванца?

– О боже! Боже! За что мне, бедной вдове, такое испытание? – зарыдала, всплеснув пухлыми ручками, госпожа Карякина – Прекратите ваши причитания, сударыня, – закричал Вирхов, знавший, что истерику легче всего остановить грозным окриком или ударом. – Соберитесь с мыслями и подумайте еще раз: были ли у подозреваемого какие-нибудь особые приметы?

Дворник Фаддей Фаддеич и горничная Соня молчали, глядя в пол.

– Неужели я принимала в своей квартире убийцу? – рыдая, прохрипела вдова, не отводя испуганных глаз от безмятежна улыбающегося Шлегера.

Проследив ее взгляд, Вирхов попросил всех, кроме вдовы, удалиться.

– Аделаида Андреевна, последний раз спрашиваю: это он или не он? – сердито вперился он в пунцовое пухлое лицо.

И так как вдова, испуганно оглядываясь на дверь, отрицательно покачала головой, почти ласково спросил:

– Дорогая моя, если вы не хотите попасть в число сообщниц негодяя, то отвечайте: были ли у него особые приметы?

– Нет, нет, я не сообщница, я не хочу на каторгу, – плаксиво запричитала вдова. – Примета особая у него есть. Есть. Но вам она не поможет.

– Позвольте нам самим решить, что нам поможет, а что нет. Говорите живо и без утайки – что за примета?

Вдова потупила глаза и еле слышно прошептала:

– Татуировка. Кинжал, обвитый змеей.

– Татуировка? Где? – оживился следователь. – Говорите же немедленно!

Аделаида Андреевна смущенно улыбнулась, сделала шажок к Вирхову и, склонившись к его уху, едва слышно прошептала:

– Спереди, на бедре, у самого живота.

Глава 13

Действовать решительно в первый вечер своего заточения Брунгильде Николаевне Муромцевой не удалось. Казалось, о ней забыли.

Она сидела одна, Варвара Никитична не появлялась, из-за смежной двери комнаты, где умирал престарелый князь, не доносилось ни звука.

Она ругала себя за легкомыслие. Как она могла поверить телефонному сообщению? Почему, не сказав никому ни слова, она устремилась на встречу с неизвестными людьми? Кому и что она хотела доказать? Или туман влюбленности затмил ей рассудок? Удастся ли ей еще когда-нибудь увидеть прекрасного юношу, лишившего ее разума?..

Она жалела своих настоящих – любящих и любимых – родителей и сестру, наверняка потерявших голову от беспокойства. Зачем она, послушная и благонравная дочь, не сказала им правду о телефонном звонке? Кто догадается искать ее здесь, в Литейной части Петербурга, где они никогда не бывали? Знает ли полиция об ее исчезновении?

Какие цели преследовали таинственные похитители, заманившие ее сюда? Кто они? Хотели нанести вред профессору Муромцеву? Брунгильда Николаевна Муромцева не понимала, зачем ее держат в пустой комнате.

Она знала только одно – надо известить родных. Как – она еще не придумала, но решила, что сердить своих тюремщиков не стоит. Лучше делать вид, что верит им. Это притупит их бдительность. Она не будет рыдать, стучать кулаками в дверь, выкрикивать свои подозрения и грозить разоблачением. Тогда ее не запрут в какой-нибудь грязный глухой подвал, из которого ни стук, ни голос не доносится во внешний мир. Сейчас она находится в сносных условиях: не связана по рукам и ногам, не подвергается оскорблениям и угрозам. Может быть, ее будут держать здесь и в дальнейшем. И утром она найдет способ привлечь к себе внимание кого-либо из прохожих.

Пленница покосилась на ужин под салфеткой. Если она ничего не съест, эго вызовет подозрения у ее врагов. Она неохотно пожевала кусок буженины и запила ее несколькими глотками сельтерской...

Вероятно, в сельтерскую было подмешано снотворное. Брунгильда Николаевна догадалась об этом только тогда, когда проснулась, проспав почти сутки. В комнате было по-прежнему темно и тихо.

Дверь в спальню князя Бельского была раскрыта, и когда Брунгильда встала, она первым делом заглянула туда. Князь исчез, на смертном его одре лежало аккуратно расстеленное зеленое покрывало.

Брунгильда Николаевна обошла спальню, подергала двери, ведущие из нее в другие помещения: они оказались запертыми. Она приблизилась к окну и отодвинула плотную штору: и пред ней открылась знакомая картина – тот же зеленовато-бледный свет газовых фонарей, те же светящиеся разноцветные огни с синим шаром посередине в витрине аптеки, та же пустынная улица и темные окна зданий. Ее надежды привлечь внимание кого-либо из прохожих на сегодня не оправдались.

Брунгильда вернулась в свою темницу, замешкалась у стола – там стоял уже другой поднос с провизией.

Девушка постояла в раздумье над едой, потом тихо, на цыпочках, подкралась к двери, ведущей в коридор, и нажала на бронзовую ручку. Дверь не поддавалась.

Да что ж это такое? Она была совершенно одна, заперта в неизвестном ей доме – и сколько это будет продолжаться? Или ее враги рассчитывают, что она, поев, будет беспробудно спать целыми сутками?

А может быть, ее заперли и бросили? А что, если она будет здесь сидеть? А что, если ей даже забудут приносить пищу завтра и послезавтра? Брунгильда Николаевна дергала ручку двери все сильнее – а вдруг удастся сломать замок?

К ее удивлению, через минуту-другую за дверью заговорили и дверь стали отворять. На всякий случай Брунгильда сделала два шага назад.

Дверь медленно открылась, и на пороге появился сонный мужичок средних лет, в синей рубахе из миткаля и в темной жилетке. Он протер глаза кулаком и вымолвил равнодушно:

– Чего изволит барышня?

– Князь Бельский умер? – спросила растерянно Брунгильда.

– Как есть умер, барышня, – подтвердил, перекрестившись, мужичок, – сиротиночка вы наша бедная. Завтрева обещали нотариуса вам прислать. Не убивайтесь.

– А вы что здесь делаете?

– Сторожу вашу милость драгоценную, – сказал мужичок, – на случай, если потребуется вам чего. Да чтоб покойней вам было.

– Мне покойно, – ответствовала Брунгильда, – но...

– Да, понял я, понял, вот извольте принять ночную вазу. Без этого нельзя. А как сделаете свои дела, кликнете меня, в дверь постучите.

Он поставил перед отпрянувшей Брунгильдой фарфоровую ночную вазу с крышкой и снова закрыл дверь.

Брунгильда постояла в раздумье над горшком – нет, ночная ваза ей не требовалась, она уже воспользовалась подобной в комнате Бельского.

Она обвела взглядом стены: возле дверей, за портьерой, она обнаружила кнопочку – как она раньше не догадалась поискать включатель! От одного движения яркий электрический свет озарил мрачную комнату, грязные пятна на когда-то роскошных темно-бордовых, с золотыми арабесками, обоях, светлые следы от снятых фотографий и кар тин, полуистертый бархат на кресле и диване. К сожалению, на стенах не было ни одного зеркала! Кажется, не видела она их и в спальне Бельского. Да и возвращаться туда не хотелось.

С тех пор как она попала сюда, она еще ни разу не смотрела на себя в зеркало! Старшая дочь профессора Муромцева вспомнила о подарке Клима Кирилловича и Полины Тихоновны.

Свой кожаный ридикюльчик Брунгильда Николаевна обнаружила на диване под подушкой. Она быстро достала чудесное зеркальце – и ахнула! Что творилось на ее голове ! Чудесные золотистые кудри, уложенные в прическу, смялись, растрепались, обвисли. Брунгильда отыскала в ридикюльчике расческу и, распустив волосы, тщательно расчесала их, уложила по-новому. Потом смочила носовой платок сельтерской водой и отерла лоб, щеки, шею и руки. Взяв снова в руки зеркальце, она припудрила носик... Теперь пленница чувствовала себя гораздо лучше.

Приведя в относительным порядок свое платье, старшая дочь профессора Муромцева собралась с мыслями. Не выпуская из рук зеркальце, встала и снова направилась к двери к коридор. Постучала, и через минуту на пороге появился ее сторож. Невысокий мужичок уже не выглядел сонным и довольно доброжелательно смотрел на девушку:

– Сейчас, сейчас, милая барышня, заберу вашу ночную вазу, не беспокойтесь.

– Не надо, друг мой, оставьте, – как можно ласковее сказала Брунгильда. – У меня к вам одна небольшая просьба.

– Всегда готов служить вашей светлости, – добродушно ответил сторож. – Но я хотела бы знать ваше имя, мне так удобнее будет разговаривать с вами.

– Афанасий Егоров кличут, – польщенно ответил тот.

– Афанасий Егорович, я – княжна Бельская. – Брунгильда внимательно посмотрела на своего тюремщика, он согласно молчал, и она более уверенно продолжила:

– Я приехала сюда вчера, несчастный мой отец умер, и я от горя совсем ослабла. У меня болит голова, ломит виски, а взять с собой порошок от головной боли я забыла.

На лице сторожа проступило смущение. Барышня действительно была чересчур бледненькой и тоненькой. Маленький аккуратный носик, чуть приоткрытые розовые губы, точеный подбородок, лебединая шейка... На длинных шелковистых ресницах дрожали крупные слезы.

– Ах, у меня так болит голова, – обиженно простонала Брунгильда и, поднеся к лвцу зеркальце, поправила золотистый локончик, – я чувствую себя неважно. Как я завтра предстану перед нотариусом? Что сказал бы мой покойный отец – князь Бельский?

Сторож, не зная, чем помочь барышне, на всякий случай уставился на зеркальце.

– Ишь, какие загогулинки, – удивился он. – Впервые такое вижу. Ника к золотые или просто позолоченные?

– Золотые. Это подарок., – слабым голосом пояснила Брунгильда. – Я занимаюсь музыкой. Так хотел мой отец. И зеркальце, видите, в форме скрипичного ключа.

– Какого ключа? – переспросил сторож.

– Скрипичного, есть такой знак в музыкальной грамоте. Афанасий Егорович, а у вас есть дети?

– Да, барышня, дочка есть, Дарья. В неразумном возрасте еще она.

– Дарья Афанасьевна, красиво звучит, – вздохнула Брунгильда, – не сомневаюсь, из нее настоящая красавица и умница вырастет. У нее хороший отец. Вы так добры ко мне, к бедной сироте. Но что теперь со мной будет? Впереди столько скорбных хлопот. А у меня так болит голова!

– А не соснуть ли вам, ваше сиятельство? – Брунгильда заметила, что сторож смотрит на нее сочувственно.

– Ой, Афанасий Егорович, я на нервной почве беспробудно спала два дня, – пожаловалась Брунгильда, – оттого и голова разламывается. Где же взять порошок? Не позвонить ли в аптеку? В квартире есть телефон? – Последний вопрос она задала нарочито равнодушно.

– Здесь-то нет, а в аптеке имеется. – Афанасий Егорович беспомощно смотрел на мучения красивой барышни.

– Быть может, вы сходите в аптеку? Я видела, она через дорогу, – почти пропела Брунгильда нежнейшим голоском.

– Я бы сходил, мне не трудно. – Сторож в задумчивости почесал затылок. – Да не велено мне вас без присмотра оставлять.

– Афанасий Егорович, а вы заприте меня на ключ, – ласково предложила Брунгильда. – Аптека рядом. Минутку-другую и займет все дело. А я никому не скажу, что вы отлучались. – Боюсь службу потерять, – признался сторож, – я здесь по просьбе хозяйки моей, а и служу-то сторожем при ней, в той же аптеке. Вдруг разгневается, уволит за ослушание.

– А в аптеке сейчас есть кто-нибудь?

– Почитай, без присмотру оставлена, я отсюда из окна в кухне поглядываю.

– Так никто и не узнает. Ключ-то у вас должен быть. А найти нужный порошок вы наверняка сумеете.

– Да где какие готовые порошки лежат, знаю, – гордо ответил приосанившийся мужичок.

– Когда все хлопоты кончатся, непременно подарю вашей Дарьюшке такое же зеркальце. Чтобы любовалась собой да молилась за меня. Я, княжна Бельская, не забуду вашей услуги.

Брунгильда отошла к дивану и взяла свой ридикюльчик. Достала зелененькую купюру и протянула ее сторожу:

– Вот вам деньги, дорогой друг, за лекарство надо платить.

Сторож с восхищением смотрел на девушку, которая, казалось, стала выше ростом: она стояла прямо, гордо приподняв головку и слегка опустив свои длиннющие ресницы... Настоящая княжна! Голубая кровь!

Брунгильда почувствовала готовность сторожа уступить ее просьбе и, словно спохватившись, добавила:

– Ах да, друг мой, Афанасий Егорович, не откажите еще в одной просьбе. У меня через несколько дней концерт. Я должна выступать, а я не предупредила моего учителя, что не смогу посещать эти дни занятия. Он беспокоится, начнет меня разыскивать. Может отменить концерт. Вы только скажите ему, что все в порядке. А потом, после отпевания и погребения отца, я сама ему все объясню.

Сторож с минуту еще колебался, но устоять перед искушением не смог. Он взял трехрублевую купюру, поклонился щедрой княжне, несколько раз произнес номер телефона, названный ему Брунгильдой, и ушел, заперев дверь Брунгильда без сил опустилась на диван. Кажется, ей удастся подать весточку своим родным и близким. Позвонит ли сторож? Ее обманет ли?

Брунгильда подошла к окну и стала смотреть в узкую щелочку меж шторой и стеной. Вскоре она разглядела очертания коренастой мужской фигуры в ватном пиджаке – сторож шел к аптеке. Брунгильда хорошо видела, как он миновал пространство перед домом, ставшим ее тюрьмой, пересек улицу и остановился у дверей аптеки. Повозившись немного с замком, он скрылся в глубине помещения.

У нее появилась надежда. Что принесет ей завтрашний день? Как никогда в жизни, она хотела, хоть на минуту, увидеть своих родных: строгого и заботливого отца, Николая Николаевича Муромцева, добрую и рассудительную мамочку, забавную сестричку, с утра до вечера роющуюся в старых книгах. С каким удовольствием Брунгильда сейчас послушала бы ее рассуждения о Рюриковичах и Гедиминовичах, Платонах и Аристотелях, Шекспирах и Расинах... Быстрее бы выбраться отсюда...

А потом, а потом – она непременно найдет возможность увидеться и с Глебом Васильевичем Тугариным. И никогда, никогда больше не будет так глупа, чтобы разлучаться с ними!

Она старалась, но не смогла сдержать слезы.

Она, бедная, еще не знала, что никогда больше не увидит своего возлюбленного, Глеба Васильевича Тугарина, тело которого уже доставили к этому часу в морг Обуховской больницы. Не знала она и того, что ее дорогой и любимый отец, профессор Николай Николаевич Муромцев, лежит сейчас на кровати почти бездыханный и доктор Коровкин произносит ужасные, роковые слова:

– Разрыв сердца.

Глава 14

Прошедшая ночь походила на ад – перенесенный из прихожей в спальню, осторожно разоблаченный от башмаков и одежд, Николай Николаевич недвижно лежал с закрытыми глазами на постели. Перепуганные насмерть женщины с надеждой обращали свои взоры на доктора Коровкина, сразу же пресекшего начавшуюся было бестолковую суету. Он, скинув визитку, занимался больным и давал четкие указания – из спальни бесшумно бросались исполнять его требования то Мура, то Глаша. Елизавета Викентьевна не отходила от постели мужа, легкими касаниями рук поправляла больному подушку, одеяло, старалась притронуться к его бледному широкому лбу. Она не хотела мешать Климу Кирилловичу, но ее расширенные от ужаса глаза говорили доктору то, что боялись сказать ее побледневшие губы, сейчас ее волновало только одно: будет ли жив ее супруг?

В середине ночи, когда стало ясно, что состояние больного стабилизировалось и ухудшений не намечается, что страшный диагноз не подтвердился, Клим Кириллович Коровкин, закрыл свой саквояж, облекся в визитку и вышел в гостиную. Мура последовала за ним. Елизавета Викентьевна осталась у изголовья больного. Глаша еще раньше – ушла на кухню и дремала там, прикорнув на табуретке у стола.

– А вот сейчас я бы не отказался от рюмки водки, – сказал уже в гостиной доктор. – Такого сумасшествия в моей жизни еще, кажется, не было. И сна ни в одном глазу.

– В буфете есть графинчик, – вскочила Мура, с сочувствием посмотрев на утомленное лицо верного друга, – я сейчас налью вам рюмочку.

Она достала небольшой хрустальный графин и рюмку.

– Милый Клим Кириллович. – Мура опустилась на стул, рядом с доктором. – Я тоже безумно устала. И вся ответственноеть ложится на меня. Папа болен, мама от него не отходит, как бы и сама не слегла. А кто будет искагь Брунгильду? Кто поведет переговоры с шантажистами?

– Готов вам помочь чем смогу, дорогая Мария Николаевна. – Доктор выпил рюмку водки и налил другую. – Что вы намерены делать?

– Я думаю о том, где найти десять тысяч, которые требуют шантажисты. В доме таких денег нет.

– Большая сумма, почти три годовых жалованья Николая Николаевича, – нахмурился Клим Кириллович – посреди ночи ее не найти. К сожалению, и я такими средствами не располагаю. Но все, что у нас с Полиной Тихоновной есть, – к вашим услугам. Соберем ли мы хотя бы половину требуемой суммы?

– У меня есть идея. – Измученные синие глаза доверчиво смотрели на доктора. – Надо продать что-нибудь из драгоценностей.

– А вырученных денег хватит? – засомневался он.

– Конечно нет, – скорбно вздохнула Мура. – Но решение теперь придется принимать мне. За выкупом могут обратиться уже сегодня утром, и я сделаю все, чтобы освободить сестру. Возможно, придется продать и ту черную жемчужину, которую подарил Брунгильде покойный юноша. Возвращать ее больше некому. Может быть, она спасет Брунгильду?

– Дай бог, чтобы она оказалась ценной, – заметил доктор Коровкин.

– Но что случилось с Глебом Тугариным? – Наконец Мура смогла задать и этот вопрос: впервые за весь вечер они с Климом Кирилловичем остались наедине.

Уже заканчивая свой рассказ, доктор достал из кармана визитки сложенный бумажный листок и протянул его Муре:

– А вот за него вы вряд ли что-нибудь выручите.

– Что это? – При виде окровавленной бумаги девушка в ужасе отшатнулась.

– Письмо, которое писал перед смертью Глеб Тугарин. Я забрал его с места преступления. Пошел против закона... Поглядите и поймете – почему. Мура осторожно развернула бумажный лист: «Незабвенная Брунгильда Николаевна!» – прочла она вслух и подняла увлажнившиеся глаза на доктора Коровкина. – Но письмо залито кровью!

Мы никогда не узнаем, что он хотел написать Брунгильде.

– Возможно. – Клим Кириллович опрокинул в рот содержимое второй рюмки . – Зато оно не будет фигурировать в деле об убийстве Глеба Тугарина. И вас не будут таскать на допросы.

– Можно я оставлю его у себя? – спросила Мура и, оглядевшись по сторонам, сунула листок в карман юбки. – Итак, я поеду к какому-нибудь ювелиру и попробую продать драгоценности.

– Мария Николаевна, вы не можете ехать одна. Мы поедем вместе. Надо сообразить, куда обратиться. Известные мастерские наверняка сотрудничают с полицией. – Клим Кириллович нахмурился и многозначительно добавил. – А кто знает, не является ли эта жемчужина краденой?

– Как вы можете такое говорить? – вспыхнула Мура.

– Могу. Потому что беспокоюсь о вас, – отрезал доктор. – Еще неизвестно, кто и за что убил этого Глеба Тугарина.

– Вы правы, – вздохнула Мура, – спасибо, что предупредили.

– Но и совсем в мелкие ювелирные мастерские не стоит заглядывать – они слишком дешево берут. Хотя краденое обычно скупают.

– Хорошо, Клим Кириллович, – покорно согласилась Мура. – А когда мы поедем? Вам же надо присматривать за отцом?

– Чуть позже я позвоню Полине Тихоновне и попрошу ее прибыть сюда – сиделка нужна, по-моему, и отцу вашему, и матери. Вы тоже нуждаетесь в отдыхе. А сам я все-таки отправлюсь в эту проклятую аптеку, попытаюсь там что-нибудь разузнать. Потом вернусь за вами. Будем действовать согласованно. И очень вас прошу ничего от меня не скрывать. От наших общих усилий зависит спасение Брунгильды.

– Я знаю, – опустила голову Мура, – и очень признательна вам, милый Клим Кириллович, за вашу помощь и поддержку.

Доктор хмыкнул, налил еще одну рюмку водки, но пить не стал, отставил ее и спросил:

– Не возражаете, если я прикорну на пару часиков здесь, на диване?

Мура ушла в свою спальню и легла в постель – сон пришел к ней тяжелый, прерывистый, тревожный. Ранним утром, когда она вышла из своей комнаты, доктор Коровкин уже был на ногах. Он осмотрел профессора Муромцева, дал строжайшие указания Елизавете Викентьевне, Мурей Глаше, позвонил тетушке Полине и вызвал ее к Муромцевым.

После легкого завтрака Клим Кириллович направился в аптеку. Он еще раз строго предупредил Муру, что, как только он вернется, они вместе поедут искать ювелира, а пока пусть она подберет для продажи то, что считает нужным, да и от шантажистов может последовать телефонный звонок...

Но младшая дочь профессора Муромцева проявила своеволие... Заявив матери, что ей надо обязательно пойти на курсы, она вышла из дома, взяла извозчика и велела ему ехать в центр – она еще не знала, в какую ювелирную мастерскую зайдет со своими драгоценностями, решив только ни в коем случае не связываться с ювелирами, чьи объявления о скупке драгоценных изделий и квитанций от заложенных в ломбард ценностях обнаружила утром в газетах среди рекламных объявлений. Она понимала, что заботливый и благородный Клим Кириллович будет огорчен, но по-другому поступить не могла.

День выдался сырой, но теплый. Низкое солнце лишь изредка затмевалось межкими сизыми клочьями туч Коляска двигалась по улицам Адмиралтейской части, и Мура с нетерпением вертела головой по сторонам, разглядывая вывески, пока наконец на одном из трехэтажных зданий не нашла, что искала: «Бриллианты, жемчуг и драгоценности, цветные камни покупает ювелир Магазин случайных вещей. Квитанции казенных других ломбардов на бриллиантовые вещи. Р. Михневич».

Девушка велела извозчику остановиться и ждать.

Сойдя на тротуар, она помедлила у витрины, в которой размещались муляже украшений, и решительно толкнула толстую дверь, ведущую в ювелирную лавку, Мария Николаевна Муромцева оказалась в сумрачном помещении: стены en были отделаны дубовыми панелями, в правой части и расположилось несколько столиков и низкие стулья, предназначенные для посетителей, которых в этот утренний час еще не было, левую отгораживал довольно высокий барьер.

На трель дверного колокольчика из-за барьера вышел плотный мужчина лет пятидесяти – его лысину прикрывала маленькая черная шапочка, поверх черного мятого сюртука была накинута серая шаль, наряд дополняли сатиновые нарукавники – Господин Михневич? – Мура изучающе оглядела лицо ювелира: округов, с широко расставленными глазами под низкими густыми бровями.

– Не извольте сомневатся, – ответил хозяин, в свою очередь пристально расматривая зашедшую к нему в столь раннее время интеллигентную барышню. – Чем могу служить? Изволите что-либо купить? Продать?

Мура кивнула и, покопавшись в ридикюле, вынула шкатулочку с безделушками – сестры и своими. Открыла крышку и протянула ювелиру.

– Вещи достойные, – заявил ювелир, едва скользнув острым взглядом по предложенным ему украшениям, – в хорошем состоянии. Но много за них не выручите. На какую сумму вы рассчитываете?

– Мне нужно много денег, – виновато призналась Мура.

– А нет ли у вас еще чего-нибудь?

– Есть одна небольшая вещица, но ее ценность мне неизвестна. – Она достала из ридикюля тугаринский ларчик и доверчиво протянула его Михневичу.

Ларчик уместился на раскрытой ладони ювелира Он поднес изящную вещицу ближе к лицу. Вставил в один глаз увеличительное стекло и зашевелил плоскими, чуть вывороченными губами.

– А эту вещицу я купил бы у вас, мадемуазель Тугарина. – Он поднял карие, внезапно заблестевшие глаза. – И по хорошей цене.

– Мадмуазель Тугарина? – Мура от удивления открыла рот. – А.. как вы узнали?..

– На крышечке, все написано, дорогая красавица. Видите? – Ювелир нежно провел толстыми пальцами по деревянной коробочке. – Вещичка древняя, ларчику этому кипарисовому лет пятьсог будет. На крышечке значится имя вашего достойнейшего предка. Арабские буковки вырезаны. Видите, что здесь написано? Метель Тугарин.

– А я и не знала, что петербургские ювелиры владеют арабским, – поспешила поддержать Михневича Мура.

– Петербургские, может, и не владеют. А мой отец и дед хотя и занимались ювелирным делом в столице, но мы – караимы, выходцы из Крыма, знаем и арабский, – пояснил ювелир, не выпуская изящную вещичку из своих рук

– Вообще-то я хотела продать не ларчик, а то, что внутри его.

– Посмотрим и что внутри. – Михневич аккуратно приподнял крышку, взглянул внутрь: на бархатном ложе тускло мерцала крупная продолговатая жемчужина, под ее сизыми прожилками явственно проступал внутренний, почти черный слой...

Ювелир перевел тяжелый взгляд на Муру.

– Что? Ничего не стоит? – спросила растерявшаяся Мура.

Господин Михневич сосредоточенно молчал. Он прикидывал, следует ли сообщить этому юному, явно неискушенному созданию, что всем ювелирным мастерским города присланы строжайшие указания – задерживать тех, кто предъявит черную жемчужину. Знает ли она, что полиция уже не первую неделю ищет по всей России, в том числе и в столице, преступника, посягнувшего на икону в Успенском Соборе Московского Кремля? Серебряный убор богоматери, украшенный черными жемчугами еще во времена Ивана III, осквернен руками грабителя-святотатца. Размышлял Михневич и о том, не купить ли черную жемчужину ему самому. Насколько велик риск?

Ювелир склонился и через увеличительное стекло рассматривал опасную драгоценность: если она выломана из оклада, непременно есть мелкие повреждения. Но ни одной царапины опытный караим не обнаружил.

Расстроенная девушка молча ждала его решения. Тяжело вздохнув, Михневич наконец изрек:

– Откуда у вас эта жемчужина, милая барышня?

– Семейная реликвия, господин Михневич, – отважно солгала Мура. – Сами понимаете, чтобы решиться с ней расстаться, нужны веские причины.

– И какие же это причины?

– Отец тяжело болен, на грани жизни и смерти, он нуждается в лечении. Необходима помощь заграничных медицинских светил. – Губы Муры дрогнули от беспокойства и напряжения, она боялась, что собеседник не поверит придуманному объяснению.

– Так-так. – Ювелир задумчиво смотрел на юную клиентку с правдивыми синими глазами. – Дело понятное и богоугодное. Однако, барышня, я слишком беден для того, чтобы купить у вас эту жемчужину.

– Что? – не поверила своим ушам Мура. – Вы – бедны? Что же мне делать? К кому же мне обратиться?

– Могу дать один бескорыстный совет, – вздохнул Михневич, с сожалением закрывая крышку ларчика и передавая его посетительнице. – Продать эту жемчужину вы можете только частному лицу. На днях заходил ко мне один достойный человек, господин Крайнев, Серафим Серафимович. И не со шкатулочкой или с ларчиком, а с большим рыжим баулом. И приносил для консультации один якобы старинный фолиант – текст, вероятнее всего, поддельный. Называется «Посейдоновы анналы», какого-то Ивана Великого Готского. Господин Крайнев утверждает, что Публичную библиотеку этот текст не заинтересовал. А вот переплет у фолианта дорогой: пластинки слоновой кости с тонкой резьбой, инкрустацией и накладными чеканными уголками из серебра, такие же и застежки. В центре верхней крышки – всадник с цветком. На чеканке, по уголкам, четыре черные жемчужины. Вернее, три – одна утрачена. Готов я был купить у него серебро с жемчугами, да видно боялся продешевить господин Крайнев. Ушел, обещал подумать. Вот он-то и мог бы заинтересоваться вашей жемчужиной – для того чтобы восполнить утрату: стоимость его книги возрастет. Может, сбудет за границей. Тысячи две выручите, жемчужина редкая. Если желаете, дам адресок.

– Адресок? Да, желаю, – сказала настороженно Мура.

В голове ее не укладывалось услышанное. С одной стороны, ювелир ссылался на бедность и отказывался купить ее жемчужину. С другой стороны, недавно он готов был купить книжный переплет слоновой кости с тремя такими жемчужинами – и на это у него денег достало бы! Мура поняла, что господин Михневич по какой-то причине не хочет покупать у нее жемчужину.

– А ларчик, ларчик, не продадите ли? Хорошо заплачу, – предложил ей ювелир из-за своей стойки, где писал на листе бумаги адрес господина Крайнева.

– Я подумаю, господин Михневич, – важно кивнула головой Мура. – Если я решусь его продать, то только вам. В знак благодарности за консультацию и помощь.

Мура вышла из ювелирной мастерской, села в поджидавшую ее коляску и велела ехать по записанному на бумажке адресу. Две тысячи! Если их получить и добавить к тому, что есть у мамы и что предлагает доктор, – 10 тысяч и выйдет!

А господин Михневич тем временем удалился во внутренние покои своего дома. Он подошел к телефонному аппарату, снял трубку и назвал телефонистке знакомый ему номер.

– Господин следователь? – Михневич чуть согнулся в поясе и, широко улыбаясь, продолжил:

– Господин Вирхов? Вас беспокоит владелец ювелирной мастерской Рафаил Михневич. Да, я коротко. Вашу занятость понимаю и благоговею. Только что ко мне приходила барышня и предлагала купить черную жемчужину. Да, одну. Как ее зовут? Имени не знаю. А фамилия ее – Тугарина.

Глава 15

Карл Иванович Вирхов гневался: он сурово сводил белесые брови, его маленький рот превратился в тоненькую щелочку. В столице нагло действовал опасный преступник, прячась за именами приличных людей. Украденные у Татьяны Зонберг и мадемуазель Ляшко драгоценности провалились сквозь землю, ювелиры безмолвствовали. Грабитель должен был объявиться, должен был кому-то сбыть свою добычу! Не станет же носить сам браслеты и серьги!