Доктор Коровкин похолодел. Он представил себе, что станет виновником безобразных событий на даче своего учителя, который всегда был так добр к нему и семья которого стала ему почти родной.

Доктор пребывал в некотором смятении. Сказать профессору? Он расстроится, ведь тогда в дом зачастит полиция. Кроме того, признание в умолчании наведет следователей на мысль, что доктор как-то связан с самоубийством. Начнут допрашивать всех – в том числе и отсутствовавших в момент происшествия профессорских дочерей, и Глашу, и неприятного студента Родосского. Доктор Коровкин пришел в ужас. Он не видел никакого выхода из создавшейся ситуации. Он даже начал мысленно бранить себя за то, что не послал к черту вчерашнего попика. Но кто же знал, что безобидная просьба обернется такой бедой?

Клим Кириллович не заметил, как добрался до станции. Станционную площадь окружали мелкие лавочки с огромными вывесками, рекламирующими бакалейные и хозяйственные товары. Среди них выделялся добротный двухэтажный дом, высокую угловую башню которого, увенчанную трапециеобразной крышей, облепили вывески на русском и финском языках – самая крупная, написанная аршинными буквами, гласила: \"Торговый дом «Гермес». В ожидании пассажиров на площади собрались извозчики, целая кавалькада пролеток и тарантасов. Договорившись с извозчиком-финном, в опрятную двуколку которого была впряжена сытая крепкая лошадка, Клим Кириллович, все еще продолжая размышлять о последствиях трагического события, поднялся на низкую, мощенную мелкими камешками платформу с узкой полоской рельсов для багажной тележки.

Полина Тихоновна приехала, как и договаривались, во втором вагоне поезда. Кондуктор-финн в черной форме вынес ее баулы из вагона на платформу, где их принял подошедший извозчик, направившийся с багажом к своей двуколке.

– Тетушка, откуда столько баулов? Посыльный еще к обеду доставил наши вещи из Петербурга! – сердился Клим Кириллович.

– Так, набралось кое-что. Представляешь, жандармы, что по вагонам ходили, меня и не проверяли, даже не подошли ко мне. А в Петербурге лето в разгаре, – без всякой связи с жандармами продолжила Полина Тихоновна, которую, бережно поддерживая под локоть, племянник вел по платформе маленькой, недавно построенной станции. – Воздух на улицах, да и в скверах – отвратный. От него можно нажить все болезни – от заразительных до нервных. Навозные испарения, пыль от перестилки мостовых, копоть, фабричная гарь. А здесь-то какая благодать! У Муромцевых все здоровы? Климушка, что случилось?

Движения и жесты ее племянника, стройного крепкого молодого человека, сохраняли присущую им уверенность и точность, светлое продолговатое лицо оставалось спокойным, в уголках красиво очерченного рта скрывались милые тетушкиному сердцу ямочки, разве что исчезли лукавые искры из серых насмешливых глаз. Но внешнее спокойствие племянника не могло обмануть Полину Тихоновну. Доктор понял, что вид у него не из лучших, если всегда деликатная тетушка так прямо ставит вопрос.

Пока они шли по платформе мимо деревянного вокзала, напоминающего то ли терем, то ли миниатюрный замок, мимо небольших лавчонок, умудрившихся залезть на самую платформу, он вкратце рассказал о несчастном случае, происшедшем у дачи Муромцевых. Усаживаясь в двуколку, Полина Тихоновна беглым рукопожатием постаралась подбодрить племянника, успокоить, вернуть в нормальное состояние духа. Впрочем, через минуту она, искоса поглядывая на плотную спину финна-извозчика, уже продолжила рассуждать о петербуржцах, которые не могут похвалиться своим здоровьем и вообще большею частью низкорослые и худосочные, созревшие слишком рано умственно, но недоразвитые в своей мускулатуре из-за условий жизни и климата.

– Как хорошо, что железная дорога позволила не слишком состоятельным петербуржцам выезжать сюда, на Карельский перешеек, снимать и покупать дачи. Наконец-то у петербургской интеллигенции появилась своя дачная местность, – воодушевленно твердила Климу Кирилловичу тетушка.

На «Вилле Сирень» их уже ждали. Все профессорское семейство было в полном сборе, и кроме хозяев в общем собрании на веранде принимали участие граф Сантамери, чей мотор Коровкины видели на дороге перед дачей, а также студент Петя и Прынцаев. К крыльцу были прислонены два блестящих велосипеда, рядом с ними гордо восседал безобразный Пузик. Отсутствовала лишь Зинаида Львовна.

Полина Тихоновна в сопровождении Елизаветы Викентьевны и Глаши отправилась во флигель – знакомиться с новым местом жительства и приводить себя в порядок.

Барышни Муромцевы вносили последние штрихи в сервировку чайного стола. Мура в сопровождении Пети направилась к леднику. Оттуда Петя под присмотром младшей дочери профессора принес на вытянутых напряженных руках огромное блюдо – на нем располагалось нечто воздушно-розовое и аппетитно пахнущее свежей клубникой.

– Клубничный торт, – уныло произнесла Мура, устанавливая с помощью Брунгильды блюдо посредине стола. – Мы его сегодня специально готовили в честь прибытия Полины Тихоновны и вашего, Клим Кириллович. Даже гулять днем с вами не пошли.

Петя сглотнул слюну и свирепо уставился на Клима Кирилловича. Мура и Брунгильда, дождавшись возвращения матери и Полины Тихоновны, стали раздавать большие порции своего кулинарного изделия.

– Ну что, дорогие мои друзья, – начал профессор Муромцев, когда все за столом угомонились. – Что будем делать? Завтра здесь жить станет невозможно. Газетчики понаедут, прохода не дадут. Но и съезжать с дачи нельзя – полиция сочтет подозрительным. Придется несколько дней сидеть безвылазно дома.

– Жалко, погода чудесная. – Мура, сидевшая со странным выражением лица, смотрела на Клима Кирилловича. Она, казалось, хотела сообщить мимикой что-то другое – и именно Климу Кирилловичу. Но он не понял.

– Мы со своей стороны, – вступил в разговор граф Сантамери, – хотим вас уверить, что ни на какие вопросы относительно вашей семьи отвечать газетчикам не будем. Не будем создавать ажиотаж. Не правда ли, господа?

Петя Родосский и Прынцаев, расправляясь со своими порциями чудесного торта, энергичными кивками подтвердили сказанное графом.

– Вы чрезвычайно любезны, месье Сантамери, – слегка наклонила голову в сторону графа Клизавета Викентьевна, – у нас нет оснований сомневаться в вашем благородстве.

– Что думаете по поводу случившегося вы, Клим Кириллович? – поинтересовался профессор.

– Пренеприятный инцидент, – уклончиво ответил доктор и скользнул взглядом по Муре. Она, казалось, ждала этого движения, чтобы выразительно – всего лишь на долю секунды! – округлить глаза и тут же опустить их вниз.

– А где вы, граф, оставили Зинаиду Львовну? – внезапно повернулся доктор к Рене.

– У нее концерт в Сестрорецке. Я отвез ее туда и вернулся, а она там переночует в гостинице Курорта.

– Зинаиде Львовне повезло, – заметила явно расстроенная Брунгильда. – Я теперь не смогу даже из дома выходить, все время буду думать о трупе, который лежал на дороге.

– И зачем только люди стреляют в себя? – мрачно пробормотал Петя Родосский, увлеченно жующий торт. – Еще можно понять тех, кто берет в руки оружие для террора...

– Ну что вы такое говорите, голубчик, – всплеснула руками Елизавета Викентьевна, – нет-нет-нет, никаких подобных речей в нашем доме.

– Я и не сказал ничего особенного, – стал оправдываться Петя. – Я ведь чисто теоретически...

– Ваша теория, батенька, сильно бы поколебалась, если б вы увидели то, что пришлось увидеть нам, – вываливающиеся из черепа мозги с кровью, – отрезал профессор.

– Петр Павлович – теоретик неважный, а вот практик из него получится хороший, он так быстро и решительно осваивает велосипед, сразу чувствуется техническая жилка, будущий механик. – Произнося свою тираду, Ипполит Прынцаев вскочил со своего стула, бессмысленно пометался по веранде и снова опустился на стул рядом с Брунгильдой, виновато ей улыбнувшись.

– Позвольте и мне принять участие в вашем разговоре, – пытаясь разнять спорщиков, вступила в беседу Полина Тихоновна. – Не говорите о страшном – ночью кошмары приснятся. Сегодня в поезде до самого Белоострова жандармы ходили. Вшаж проверяли. Говорят, в соседнем вагоне у скромной молодой женщины, из благородных, в чемодане под детской куклой и бубликами кусок динамита нашли.

Петя трагически молчал, думая про себя: «Иногда лучше молчать, чем говорить». Сантамери с интересом взглянул на Полину Тихоновну – казалось, он ждал продолжения рассказа. Но вместо нее заговорил профессор:

– Сущее бедствие, от Белоострова до Петербурга и обратно, жандармов в вагонах всегда много, до самой Финляндии пассажиров пасут. А уж здесь, в Финляндии, свои законы, своя полиция, помягче, чем в России, вот и съезжается сюда бунташный люд, тащат из-за границы и газеты запрещенные, и прокламации, а то и оружие, чтобы в Петербург переправить, устраивают «фабрики бомб». Да и Сестрорецкий завод рядом, опять-таки можно и рабочих возмутить. Студенты и рабочие – вот кого стараются вовлечь в свои разрушительные действия борцы за счастье человечества. А Финляндию превращают в тыловую базу революционеров.

– Причины для недовольства у рабочих, конечно, имеются, но любой революционный путь ведет только к усилению беспорядков и к потере того хорошего, что накоплено в обществе за долгие годы эволюции. И увлекающуюся прокламациями молодежь жалко. Двадцать семь студентов университета отдали в солдаты за воззвание к рабочим. Двадцать семь изломанных, несостоявшихся судеб, и ведь могли бы стать по-настоящему полезными обществу людьми, – заметил Клим Кириллович.

Петя презрительно фыркнул, на что, впрочем, обратила внимание только Мура.

– Русский капитализм едва выходит из пеленок, России еще предстоит заняться улучшением быта и условий труда рабочих, и тогда многие прискорбные явления в сфере рабочего вопроса отомрут сами собой, – высказал свое мнение сосредоточенно прислушивавшийся к разговору граф Сантамери.

– Да, как же, выпуск «Нового времени» приостановили на неделю, лишь только газета попробовала поднять пресловутый рабочий вопрос, – выпалил, привстав со стула, Прынцаев.

– Все нынешние рабочие возмущения – следствие пропаганды противогосударственных и противообщественных идей, – нахмурился Николай Николаевич. – Здесь много наносного. Фабрично-заводские рабочие восприимчивы к вредным лжеучениям, чем и пользуются злонамеренные люди. Рисуют воображению темных людей молочные реки в кисельных берегах. Естественно, у рабочих растет недовольство своим положением. Улучшать-то его, несомненно, нужно. Не знаю, граф, застали ли вы майские беспорядки в Петербурге? Рабочие Обуховского завода вооружились камнями и несколько часов сражались с конной полицией. Такое у нас происходило впервые. Тревожный знак.

– Я приехал много позднее, – ответил профессору граф.

Петя надменно и значительно взглянул на Сантамери.

– Я думаю, – Полина Тихоновна решила, что пора от высоких материй переходить к насущным Проблемам, – пока у нас есть немного времени, Надо принять меры предосторожности против наглых газетчиков. Завтра-послезавтра они понаедут, начнут совать носы куда попало. Боюсь, не погнушаются и через забор перелезать. Как нам за ними уследить?

– Надо продержаться в этой осажденной крепости дня три, пока интерес не иссякнет. – Профессор мрачно сдвинул кустистые черные брови.

– Вот и я так думаю, – согласилась Полина Тихоновна. – Но что, если повесить на калитке вывеску – «Осторожно, злая собака»?

– Повесить-то можно, – признал профессор, – но где ж взять собаку?

– Папа, – встрепенулась Мура, – а что если попробовать Пузика?

– Твоего блохастого дружка? – саркастически приподнял брови профессор.

– Он вовсе не блохастый, – обиделась Мура. – Кроме того, его можно помыть.

– Трудность не в этом, дорогие мои, – вмешались Елизавета Викентьевна, – а в том, где нам его разыскивать на ночь глядя.

– Кажется, именно здесь нет никаких трудностей, – приподнял уголки губ в легкой улыбке доктор. – Еще пять минут назад это сокровище видело у крыльца.

– Я же говорила, что он сообразительный! – воскликнула Мура. – Он чувствует, когда в нем есть необходимость. Недаром он совершил подвиг.

Петя Родосский, оставив недоеденным очередной кусок торта на блюдечке, подошел к открытому окну и выглянул наружу. Раздалось приглушенное рычание.

– Сидит, дожидается. – Белобрысый студент оправил тужурку и сложил крест-накрест руки на груди.

– Не хочется приваживать его к дому. – Николай Николаевич вопросительно взглянул на супругу. – Привыкнет, а что потом с ним делать? Не везти же дворнягу осенью с собой на городскую квартиру? Знаю я вас, начнете слезы лить, уговаривать.

– Папа, – Брунгильда постаралась вложить в свои слова всю убедительность, – мы торжественно обещаем, что не будем брать пса в город. Правда, Мурочка?

– А может, его определить в наше спортивное конькобежное общество на зиму? Пусть сторожит инвентарь, – предложил Прынцаев, робко поглядывая на Брунгильду.

– Без злой собаки наши фотографии вмиг появятся во всех журналах, – продолжила, благосклонно кивнув Прынцаеву, Брунгильда. – Разве это нам надо? Начнут бегать на мои концерты, смотреть на ту, возле дачи которой застрелился молодой офицер. Начнут пальцем показывать на улицах. Я не хочу такой славы.

– Позвольте высказать мое мнение, – раздался низкий голос Сантамери. – Решение привлечь собаку к охране участка – решение правильное. Не думаю, что ажиотаж продлится все лето. Максимум несколько дней – пока не случится какое-нибудь другое преступление, на которое журналисты слетятся, как стервятники.

– Месье Сантамери прав, дорогой, – ответила поглядывающему на нее супругу Елизавета Викентьевна, – хотя слово «стервятник» странно звучит в его устах.

– В самом деле, граф, – заинтересовался Прынцаев – откуда вы так хорошо знаете русский язык?

– Моя маленькая тайна, – улыбнулся Рене и добавил:

– Шучу-шучу. Но я уже объяснял: просто я много имел дел с русскими торговцами.

– Шутки шутками, но ситуация серьезная, – подвел черту профессор. – Итак, собаку оставляем. Надо придумать, как посадить ее на цепь. Так, чтобы она не убежала отсюда хотя бы несколько дней. Операцию по отмывке и удержанию собаки поручаю тебе, Мура, коли уж она тебя слушается. Глаша поможет. Может быть, и Клим Кириллович не откажется принять участие в этом деле. И процедите хорошенько дезинфекцию.

– Разумеется, не откажусь. – Доктор взглянул на Муру. Она не возражала.

– А что же делать с вывесками о злой собаке? – спросила Елизавета Викентьевна.

– Для вывески нужны картон и краска, а их, наверное, в доме нет? – огорчилась Полина Тихоновна.

– Найти какой-нибудь краситель можно в любых условиях, – энергично произнес Николай Николаевич. – Я все-таки химик, не забывайте. Мы сейчас с господином Прынцаевым займемся краской. Остается раздобыть какой-нибудь кусок картона, фанеры или жести да несколько гвоздей.

– Позвольте, господин профессор, железки я возьму на себя! У меня есть кое-какие приспособления, – неожиданно для всех, слегка покраснев, но не меняя наполеоновской позы, многозначительным фальцетом произнес Петя Родосский.

– Если вас не затруднит, господин Родосский, – вежливо, но суховато ответствовал Муромцев. – На этом военный совет в Филях можно и завершить.

– Даже не верится, что завтра придется весь день сидеть дома и всего бояться. – Огромные голубые глаза Брунгильды наполнились слезами. – И за инструментом заниматься не смогу. А то газетчики напишут, что в доме царит веселье, когда еще кровь несчастного не высохла перед калиткой.

– Ничего, поиграй что-нибудь меланхоличное, а то и почитай что-нибудь в свое удовольствие. – Профессор встал.

– И помолимся, чтобы полиция здесь больше не появлялась, – добавила Полина Тихоновна.

– Вы думаете, что надо ждать полицию? – Елизавета Викентьевна побледнела.

– В наше время ничего нельзя исключать, – философски заметила Полина Тихоновна. – Мы ведь даже не знаем, что за человек самоубийца и почему он оказался именно здесь. Хотя объяснение есть – повышение температуры: большинство самоубийств совершается летом и весной. И чаще всего в низинах. – Она помолчала. – Карельский перешеек возвышенностью не назовешь. Впрочем, есть нечто и странное в этом самоубийстве: оно произошло вечером, а ведь, по статистике, чаще убивают себя от шести утра до полудня. – Полина Тихоновна взглянула на Клима Кирилловича, в надежде, что тот объяснит отмеченный ею феномен.

– Значит, наш случай по этим параметрам не относится к большинству. Скорее, он подтверждает исследования кильского профессора Геллера. Он пришел к выводу, что свыше половины самоубийств происходит от физического и душевного отравления спиртными напитками, – мрачно прокомментировал доктор.

Комментарий, однако, не помешал ему думать о своем: почему, почему он не говорит всем, что ему известна фамилия несчастного самоубийцы? Фамилия-то скоро перестанет быть тайной, но где искать невесту князя Салтыкова? И что делать с Псалтырью?

– Хорошо, что хоть провизии успели закупить, да господин студент помог керосин доставить. – Темноглазая аккуратная Глаша, доселе молчавшая, выделила самое главное в предстоящем затворничестве семьи.

– Я завтра утром съезжу на станцию и скуплю все газеты, – пообещал сорвавшийся со своего места Прынцаев, готовый немедленно устремиться в сарай, чуланчик, просто на улицу...

Окончательно определившись с планом спасения семейства Муромцевых от возможного нашествия настырных журналистов, хозяева и гости попробовали найти более приятные материи для беседы. Следовало, в конце концов, оценить и кулинарные способности барышень, изготовивших чудный клубничный торт. К удивлению Клима Кирилловича, ни Сантамери, ни Петя Родосский, ни Прынцаев, казалось, совсем не интересовались ни персоной усопшего, ни побудительными мотивами, заставившими уйти из жизни совсем молодого человека. Их явно больше интересовала Брунгильда и ее завтрашний меланхолический репертуар – каждый давал свой совет, что стоит играть.

– Милый Клим Кириллович, а что подскажете вы? – К досаде пылких советчиков, нежный взор Врунгильды устремился на доктора.

– Сыграйте похоронный марш Шопена, – выпалил от неожиданности доктор.

Брунгильда с удивлением посмотрела на него.

– Пожалуй, лучше что-нибудь из Сен-Санса. – Граф старался не смотреть на смутившегося доктора. И уже откланиваясь и не замечая свирепых взглядов Пети, Сантамери галантно заявил, поклонившись Брунгильде, что подобного торта он не пробовал даже в Париже.

Вскоре все участники вечернего совещания на даче профессора Муромцева в подавленном состоянии духа отправились заниматься своими делами.

Доктор Коровкин вместе с Мурой и Глашей вышли на крыльцо и убедились, что Пузик на месте. Пока Мура ласково разговаривала с собакой, доктор пошел вместе с Глашей на ту сторону дачного участка, где стоял колодец и хозяйственные постройки – погреб и сарайчик. Следовало подготовить все необходимое для собачьего купания.

– Что ж, Глаша, будете молиться, чтобы полиция не нагрянула снова? – полушутя спросил доктор. – Ведь Мария Николаевна подарила вам Псалтырь. А я и молитв то толком не знаю.

– Боюсь, что и у меня для молитв времени не останется. Столько хлопот по дому! – вздохнула Глаша. – А Псалтырь я пока положила за икону. Чтобы очистилась.

– От чего же, позвольте полюбопытствовать?

– Надпись там была недозволенная, да я ее стерла, теперь книжечка святая должна очиститься от греха.

Доктор вздохнул с облегчением. Он хотел бы избавиться от Псалтыри, связанной с именем покойника, но пока еще не придумал, как ею завладеть. Не отправляться же в комнату горничной!

Как ни странно, пса довольно легко удалось заманить в таз с водой, и он не выказывал признаков неудовольствия. Полина Тихоновна передала Глаше кусок келеровского дезинфицирующего мыла, и теперь терпеливый Пузик слегка пофыркивал от непривычного резкого запаха. Во время купания на собачьем теле стали заметны какие-то болячки – то ли укусы, то ли раны от схваток с собратьями. Доктор захватил с собой флакон с перекисью водорода, и Муре удалось даже продезинфицировать раны слегка повизгивающего Пузика. За собачье терпение и доверие Пузика вознаградили чем-то типа ошейника, наскоро сооруженного из ремней.

– Глаша, – младшая профессорская дочь вручила поводок горничной, – отведите нашего спасителя в дом, пусть просохнет. В комнате можно его с поводка спустить. К ночи переведем на веранду, приготовьте ему на полу место для сна. А завтра подумаем о том, как соорудить ему будку.

Когда Глаша отправилась выполнять указание, Мура обернулась к Климу Кирилловичу и спросила полушепотом:

– Доктор, признайтесь, самоубийца – князь Салтыков?

Глава 5

А Зинаида Львовна Коромыслова, взявшая себе сценический псевдоним Зизи Алмазова, этим вечером рыдала, картинно расположившись в мягком кресле кабинета господина Гарденина в его сестровском доме. Истинный франт, человек лет тридцати, весь в белом, с черными гладкими волосами и тонкими усиками над тонким, длинным, чересчур ярким ртом, – хозяин стоял у безжизненного камина и хладнокровно, невзирая на артистичные всхлипывания дивы, набивал табак в трубку.

– Вы провалили все дело, – брезгливо говорил он, – повторяю, вам надо меньше увлекаться кокаином.

– Клянусь вам, я давно уже не употребляю его! – Зизи снова всхлипнула от жалости к себе и незаметно повела накрашенным глазом на жестокого красавца.

– Господин посол, которого вы донимаете просьбами о содействии в организации ваших выступлений во Франции, предложил вам оказать ему одну небольшую услугу. А именно – выполнить одно ма.., лень.., кое поручение. Причем без всяких затруднений для вас, а, напротив, со всяческими удовольствиями: вам сняли дачу. Мы уговорили графа Сантамери сопровождать вас и всячески ублажать. От вас требовалось дождаться человека, который вручит вам сообщение. И что же? Все пропало, все сорвано.

– Я предупредила хозяйку, что выйду на часок к соседям – их дача находится рядом с нашей. Что в этом такого? Он спросил барышню – и хозяйка отправила его к соседям.

– По-вашему, пустяки, что важное сообщение миновало руки, в которые ему следовало попасть? – Господин Гардении иронично приподнял красиво изогнутую угольно-черную бровь. Его не правдоподобно яркие губы под холеными усиками презрительно дрогнули. Он вполне владел собой и сложившейся ситуации. Недаром же его готовили и международной разведывательной школе – он смог тщательно подобрать себе резидентуру в России и вот уже полгода умело руководил ею, хотя со стороны могло показаться, что вел он исключительно легкомысленный образ жизни: держал открытый дом, предавался карточным играм и возне с сомнительными девицами. Он рассчитывал, что сейчас его откровенная издевка – лучший способ воздействовать на истеричную певичку.

– Вы толкали меня на самозванство, предлагали, чтобы я изображала из себя невесту князя Салтыкова. А вдруг бы ваши фантазии стали известны в обществе? – Зизи трагически повела огромными карими глазами.

– Вдали от города, заметьте, – перебил ее Гардении, – и только на несколько дней. С вас и требовалось-то не афишировать несуществующую связь, а лишь не противоречить, если поступит сообщение на имя княжеской невесты. Ваша девичья честь от этого не пострадала бы, уверяю вас.

– По вашей милости, – Зизи перешла в наступление, – я несколько дней почти безвылазно сидела в проклятой хибаре, которую вы называете дачей. Комаров кормила. И я же еще и виновата, что ваш посланец не выполнил задания.

– Задание он выполнил, и в срок. Человек приходил, а вас не оказалось на месте. В результате сообщение попало не в наши руки. Я, кажется, вам говорил, что в нем содержалась важная информация. Или вы своими куриными мозгами не в силах понять прописные истины? – презрительно выговаривал Гардении, выпуская ароматные потоки табачного дыма в сторону дерзкой певички.

– Довольно! – взвизгнула Зизи. Слезы на ее лице моментально высохли, она резко поднялась, выпрямилась во весь рост и выкрикнула:

– Пропади пропадом и Франция, и французские кабаки! Оказать услугу французскому послу – одно дело. А выслушивать оскорбления из уст какого-то шулера – другое!

– Ну-ну, красавица, не заговаривайтесь, – пригрозил господин Гардении, – и не вздумайте болтать лишнего. Я не шучу. На даче вам делать больше нечего. Так что посидите-ка пока в своих городских апартаментах.

– А если я не захочу там сидеть? Почему вы распоряжаетесь мной? Какое вы имеете право? – Зизи, вопреки ожиданиям господина Гарденина, нисколько не чувствовала себя виноватой. – Да плевала я на ваши угрозы! Я не дурнушка. И могу нравиться мужчинам. Я попрошу защиты у Рене!

– Граф Сантамери приехал в Россию совсем с другими целями, и ваша глупая выходка только отпугнет его, предупреждаю вас. Так что лучше помалкивайте. – Неприятно-маслянистые темные глаза Гарденина приблизились к лицу Зизи. Пытливо сощурившись, он взял ее руку своими тонкими длинными пальцами и больно сжал ее.

– Ладно, – вздернула свой тоненький носик Зизи, ее густо накрашенный кроваво-алой помадой рот скривился, – если я виновата и господин де Монтебелло на меня рассердился, то я уже наказана: не видать мне Елисейских полей, не насладиться европейской славой. Но в мою личную жизнь прошу не вмешиваться. Кого хочу, того и люблю – хоть и Сантамери.

– Любите себе на здоровье, – цинично усмехнулся, отодвигаясь, лощеный господин.

Зизи вспыхнула, резко повернулась и, вызывающе покачивая бедрами, направилась вон из кабинета курортного шулера.

Он подошел к окну и проследил, как она покинула дом и села в экипаж. Только потом открыл дверь в соседнюю комнату и сказал:

– Выходите, господин Сорта, злая кошка наконец изволила уйти.

Из дверей появился ничем не примечательный господин среднего роста в сером чесучовом костюме. Невыразительное сухощавое лицо его было гладко выбрито.

– Как нелепо может сорвать хорошо продуманную операцию одна глупая женщина! – посочувствовал он. – Но и без нее было не обойтись. И вам, и мне следовало свести контакты с князем к минимуму. Тайная полиция и так чересчур пристально следит за нашими людьми. У меня твердая уверенность, что – и в Сестрорецке. Слишком много офицеров из Кронштадта не отказывают себе в удовольствии сыграть в покер или в бридж в вашем доме... Дело-то опасное, посредники необходимы – и главное, чтобы они ничего не знали.

– Да, мне с таким трудом удалось найти нужный подход к князю! Продумать до мелочей всю цепочку событий, понести немалые расходы... И вот что вышло. Удалось ли вам установить причину срыва?

– Да, господин Гардении, хотя и с великим трудом, – ответил Сэртэ. – Снимая дачу для Зизи, вы, к сожалению, не знали, что на соседней даче, на «Вилле Сирень», обосновался профессор Муромцев с семейством. Мне приходилось встречаться с его дочерями раньше, и они могли меня заметить и узнать. Пришлось лазить по кустам, скрываться да еще ловить момент, чтобы расспросить хозяйку нашей дачи, которая и послала дурацкого попика к муромцевской даче. Разысканный мной посланец бестолково лепетал, дурачок благостный, что передал врученную князем Салтыковым книжечку через жильца – как я понимаю, доктора Коровкина. Наши пути с Коровкиным тоже пересекались, но он меня не знает.

– Понятно, – поджал тонкие нервные губы Гардении, – еще не все потеряно. Сообщение находится на даче Муромцевых. Надо бы туда проникнуть.

– Я бы и проник, да барышням знакомо мое лицо. Как бы не заподозрили чего.

– А вы загримируйтесь, – посоветовал Гарденин, – придумайте что-нибудь такое, чтобы подозрений не вызвать.

– Да я и так уж принял меры предосторожности, – ответил Сэртэ. – Хожу по взморью, как клоун. Вот, извольте взглянуть.

Он достал из кармана вислые рыжие усы и пришлепнул их к верхней губе. Пресное, ничем не выделяющееся и не запоминающееся лицо агента сразу же преобразилось – оно стало смешным и глупым. Гарденин засмеялся.

– В таком наряде вы действительно бросаетесь в глаза, – сказал он сквозь смех, – но если бы вы вырядились в какой-нибудь фартук, на голову водрузили картуз, вас не узнали бы. Короче говоря, действуйте, и действуйте незамедлительно Сейчас многое зависит от вас, от вашей изобретательности и мастерства. Вы человек опытный и должны справиться. Франция будет вам благодарна. От себя же могу добавить – в качестве предположения, – что благодарность выльется в весьма кругленькую сумму.

Агент Сэртэ покинул дом господина Гарденина в приподнятом состоянии духа. Несколько месяцев он находился под покровительством этого человека, который вначале показался ему ненадежным и легкомысленным. Но выбирать не приходилось: после того как бесславно завершилась его служба у Пановского, господина в высшей степени деятельного и организованного, агент Сэртэ долго оставался не у дел. Сам господин Пановский бесследно исчез, здание под вывеской польского торгового представительства взорвали неизвестные злоумышленники. Чем мог заняться оставшийся без работы человек, который ничего не умел делать, кроме как следить, вынюхивать, догонять?

Агента Сэртэ заметил и пригрел господин Гарденин, оценивший его профессиональные способности и поручивший ему ответственное дело. Операцию продумали до мелочей. И надо же случиться такому несчастью, что на первом же ее этапе произошел сбой, что на пути посланца князя Салтыкова встретился доктор Коровкин, пропади он пропадом! Но всего предусмотреть невозможно! Самое главное, чтобы не случилось ничего непоправимого, а впрочем, найти выход можно из любой ситуации.

Возвращаясь в двуколке из Сестрорецка, агент Сэртэ еще не знал, что предпримет, и, вдыхая теплый морской ветерок, больше размышлял о Брунгильде. Он вспоминал чудесный святочный день, свою службу в доме князя Ордынского. Закрыв глаза, он представил себе все, что произошло тогда с ним: остановившийся у ворот экипаж, клетку с белым попугаем, потрясающей красоты девушку, которая пленила его воображение и не сочла ниже своего достоинства ласково с ним побеседовать. Неужели он вновь окажется рядом с ней?

Остановив извозчика неподалеку от станции, Сэртэ решил пройтись неподалеку от муромцевской дачи. Уяснить диспозицию и прикинуть, что можно предпринять.

Дачный участок профессора Муромцева со всех сторон окружал яркий желтый забор, отделяющий его от других участков и от проселочной дороги – Прямой улицы, как ее гордо именовали в поселке. Через владения соседей, конечно, имелась возможность тайно пробраться к нужному дому, да что толку – в сам-то дом не войдешь, а Псалтырь вряд ли валяется под открытым небом – на скамейке или в беседке.

Надвинув шляпу на глаза и изображая глубокую задумчивость, Сэртэ рискнул наконец пройтись по дороге, на которую выходила калитка муромцевской дачи. Ни единого взгляда он не кинул в сторону дома, но сумел опытным глазом – боковым зрением – уловить, что на даче полно народу, все заняты какими-то хлопотами, но ни музыки, ни веселых голосов не слышно.

Агент Сэртэ замедлил шаг, когда заметил движущуюся ему навстречу бабу в темном платке, она несла в руках большую глиняную кринку. Молочница, наверное, подумал агент Сэртэ, дачники любят поправлять здоровье парным молочком. Неужели она направляется к муромцевской даче?

Сэртэ остановился и сделал вид, что у него развязался шнурок на ботинке. Он присел и стал с ним возиться, поглядывая время от времени из-под шляпы на толстые лодыжки приближающейся бабы. Она действительно остановилась у калитки и позвала хозяев.

Дождавшись, когда к молочнице подойдет профессорская жена и примет кринку из рук чухонки, Сэртэ медленно поднялся и пошел вперед, стараясь у ловить, о чем говорят женщины, благо на него не обращали ни малейшего внимания.

– Сегодня припозднилась с молочком-то, – сокрушалась чухонка, – простите, барыня. Но все в поселке говорят, что здесь у вас несчастье произошло.

– Да, Марта, неприятный случай, мы все рас– – Я понимаю, барыня, не глупая. И вы, наверное, страху натерпелись – не для бабьих глаз Дракой ужас... Правда, что кто-то застрелился?

– Правда, Марта, но я сама, по счастью, ничего не видела.

– Да кто ж это мог быть? Говорят местные, что офицер какой-то.

– Да, морской офицер. Больше ничего не знаю. Полиция приезжала, разберется. Мы завтра весь день дома будем, никого не принимаем.

Дальнейшее агент Сэртэ уже не слышал. Он удалялся от калитки муромцевской дачи, и женщины, конечно же, не догадывались, какой страшный моральный удар нанесли они своими короткими репликами «случайному» прохожему.

Значит, возле муромцевской дачи застрелился морской офицер? Значит, приезжала полиция? Неужели князь Салтыков? Тогда завтра у полицейских ищеек могут возникнуть подозрения – если не возникли уже. А что, если князь – слабый человечишко, слабый, ненадежный – сообщил в предсмертной записке то, что приведет к большим неприятностям? Впрочем, еще не известно, оставил ли самоубийца записку – профессорская жена ничего о ней не говорила.

В любом случае из завтрашних газет станет ясно, грозит ли что-нибудь той операции, в которой они использовали князя Салтыкова. Следовало вернуться в Сестрорецк и сообщить Гарденину о новых проблемах.

Агент был взволнован. Но он знал, что, несмотря на печальные новости, он придумает, как попасть на дачу профессора Муромцева, – и не позже, чем завтра утром, драгоценная Псалтырь, предназначенная для невесты князя Салтыкова, окажется в руках Сэртэ!

Глава 6

Хотя дачники обрекли себя на временное заточение добровольно, все же каждый из них едва ли не с самого раннего утра ощущал невыносимую скуку. Нет, они, конечно, нашли себе занятия по душе, но сама мысль о том, что выход за пределы дачного участка невозможен, привносила в их занятия постылый дух принудительности.

Доктор Коровкин снова проспал первый завтрак. А проснувшись, не пожелал сразу же вставать с постели. Он протянул руку к столику, на котором лежали пять выпусков журнала «Русское богатство» – он специально захватил их с собой из города, намереваясь вдали от суеты прочитать наконец вересаевские «Записки врача» Многие его коллеги до глубины души возмущались записками, считая их автора бездарным врачом: он открыл всем профессиональные тайны, не задумываясь, что вызовет своими откровениями недоверие к медицине в целом и к врачебному сословию в частности. Доктор же пока еще не имел своего представления о спорном произведении. Теперь он, лежа в постели, открыл первый номер журнала.

Профессор Муромцев уединился в небольшом ланчике с высоким маленьким окошком – там он оборудовал хранилище препаратов, необходимых для ведения опытов над растениями, и держал журналы, в которые вносил записи о ходе экспериментов.

Елизавета Викентьевна вместе с Полиной Тихоновной сидели на веранде, перебирая клубнику и обсуждая возможные способы приготовления варенья. Елизавета Викентьевна рассказывала об увлечении старинного друга семьи Муромцевых профессора Менделеева кулинарным искусством: даже в знаменитом словаре Брокгауза и Эфрона среди многих, заказанных ему статей, посвященных химии и технике, есть и такие, как «Вареники», «Варенье», «Компот».

– Дмитрий Иванович считает, что варенье закисает, когда при варке недостаточно снимают пену или если в ягодах и фруктах остались непроваренные места, куда сахар не попал. У него есть чудный рецепт сухого варенья, может, и нам стоит попробовать его, – улыбнулась Елизавета Викентьевна, продолжая быстро и аккуратно отрывать от красивой сочной клубники зеленые плодоножки. – Фрукты надо вынуть из варенья и дать стечь с них сиропу, а потом сушить. А если еще и обсыпать кристаллизованным сахаром, то получатся обсахаренные фрукты. Из клубники сухого варенья, пожалуй, не выйдет. Она слишком нежная, – огорченно закончила Елизавета Викентьевна.

– Я помню старинный рецепт варенья из крыжовника, царское блюдо, – также не прекращая работы, делилась своими познаньями Полина Тихоновна. – У вас есть посадки крыжовника? Скоро можно будет попробовать. Но рецепт очень сложный. – Она покачала головой. – Крыжовник помещают в муравленный горшок, перекладывают рядками вишневых листьев и добавляют немного шпината и щавеля. А потом заливают крепкой водкой, закрывают крышкой, обмазывают горшок тестом, и ставят на несколько часов в печь. А вынимают ягоды из горшка только на другой день, и начинаются водные процедуры: крыжовник высыпают в холодную воду со льдом, через час перемешивают и кипятят – и так несколько раз. А потом снова купают в холодной воде, откидывают на решето, а уж когда вода с ягод стечет, кладут на льняную скатерть, просушивают как следует, а потом варят... – Полина Тихоновна прекратила перебирать клубнику и призадумалась. – Нет, пожалуй, всех тонкостей кипячения не упомню, но рецепт можно поискать. Варить-то следует, когда крыжовник еще не спелый, зеленый. Но варенье царское. И рецепт старинный. Хотя сейчас надо есть как можно больше свежих овощей, зелени – летние витамины.

– Да мы живем на даче без тонких пикантных блюд, без гастрономических затей. Вместо супов у нас больше окрошка. Здесь хорошо с продуктами, многое на дом местные жители приносят – и молоко, и сметану, и творог, и яйца, и домашнюю живность, не говоря уж о зелени и ягодах. Продукты хорошего качества и по обыкновенным ценам.

– А вы, Елизавета Викентьевна, наводили справки у местного врача или священника, не болели ли хозяева и их животные заразительными, инфекционными болезнями? Главное, чтобы молоко доставляли от здоровых коров...

Старшая дочь профессора Муромцева ходила по веранде, в распахнутые окна которой лился с улицы упоительный поток летних запахов, и почти не прислушивалась к разговору хозяйничающих дам. Брунгильда недавно закончила свои музыкальные экзерсисы и теперь размышляла, чем бы ей заняться. Стоит ли присоединяться к перебиранию клубники? Она подошла к стоящему на табурете граммофону и провела ладонью по блестящему металлу раструба. Потом безымянным пальчиком проверила остроту иголки, созданной для извлечения звука. Как жаль, что сегодня не сможет прийти граф Сантамери!

Мысли ее побежали в сторону от поваренных проблем. Правду сказать, графа нельзя назвать таким уж неотразимым красавцем. Хотя иногда, глядя на него, Брунгильда думала, что на таких широких плечах, выразительно сужающихся к тонкой талии, очень неплохо смотрелся бы кавалергардский мундир. Рост у графа, конечно, средний, но все-таки француз производит впечатление личности значительной, пожалуй, в нем чувствуется военная выправка. Странно – человек он вроде бы обычный, чуть ли не торговец. Как поняла Брунгильда из лапидарных и уклончивых объяснений Рене, он владел производством, связанным с изготовлением су кон. Впрочем, не важно. Сам граф и не должен на всех перекрестках рекламировать свои товары и вести беседы о технологии и материалах, для коммерции у него есть управляющие и специалисты. Похоже, здесь, под Петербургом, в дачном местечке, граф хочет отдохнуть от своих деловых проблем – размышляла старшая профессорская дочь. Развлечься, провести время в приятном обществе малознакомых или вовсе не знакомых людей. Благодаря своему титулу, богатству, мотору и приятной внешности он не имеет недостатка в людях, готовых скрасить его одиночество. Те же обстоятельства, возможно, заставляют воспринимать его миловидность как странную красоту. Высокие скулы с темным отсветом из-под кожи, тщательно выбритой и благоухающей, крупные черные кольца жестких волос, спускающихся по шее на белый стоячий воротник, непроницаемо черные глаза... Романтический образ располагал к мечтам, но граф, кажется, не выходил за рамки обычной галантности – и Брунгильде было немного обидно. Неужели в его вкусе такие дурно воспитанные девицы, как Зизи? Нет, конечно, она милая и простая, но все-таки... Что же связывает его с декадентской певицей? И почему он не остался с Зизи в Сестрорецке?

Брунгильда решила пойти к сестре и обсудить с ней странности поведения соседа.

Мура лежала в гамаке, привязанном к черемухе и березе, возле которой устроился преданный Пузик. Высунув язык, он внимательно следил за хозяйкой одним глазом, полуприкрыв другой. На коленях Муры лежала раскрытая книга.

– Что ты читаешь, Машенька? – поинтересовалась Брунгильда.

– \"Историю города Афин в средние века\". Как мне их жалко! Я чуть не плачу, когда читаю, что на развалинах греческой столицы пасли коз и греки забыли своих античных философов и поэтов. Даже Гомера!

– А мне казалось, что Гомера помнили во все века, – растерянно ответила Брунгильда.

– В том-то и дело, что нет. Просто чудо, что вопреки темным векам это сокровище – гомеровские поэмы! – до нас дошло.

– Как тебе не скучно копаться в такой пыли и плесени, в душном средневековье? – удивилась Брунгильда. – В мире столько интересного!

– А там, в древней пыли, интересного еще больше, – возразила Мура со странным значением и поспешила переменить тему. – Как ты думаешь, сестричка, а наш Петя не социалист?

– О Пете я не думала, – призналась Брунгильда. – А вот наш сосед мне кажется странным.

– Ты говоришь о Рене? – лукаво уточнила Мура.

– Да, о нем. Он немножко похож на камердинера Зизи.

– Да ты что? – возмутилась Мура. – Он же граф и просто сопровождает Зинаиду Львовну.

– Что и странно. Мне кажется, он не влюблен в нее.

– Мне тоже так кажется, – согласилась Мура. – Интересно, что их связывает?

Брунгильда ничего не ответила, потому что увидела у калитки молочницу Марту.

– День добрый, милые барышни, – обратилась к ним чухонка. – Не беспокоят ли вас на даче мыши или крысы?

– Мышки есть, – подтвердила Мура, – а вот крыс пока не видела.

– Спросите у маменьки, не надо ли мышей потравить, а то за лето разведутся, спасу не будет. Ныне по дачам ходит мастер этого дела – могу прислать.

Мура поднялась со скамейки и пошла в дом – сообщить матери о возможности избавиться от мышей. Елизавета Викентьевна позвала профессора.

– Все чудодейственные средства против мышей – ловкое шарлатанство, – мрачно проворчал Николай Николаевич, – знаю я этих мастеров.

Но в конце концов сам вышел к чухонке. Переговорив с ней, махнул рукой: пусть уж придет – если пользы не будет, так и урон для семейного бюджета невелик, да и день пройдет с пользой. Никто не знал, что суровые реплики профессора являлись искусной маскировкой: уважаемый ученый панически боялся мышей, и минувшая ночь оказалась для него сущим адом – в доме раздавались какие-то шорохи и неприятные звуки, наводящие на мысль о полчищах серых хвостатых тварей. Единственная просьба профессора заключалась в том, чтобы чухонка привела мастера самолично.

Мура поняла, что отец опасается, как бы под видом борца с мышами в дом не пробрался ловкий репортер.

Еще с час девушки посидели на скамейке, болтая о том о сем в ожидании мышемора. По направлению к станции проехал мимо на велосипеде Прынцаев – он приветственно помахал девушкам обеими руками, оторвав их от руля. Потом он послал воздушный поцелуй и прокричал:

– Я на станцию, за газетами, ждите меня.

Вообще, Прынцаев готовился к велопробегу, он состоял в числе организаторов предстоящих соревнований, и свободного времени у него оставалось мало. Барышни не сомневались, что Прынцаева придется ждать с газетами довольно долго, – по дороге у него наверняка возникнут какие-нибудь неотложные дела.

Удивило девушек, что мимо дачи прошел студент Петя, даже не подумав зайти, – похоже, он возвращался с железнодорожной станции, в руках у него был конверт. Петя смущенно кивнул барышням, быстро спрятал конверт в карман тужурки и резко ускорил шаг.

– Странно, – заметила Мура, – кажется, он надеялся, что мы его не увидим. С кем же он переписывается? Неужели с невестой?

– Если ты думаешь, что он социалист, – сказала серьезно Брунгильда, – то, скорее всего, он переписывается с товарищами по партии.

– Да, – засмеялась Мура, – самый безопасный способ – пользоваться обычной почтой, на которую никто не обращает внимания. Если, конечно, ее не перлюстрируют.

Солнце стояло почти в зените, пронизанный хвойным ароматом воздух повис недвижно, хотя временами слегка и дрожал. Девушки ощущали на лбу и щеках легкое покалывание – сквозь листву пробирались горячие солнечные лучики, весьма чувствительно обжигающие, стоило только посидеть пять минут в одном положении. Барышни обеспокоились, что из-за ультрафиолета кожа на лице потом зашелушится, и уже собрались идти в дом.

Но тут к калитке подошла Марта в сопровождении мужичка в серой рабочей блузе. Несмотря на жару, на лоб он надвинул порядком засаленный картуз, нижнюю часть его лица закрывал бывший когда-то белым платок.

– Принимайте мастера, – засмеялась чухонка, – едва уговорила, так занят – нарасхват...

– Мир вашему дому, – проговорил едва слышно мужичок, не поднимал головы, переминаясь с ноги на ногу и придерживая рукой висящую на плече внушительную суму.

Он даже не взглянул на Муру, стоящую у калитки, прошел около сидящей на скамье Брунгильды, как мимо пустого места.

«Точно не репортер, – с облегчением подумала Елизавета Викентьевна, наблюдая явление мышемора, – видно, его ничто не интересует, даже мои девочки».

Мужичонка поднялся в сопровождении барышень на веранду и, не поздоровавшись, буркнул сквозь зубы, изучая пыльные носы своих сапог:

– Откуда начинать-то?

– Глаша! – кликнула хозяйка. – Глафира! Проводи человека в комнаты!

Недовольная Глаша, брезгливо осмотрев замызганного мастера с головы до ног, повела его в комнаты хозяев.

В гостиной Глаша, прислонясь к дверям и скрестив руки на груди, с досадой наблюдала за мышемором – он ей казался неприятным. Кроме того, из-за него ей пришлось бросить все домашние дела – а их накопилось немало. Она смотрела, как мастер открывал свою суму, как доставал из нее пустую жестянку, коробку и бутылку, как разводил в жестянке дурнопахнущую смесь, добиваясь того, чтобы она стала достаточно густой. Потом он быстро скатывал небольшие шарики, обваливая их в порошке, похожем по запаху на зубной, мятный... После обошел все комнаты и под присмотром подобревшей Глаши, увидевшей, что дело не займет много времени, разложил шарики по углам и под мебелью.

Наконец он закончил работу, и Глаша уже собиралась поблагодарить его и выпроводить, но тут у него вновь прорезался голос, искажаемый грязным платком, свисающим с носа:

– Книги и журналы есть в доме? Несите все сюда, надо их тоже засыпать порошком. Мышки любят устраивать себе норки в мудрых книжках, тем и спасаются от всякой отравы. А мы их обманем.

Горничная принесла несколько книг, находящихся в доме, и старые газеты. Она не забыла и про лабораторные журналы профессора, и про книгу Грегоровиуса, с которой обычно не расставалась Мура. Свалив все на стул перед мышемором, Глаша остановилась, уперев руки в бока.

– Нехристи, вижу, живут здесь, – пробормотал человек в картузе. – И прислуга такая же. Ни одной книжки духовной.

Глаша вспыхнула, удалилась в свою комнатенку и вынула из-за иконы Псалтырь. Вернувшись и положив ее поверх Грегоровиуса, она с достоинством произнесла:

– Все, заканчивайте, еще во флигель надо идти.

– Сейчас, сейчас, – ответил мышемор, наклоняясь над грудой книг, – сейчас пересыплю все порошочком, да надо бы, чтобы полежало все денек под рогожкой какой-нибудь. Не сыщешь ли, милая, пока я их здесь, у стеночки в уголке, устрою?

Глаша вышла и через минуту принесла рогожку, которой и прикрыли пересыпанные чудодейственным ядом книжки и газеты.

Затем горничная вместе с мышемором появилась на веранде, где уже сидел доктор Коровкин, решивший наконец попить чаю да заодно и отвлечься от возмутительного Вересаева, передохнуть.

– Нет, он играет на руку социалистам, – говорил Клим Кириллович хозяйке дома, тетушке и профессорским дочерям, которые слушали его заинтересованно и доброжелательно. – Отдает ли себе в этом отчет господин Вересаев? Такие книги душу гнетут и заставляют опускать руки в бессилии. Все мрачно, все абсурдно, все напрасно.

Уловив паузу, Глаша обратилась к хозяйке:

– В комнатах все сделано, не надо ли и во флигеле отравы разложить?

– Нет-нет, – вместо хозяйки быстро ответил доктор Коровкин, – ни в коем случае. Там мышей нет. Во всяком случае, я их не слышу.

В то время как Елизавета Викентьевна рассчитывалась с мышемором, на веранду вышел профессор, заявивший, что запах мятного зубного порошка ему кажется вполне приятным. Муре показалось, что отец таким образом выражает свое скептическое отношение к чудодейственной отраве. Но мышемор словно не услышал слов профессора, слегка поклонился, не поднимая ни на кого глаз, и вышел из дома. Он медленно спустился по ступенькам и направился по дорожке к калитке, затем, выйдя на дорогу, не спеша удалился, вероятно к следующим клиентам.

– Конечно, российская медицина еще далека от идеала, – продолжал доктор Коровкин, – но, мне кажется, он намеренно сгущает краски – зачем? Что – у нас нет прекрасных специалистов? Что – никак по-другому нельзя решить проблемы организации лечения населения? Только путем беспощадной критики? Ведь она не прибавляет денег в земских больницах, не прибавляет. Верит ли он вообще в возможности лечить болезни, распознавать их? Верит ли он в медицину? Следует ли так обнажать перед непосвященной публикой профессиональные промахи и беспомощность врачей, естественную в ряде случаев? Заражать читателей своим медицинским нигилизмом? Зачем нагнетать отчаяние и безысходность? Не лучше ли позитивными примерами побуждать к созидательной деятельности?

– Современная литература, как мне кажется, не стремится улучшать нравы, – согласилась Елизавета Викентьевна. – Реалисты с садистским сладострастием живописуют ужасы и страдания, декаденты – с мазохистской страстью любуются ужасами и страданиями. Даже не знаешь, что рекомендовать читать юным барышням.

– Гомера да Данте пусть читают, – посоветовал профессор, – а лучше пусть учатся пользу Отечеству приносить.

Он подошел к раскрытому окну веранды.

– Господин профессор! Николай Николаевич! – послышался от калитки далекий голос.

Прислонив велосипед к калитке, профессорский ассистент Прынцаев размахивал газетами, зажатыми в руке, и продолжал выкрикивать:

– Да идите же скорее кто-нибудь! Дело важное!

– Что там еще? – Недовольный профессор пошел навстречу своему беспокойному помощнику. Мура и Брунгильда наблюдали сцену, подойдя к окну.

– Профессор, профессор, – ликующе продолжал Прынцаев, увидев приближающегося Муромцева, – не бойтесь! Ничего не будет! Почитайте сегодняшние газеты!

– Что там такое? – холодея, выкрикнул неожиданно для самого себя профессор. – Говорите скорее!

– Там черт знает что такое! – продолжал частить Прынцаев. – Ни в одной газете ни слова нет о вчерашнем самоубийстве!

Глава 7

Барышни Муромцевы, забыв о благопристойной сдержанности, радостно запрыгали по веранде, захлопали в ладоши и закружились.

– Ура! – закричала Мура, подбежала к матери и чмокнула ее в щеку. – Ура! Значит, нам не надо сидеть дома!

Она выбежала на крыльцо:

– Господин Прынцаев! Идите скорее сюда!

– Идет, идет, – проворчал отец, уже возвращающийся от калитки вместе со своим ассистентом. – Принес газеты со станции.

– Господин Прынцаев! – Мура ликующе улыбалась. – Завтра мы можем пойти на ваш велопробег! Мне непременно хочется его посмотреть!

Прынцаев пребывал в счастье: он оказался в центре внимания, он принес хорошую весть. Не терял он надежды, что и старшая профессорская дочь встретит его любезнее, чем обычно.

Брунгильда и правда смотрела на Прынцаева почти с восторгом.

– Подождите, подождите радоваться. – Профессор старался остудить пыл дочерей. – Во-первых, надо убедиться в том, что сказанное соответствует действительности.

– Папа, давай мы вместе посмотрим противные газеты – и как можно скорее! – Мура продолжала выказывать нетерпение. – Одну – я, другую – мама, каждому по газете, мы быстро справимся.

– Хорошо, хорошо, – согласился профессор. – Выбирайте.

Минуту-другую на веранде раздавались только звуки переворачиваемых страниц – В разделе полицейской хроники я не вижу ничего о вчерашнем событии, – сообщила Брунгильда. – Может быть, просто еще не успели? И сообщение появится завтра?

– Тогда все равно, сегодня мы можем еще не беспокоиться, – упрямствовала Мура, – а будем беспокоиться завтра.

– Я тоже не вижу в «Ведомостях» ничего о вчерашнем событии, – подтвердил доктор.

– Надо посмотреть и некрологи на всякий случай, – продолжал руководить профессор.

– Нет, здесь все неизвестные нам фамилии, да и покойники все в летах, – успокоила профессора Полина Тихоновна. – Зато много поздравлений по случаю благополучного разрешения от бремени Ее Величества Государыни. Если верить бюллетеню о здоровье, то и Императрица и Высокорожденная Великая Княжна Анастасия Николаевна пребывают в состоянии вполне удовлетворительном.

– А в «Ведомостях», кажется, есть один и молодой. – Голос доктора предательски дрогнул. – Князь Салтыков...

Он тревожно посмотрел на Муру, та быстро отвела глаза.

– Здесь написано, – продолжал овладевший собою доктор, – что скончался скоропостижно... Удивительно, но не сказано, где он служил...

– Молодые тоже иногда внезапно умирают. – Брунгильда отложила свою газету, не найдя в ней ничего, достойного внимания. – Клим Кириллович, а почему могла последовать скоропостижная смерть молодого человека?

– Может быть и сердечная болезнь, и кровоизлияние...

– Но кровоизлияние – все-таки не самоубийство, – подчеркнула Мура, не сводя глаз с доктора, признавшегося ей вчера, что самоубийца – князь Салтыков.

– Наши сомнения легко разрешить, – постаралась всех успокоить Полина Тихоновна. – Самоубийц не хоронят в церковной ограде и не отпевают, не правда ли? Сообщается что-нибудь о похоронах?

– Да, здесь сказано, что погребение состоится в родовой усыпальнице.

– Это ни о чем не говорит, – заключил профессор. – Если наш вчерашний самоубийца – Хнязь Салтыков, в чем я очень сомневаюсь, то его богатая родня и должна была замять неприятный Инцидент.

– Но ты же сам говорил, папа, что в Финляндии свои законы, разве финская полиция допустит закрытие дела? – удивилась Мура.

– Сейчас российским властям договориться с финскими нелегко. Николай Николаевич, ты же знаешь, что готовится манифест о воинской повинности. Ходят слухи, что в Финляндии упразднят самостоятельное национальное войско, распространят на нее общероссийскую воинскую повинность Вряд ли финны будут слишком уступчивы в этих условиях, – задумчиво сказала Елизавета Викентьевна – А для чего генерал-губернатор Бобриков? У великого русификатора есть свои рычаги влияния, – нахмурился профессор. – Есть случаи, когда и финская, и русская полиции моментально находят общий язык. Кроме того, манифест еще не принят – прекрасный повод для торговли. Не забывай, ныне все покупаются И полицейские, и попы. И врачи, выдающие свидетельства о смерти.

На веранде наступила неприятная тишина. Только через минуту профессор, оглядев всех и остановившись взором на Климе Кирилловиче, щеки которого залила пунцовая краска, сообразил, что сморозил глупость.

– Кажется, господин профессор заврался, – признал Николай Николаевич озадаченно. – Простите великодушно старого дурака.

– Я сам виноват, – доктор Коровкин не хотел выглядеть обиженным, – начитался Вересаева, и вас заразил своим нервозным настроением...

– А все потому, что мы бездействуем, – вступил Прынцаев. – Одна беда миновала, так мы сами сооружаем другую... Надо отдыхать – и отдыхать активно!

– Господин Прынцаев прав! – воскликнула Мура. – Мы засиделись дома! Пойдем хотя бы прогуляемся вдоль залива! Я полагаю, милый Клим Кириллович не откажется нас сопровождать. – И она ласково улыбнулась доктору.

Он неуверенно посмотрел на старшую дочь профессора.

– Я тоже надеюсь, Клим Кириллович, на ваше согласие. – Брунгильда чувствовала, что решение доктора зависело от ее слов и бросила на него несколько поощряющих взглядов.

– Хорошо, – расцвел невольной улыбкой Клим Кириллович, – но только ненадолго. Солнце уже печет вовсю, можно получить солнечный удар.

– Мы возьмем зонтики, доктор, и пойдем по тенистой стороне дороги. – Казалось, Мура пыталась как можно скорее уговорить доктора и двинуться в путь.

– Вот и славно, – прервал профессор разговоры молодежи и встал из-за стола, – идите, проветритесь. А мне уж не по возрасту поджариваться на солнце.

– Мы с Полиной Тихоновной тоже останемся дома, – сказала Елизавета Викентьевна. – Нам и здесь есть чем заняться.

Через пятнадцать минут молодежь, сопровождаемая Пузиком, который, кажется, окончательно признал хозяйкой младшую профессорскую дочь, отправилась к заливу.

Они шли по притихшему в жаркие дневные часы поселку. Разнообразие дурманящих ароматов, пиршество запахов – хвойных, травяных, цветочных – действовало ошеломляюще, будто каждое растение, каждый цветок щедро раскрывался навстречу июньскому солнцу. Тень от сосен не спасала от жары, так же как зонтики и шляпы, и из душного соснового леса молодые люди поспешили выйти к берегу, надеясь, что там, вблизи воды, прохладнее. На Прынцаева жара не действовала совсем. Он, бодро вскрикивая, то ехал на велосипеде вперед, то возвращался, делая вокруг маленькой компании круги, то демонстрировал свое едва ли не акробатическое мастерство. Иногда он даже исчезал из вида и, возвращаясь, таинственно ухмылялся Время от времени он близко подъезжал к Брунгильде и, низко наклоняясь над рулем велосипеда, пытался заглянуть под легкий зонтик, в глаза девушки, убеждая ее, что велосипед лучшее средство передвижения и в жару, и в непогоду.

– Мы, велосипедисты, связаны восхитительными, жизнерадостными ощущениями, мы приближаемся к птицам, для которых нет преград!

– Почему и Прынцаев, и Петя хотят усадить меня на этот костотряс? – с недоумением вопрошала Брунгильда Муру и Клима Кирилловича, когда Прынцаев снова удалялся. – Право, даже гадкий мотор кажется намного надежнее, там по крайне мере четыре колеса.

Круги, выкрутасы и велосипедное лихачество решительно не нравились собаке – время от времени Пузик с остервенелым лаем пытался броситься на профессорского ассистента. Мура старалась утихомирить Пузика, тот подбегал послушно, но при очередном пируэте Прынцаева снова начинал негодовать.

– Вы не находите, Клим Кириллович, что Пузик очень посвежел и похорошел? – поддразнила Клима Кирилловича Мура.

– Он просто разрумянился от прогулки и подзагорел. Кроме того, ему пошло на пользу вчерашнее купание. И похоже, он в восторге от своей хозяйки, – в тон девушке отвечал Клим Кириллович, в его серых глазах светились лукавые искорки.

Муре хотелось перекинуться словечком с доктором – без лишних ушей, поговорить – не о собаке, конечно. Но день стоял такой чудесный, что тревоги уступали место беззаботной радости бытия.

Они миновали поселок и через некоторое время вышли к дикой части побережья, где отсутствовали признаки цивилизации в виде шумных дачников и навязчивых лоточников. Они спустились к воде между двумя обрывистыми взгорками и, осмотревшись по сторонам, выбрали плоские низкие валуны, на которые можно было присесть, чтобы полюбоваться светло-стальным, почти бесцветным морем, которое где-то у горизонта сливалось в одно целое с серебристо-голубым небом. Далеко-далеко тянулся песчаный берег – одна сторона его омывалась морем, а другая иногда подбиралась к высоким кручам, увенчанным вековыми соснами. Среди их светлых стволов в стороне от поселка угадывался стройный силуэт церковки – по золотому сиянию крестов, водруженных на деревянных луковках и островерхней колокольне, – Церковь Преображения Господня, как пояснила Мура доктору.

Прынцаев прислонил свой велосипед к тощему ольховому деревцу.

– Эх, хорошо бы искупаться, – он расправил плечи и сделал круговые движения руками, – вода хорошо прогрелась на мелководье.

– Но здесь, верно, дно завалено камнями, – отозвался доктор – он еще ни разу не купался в этом сезоне. – И думаю, полным-полно водорослей.

– Да, – согласился Прынцаев, – место дикое. Но я с вашего позволения вас оставлю на несколько минут – мне надо бы отлучиться. Велосипед останется здесь – если вы не откажетесь за ним присмотреть.

– Не откажемся, ступайте спокойно, – пообещала, ласково щурясь, Брунгильда. Ее необычная любезность сегодня приятно волновала велосипедиста.