И в этот раз ее поразило отсутствие дома на знакомом участке, как отсутствие у всадника головы. А ведь прошлой ночью ей снился этот самый жуткий всадник. Весь сон она восстановить в памяти не могла, но помнила, что ей было страшно и смешно.

— Девушка! Заходи, не стесняйся! Есть пиво, водка и загорелые мужские тела! — закричали Ане рабочие с участка.

Пепелище было разобрано и увезено, уже вовсю шло строительство первого этажа из красного кирпича. Пафнутьев умер, но строительная жизнь продолжалась, шумела бетономешалка, стучал молоток по доскам опалубки, матерился прораб.

Зачем все это было нужно одинокой, бездетной мачехе? Кому она это строит? Сколько ей? Тридцать пять, кажется? Как уверенно стучит молоток! Новый дом строится, новая жизнь возводится! Кому? Черной вдове?

Что нужно будет от жизни самой Ане в тридцать пять лет? Хорошо, что до этого непонятного возраста еще целая жизнь! Тринадцать молодых, здоровых лет, наполненных любовью, счастьем, новизной! Надо только не сторониться жизни, не прятаться от нее за высокими кирпичными заборами, тонированными стеклами иномарок, стенами закрытых элитных клубов. Надо идти ей навстречу, надо открывать окна, двери, устраивать сквозняки, чихать на всякие глупости и условности… Надо обязательно научиться жить, пока еще не поздно, пока есть желания и силы. Она способная ученица, она все схватывает на лету, как ласточка насекомых. Ведь если научиться жить, то и умирать будет легко и не страшно…

— Девушка! Что ты стоишь у забора и улыбаешься? Заходи, не бойся! Мы не кусаемся, а е…ся!

Переждав громкий смех, Аня решила спросить из-за забора, не рискуя заходить на строительную площадку.

— К вам случайно Иероним не приезжал?

— Иеромонахов, архимандритов тут нету, — раздался тот же нахальный голос. — Если ты собралась в монастырь, то советую тебе сначала как следует нагрешить, чтобы было о чем каяться. Ныряй к нам, мы как раз по этому делу, а потом ищи своего иеромонаха… Девушка, ты куда?

— Ну вот, Саня, спугнул телку! Постепенно надо было ее подманивать. Молодой ты еще! Она еще не клюнула, а ты уже подсекаешь!

— Мужики, а Григорич все про рыбалку.

— А между бабой и рыбой невелика разница. Одна только болтает без умолку, а другая пузыри пускает. А что касается этого дела… Ты вот знаешь, как рыбаки во время дальних походов удовлетворяются? При помощи зубатки. Рыбу такую знаешь? Мне мужик один с рыболовецкого траулера рассказывал. Гадом буду! Очень она на это бабье место похожа… Вот сходи в рыбный магазин и посмотри. Я, как узнал, с тех пор зубатку не ем ни в каком виде…

— Дурак ты, Григорич! Так ты и кур не ешь тогда, их же петухи топчут, и коров…

— Я тебе про Фому, а ты мне про Ерему.

Аня не дослушала, чем кончился этот солоноватый спор. Она решила зайти на кладбище к Василию Ивановичу.

Если покойникам не все равно, то Лонгину-старшему повезло. Лежит он на тихом комаровском кладбище, в лесу. Лес живет своей жизнью, переплетается корнями деревьев, прорастает, опадает, шумит. Значит, и Василий Иванович тоже живет другой жизнью, мало похожей на нашу, суетливую. Может быть, дышит даже медленно, как камень. Один вдох за сто лет.

Страшны огромные города-кладбища, где смерть выглядит не сгорбленной старушкой в саване, а бездушной, ненасытной машиной, перемалывающей в своих колесах тысячи и тысячи. Кажется, земли не хватит под кости…

Здесь же могилы быстро зарастают и забываются. Недалеко от могилы Лонгина упал крестик, сравнялся холмик, иван-чай разросся. Вот и все, абсолютное забвение, человек-земля. Писатель Астафьев говорил, что старые могилы должны зарастать, люди должны отдыхать…

Два алкаша, видимо, шли к «Васиной» могилке, чтобы выпить на троих, но, увидев там родственницу, свернули в лес. Долго еще Василию Ивановичу не знать покоя. Долго еще вместо шума травы и шороха листьев будет его беспокоить незамысловатый пьяный треп, звон стаканов, кряканье и иканье.

Что же делать, Василий Иванович? Где искать вашего сына? Чем помочь ему?

Неожиданно пискнул Анин мобильник, и девушка вздрогнула. Чья-то SMS-ка пришла, словно ответ на ее вопрос. Неужели Лонгин-старший прислал ей сообщение с того света? Оператор предупреждал ее, что завтра с ее счета будет снята абонентская плата. Аня грустно усмехнулась, но наудачу выбрала строчку в списке, когда-то читавшуюся слишком пафосно: «Муж мой». Сколько раз вместо Иеронима ей отвечал оператор.

— Аня, это ты? — услышала она знакомый голос и восприняла это как чудо.

— Иероним, где ты? Куда ты пропал?

— Меня ищут? Тебя уже допрашивали?

Так всегда бывает. У людей друг к другу всегда очень много вопросов и очень мало ответов.

— Ты только не отключайся, послушай меня, — взмолилась Аня. — Ростомянц говорит, что у них нет против тебя… этих, как их?… отпечатков пальцев… прямых улик.

— Это понятно, — ответил Иероним.

Вокруг Ани шумели деревья листвой, пели птицы, а в трубке было тихо, никаких признаков окружающей жизни.

— Все равно на мне все сходится. Они все повесят на меня.

— Иероним, где мы можем встретиться? — Аня прижимала маленькую трубочку двумя руками, как птицу, которую боялась и раздавить, и выпустить. — Нам с тобой надо поговорить. Мы так давно с тобой не разговаривали. В последний раз, наверное, на Дворцовом мосту, глядя на твою Академию художеств…

— Это было наше первое свидание, — отозвался Иероним.

— Значит, с тех пор мы и молчим. Только не отключайся, умоляю тебя! — Аня кричала, забыв, что у нее в руках современная связь, а вокруг тихое кладбище. — Может, ты решил, что я тебя бросила? Что я отказалась от тебя? Это глупости! Наоборот… Нет, не так я говорю. Ты убил негодяя, подлеца, дрянного человека. Это грех, великий грех и преступление. Но я первая среди всех на земле и на небе прощаю тебя… Опять не то я говорю. Я даже на секунду не обвиняла тебя, ни разу не отвернулась от тебя душой за эти два дня. Ты слышишь меня? У тебя так тихо в трубке…

— Я слышу, Аня. Я все слышу, — голос Иеронима был спокойным и усталым.

— Я тебе скажу страшное, что нельзя говорить никому. Это твой первый настоящий поступок, страшный человеческий поступок. Теперь пусть будет наказание, каторга, но я никогда не оставлю тебя. Ты слышишь? Тогда говори что-нибудь в ответ. У тебя там такая страшная тишина…

— Да, да… Мне надо возвращаться. Они только этого и ждут. Они уже решили, что я убийца.

— Подожди, Иероним. Ты хочешь сказать, что Пафнутьева убил не ты?

В трубке повисла пауза. Вдруг там, в том пространстве, где находился Иероним, завыла автомобильная сигнализация. Все-таки жизнь!

— Пафнутьева убил я. Я — убийца…

Иероним отключился. Ане еще что-то нужно было сказать ему. Она нажимала на кнопку раз за разом, уже забывая, что она хотела сказать мужу, но это было уже все равно. Иероним выключил телефон.

По дороге домой Аня все удивлялась, что для разговора с мужем ей пришлось ехать на кладбище. Если бы за ней кто-нибудь следил, то заподозрил бы ее в тонкой конспиративной работе, в большой игре. Она сказала Иерониму очень важные слова, но чувствовала, что произнесены они были в спешке, необдуманно, спонтанно. Теперь она привыкала к ним, сживалась с мыслью, что не оставит его. Никогда…

Дома она сначала долго ходила по мастерской, иногда поднимаясь по лестнице на антресоли и спускаясь назад. Таким образом она ждала возвращения мужа. Потом она решила, что ждет неправильно, обычно ждут у окна, но сохранять неподвижность, когда мысли и чувства все время срываются с места, было невыносимо. Тогда Аня придумала готовить обед, большой обед на целую семью. Она заставила все конфорки кастрюлями и сковородками, под бульканье и шипенье стала разделывать и шинковать. Кипящие кастрюли весело подкидывали крышки, сковородки разбрызгивали масло и норовили спалить содержимое.

Приходилось бегать, обжигаться и ругаться. Готовить было весело, это походило на ожидание праздника. Но когда Аня разлила все по супницам, разложила по блюдам и салатницам, наступило отрезвление. Она села за накрытый стол, наблюдая за колечками пара от горячих блюд, понимая, что с каждым таким колечком ее обед остывает, а ждать уже некого. Может, мачеха Тамара, как только что Аня со своим не нужным никому обедом, так же возилась со строительством нового дома в Комарово? Суетилась, забавлялась без всякой надежды на настоящую жизнь?

У Ани в голове даже шевельнулась неожиданная мысль — позвать в гости Тамару Леонидовну. Ей сейчас, наверное, несладко. Даже такой сильной женщине, железной леди, бывает тяжело, в том числе от своего собственного железа. Аня направилась к телефону, но тот ее опередил и зазвонил сам.

— Анечка, хочу сообщить вам последние новости, — звонил адвокат Ростомянц. — Только что узнал, что наш Йорик сам пришел в милицию. Как ни прискорбно вам это говорить, но он признался в совершении убийства Вилена Сергеевича. Если все это так, то он поступил правильно, явившись с повинной. Я думаю, что его защитой надо заниматься мне. Без ложной скромности скажу, что я все же не чета молодым адвокатам. Обычные выскочки без образования, кругозора, опыта. Настоящий адвокат все-таки должен быть не просто узким специалистом, но где-то философом, где-то публицистом, где-то просветителем….

— Павлин Олегович, мне-то что делать? Надо же передачу, теплые вещи…

— Какие теплые вещи, Анечка, такая жара на улице! Я вам все завтра скажу. А сейчас успокойтесь, примите на ночь успокоительное, выпейте немного водки, лучше всего, и ложитесь спать. Тут вы мало чем поможете…

Но на следующий день с утра Аня уже стояла перед старенькой, давно не крашенной дверью, еще из той, дорыночной эпохи. По отделке, замку и пластмассовому номеру кабинета можно было подумать, что это — дверь в советское прошлое. Аня постучалась и вошла. В небольшом кабинете было два стола, два сейфа и один человек. Он стоял у окна, спиной к Ане и поливал из детской леечки высокое растение, судя по листьям, то ли лимон, то ли апельсин. Цитрус рос в жестяной банке из-под импортного повидла и дорос уже до струнного карниза.

Садовник обернулся, и Аня узнала Корнилова… Где-то она читала похожее, будто давно-давно, на заре нового времени одна женщина увидела садовника, не узнав в нем…

— Здравствуйте, Анна Алексеевна, — Корнилов, казалось, не удивился ее приходу. — Присаживайтесь. Я тут по хозяйству. Юный мичуринец. Вот дитя пьяной ночи. — Он показал на высокий цитрус. — Праздновали всем отделом счастливое раскрытие одного «глухаря», закусывали грейпфрутом, апельсином и лимоном. Кто-то посадил косточку, а она, на удивление всем, проросла. Уже которой год ждем плодов, чтобы понять, какое дерево из трех у нас выросло, а никаких фруктов не появляется.

— Надо прививать дерево, — посоветовала Аня.

— А вы разбираетесь! — обрадовался следователь. — Так, может, вы и так определите его, без плодов?

— Я же журналистка… недоучившаяся. Значит, знаю только обрывки сведений, верхушки. Вот я вам верхушку и выдала. Ничего больше про садоводство я не знаю, хоть пытайте.

— Хоть пытайте, хоть пытайте, — пропел за ней Корнилов, усаживаясь за стол напротив.

— У вас, как я вижу, хорошее настроение, — заметила Аня. — Наверное, нужно вас поздравить с раскрытием очередного «глухаря»? Опять посеете новое дерево. Как вас, кстати, величать?.. Михаил Борисович? Очень приятно. Будет трудно запомнить, потому что ваше имя-отчество ни с каким великим человеком у меня не ассоциируется.

— Вот и хорошо, — буркнул Корнилов. — Сами как-нибудь, без великих, обойдемся.

— Но следующее звание, пусть не генеральское, Корнилов, вам дадут. Смотрите, только звездочку не проглотите из стакана. Кажется, слегка подпортила вам настроение?

— Есть немного, — признался следователь. — Но это нормально. Лирическое отступление с грейпфрутами закончилось, будем говорить скупым языком протокола. Чем обязан вашему визиту, госпожа Лонгина?

— Вы арестовали моего мужа.

— Не арестовали, а задержали. Большая разница.

— Это для вас большая разница, а не для него и не для меня. Следствие закончено, признания убийцы достаточно?

— Вы в прошлый раз очень красиво и неправильно говорили об этом. Никто сразу не даст вашему мужу пострадать. Прежде чем пострадать, ему придется помучиться. Например, нужен следственный эксперимент. Я обещаю вам, что буду максимально недоверчив к головорезным талантам вашего супруга.

— Что вы имеете в виду? — спросила Аня.

— Он у вас не бывал в «горячих точках»? — следователь заговорил громко и напористо. — Не служил в спецназе? Хотя бы секцию какого-нибудь самого примитивного карате посещал? Картошку столовым ножом чистил?

— За картошку я отвечаю. А вот за ваши «горячие точки» нет. Вообще-то, его биографию я, вроде, знаю. В армии он вообще не служил.

— Как же он тогда нанес такой профессиональный удар? Муза снизошла? Творческая интуиция? Вдохновение подсказало? Все это нуждается в тщательной проверке, — Корнилов сбавил обороты. — Для меня в этом деле еще ничего не ясно и не окончательно. Может, следственный эксперимент что-то прояснит. Пока не слышит мой прямой и непосредственный, — следователь понизил голос, будто начальник сейчас стоял за дверью, — могу вам сказать, Анна Алексеевна, что все еще только начинается. Это вы хотели от меня услышать?

— Я хотела вам рассказать кое-что. Даже не соображу, правильно я поступаю, рассказывая это следствию. А может, это надо говорить на суде?..

Корнилов вздохнул. Вообще-то ему пора уже было идти домой после дежурства, но с появлением этой молодой женщины, как говорится, сна не было ни в одном глазу. Когда-то в зловещие времена подследственных допрашивали сутками, только следователи постоянно менялись. Сейчас Михаил признался себе, что согласился бы на бессменный допрос Ани Лонгиной длиною в жизнь.

— Все началось с пожара в Комарово. Сгорел дом, вместе с домом сгорела знаменитая коллекция живописи Василия Лонгина…

Корнилов уже слышал эту историю в разных интерпретациях. Начало у всех рассказов было приблизительно одинаково, но вот заканчивались они каждый раз по-разному. На каждого из участников этой истории от пламени того пожара упали разные отблески.

— Вот, собственно, и вся история, — закончила Аня.

— Бояться вам надо черной кошки и желтого…

— …властелина, — подсказала Аня, которая, на всякий случай, рассказала и это.

— А не верить священному? — задумчиво переспросил Корнилов. — Не верить. Не верь, не бойся, не проси… А вы знаете, как переводится с греческого имя вашего мужа?.. «Священное имя». «Хиерос» — по-гречески значит «священный».

— Не верить Иерониму?! — воскликнула, как громом пораженная Аня. — Глупости какие-то! В чем я не должна ему верить?

— Успокойтесь, Анна Алексеевна. Это же глупости, загадки для взрослых, игры в другую жизнь. Но раз вы мне рассказали об этих предсказаниях, предупреждениях, я тоже попробовал вам подыграть.

— Вы знаете греческий?

— Нет, конечно. Просто у вашего мужа такое редкое имя, что я посмотрел в словаре. Я не получил глубокого, всестороннего образования, но зато имею такую привычку — лазать в словари. Вот и все. Верьте ему на здоровье, жуйте пряники и забудьте про всяких там желтых пластилинов…

— Ну уж дудки, — твердо сказала Аня. — Вы так здорово все мне растолковали, а теперь в кусты. Нет уж, как говорит русский фольклор, кормили до усов, так кормите до бороды. Почему я не должна верить Иерониму?

— Не знаю, вам видней, — пожал плечами Корнилов. — Например, не верьте, что он — убийца. Или вообще не верьте ему.

— Что значит «вообще»?

— Не хотелось бы лезть в чужую семейную жизнь, хотя часто приходится. Вы же говорили о странных переменах в вашем муже. Да и не только вы одни. Когда я спрашивал других людей об Иерониме, они тоже говорили мне как бы о двух разных людях. Словно вместо того Иеронима время от времени появлялся его двойник. А последнее время вообще вытеснил настоящего, занял его место. Вот и не верьте этому второму, верьте настоящему Иерониму, которого вы любите…

Корнилов полез в стол, стал хлопать ящиками, перекладывать какие-то папки.

— Но зачем ему это нужно? Разве он не понимает, что этим отталкивает меня?

— Может он как раз этого и добивается? — спросил Корнилов, перелистывая бумаги.

— Не понимаю.

— А вы вспомните хорошенько ваши беседы, размолвки, скандалы, но в первую очередь нормальные человеческие разговоры, особенно, на чем они оборвались. Восстановите в памяти ваш последний разговор по телефону. Лучше вас тут никто не разберется. Но когда вы сделаете вывод, скажите, пожалуйста, мне. Не из праздного любопытства я это прошу. Просто это в интересах следствия, да и вашего мужа.

— Спасибо, — сказала Аня задумчиво. — Вы мне очень помогли…

— Ничем я вам еще не помог.

— Вы мне указали правильное направление. А в пустыне, дремучем лесу, в кромешной темноте направление — значит, жизнь. Наверное, вы очень умный и хороший человек.

— Не преувеличивайте. Любой человек может быть умным и хорошим, если посмотрит на другого заинтересованным, неравнодушным взглядом.

Тут Аня и вспомнила слова Никиты Фасонова про влюбленного следователя.

— Михаил Борисович, — Аня облокотилась на стол и немного приблизилась тем самым к Корнилову. — Последний вопрос можно? Для проверки одной художественной интуиции. Вы случайно не влюбились в меня?

Корнилов прищемил палец ящиком стола, но, преодолевая боль, спокойно ответил:

— А на этот вопрос я без адвоката отвечать не буду.

Глава 19

Она шумит. И в самом деле, видно, помешалась. Ее так жалко!
На вернисаж пришлось убийство, поэтому в первый день выставку посещали в основном следственные органы. Дисциплинированные старички от партии-спонсора, друзья и знакомые Василия Лонгина смогли попасть туда только на второй день. А на третий на выставке почти никого уже не было. Неделю она не продержалась, свернули ее досрочно, картины Лонгина-старшего свезли в бывшую мастерскую художника — теперь его сына — на Австрийской площади. Никто не протестовал, главный организатор выставки был убит, сын художника сидел в камере предварительного заключения, Тамара Лонгина растворилась в воздухе, словно шамаханская царица.

Аня была одна в огромной мастерской, как старый Фирс в заколоченном доме, как блокадная девочка Таня Савичева, как белая кобра из «Маугли», сторожившая сокровища в подземелье. Сначала ей было даже забавно. Она расставила изображения первых лиц советского государства за несколько десятилетий, будто решила играть в школу. Какое-то время она прохаживалась перед ними, чувствуя себя учительницей перед провинившимися учениками.

— Начинаем урок истории, — сказала она строгим голосом. — Кто опять накурил? Ты, Джугашвили? Дышать невозможно, не продохнуть в стране… Записывайте, разгильдяи. Тема нашего урока «Сущность либерализма». Из самого слова понятно, что основная идея либерализма — осуществление свободы личности… Ульянов, почему тебя вчера не было на уроке? Прогулял? Немцы вагон запломбировали, и ты не смог выйти? Скажи спасибо, что папа у тебя инспектор гимназий… Главный метод действия либерализма — устранение всего того, что мешает или угрожает существованию индивидуальной свободы… Леня Брежнев, оставь в покое карту Афганистана, тебе все равно не понять, где находится эта страна. Говори четче и сейчас же выплюнь жвачку. Кто принес в класс жвачку? Повторяю, кто принес в школу жвачку? Миша Суслов, скажи мне тихонько на ухо… Понятно. Горбачев, опять ты лазал через Берлинскую стену за жвачкой? Ты думаешь, для этого существует большая перемена?.. Что еще, Мишенька Суслов? Юра Андропов во время уроков ходит в кино? Юра, сколько можно смотреть «Семнадцать мгновений весны»? Хочешь быть похожим на Кальтен-бруннера?.. Либерализм — система индивидуалистическая, дающая человеческой личности и ее правам превосходство над всем остальным. Однако либерализм не абсолютен. Записали? Кто все время стучит? Никита Хрущев, перестань стучать ботинком, ты не в ООН, к тому же ты опять пришел без сменной обуви… Либерализм хорошо знает, что человек, будучи наделен более или менее самостоятельным сознанием и относительной свободой воли, может стремиться к злу так же, как к добру… Миша Калинин, с тобой я хочу поговорить по душам. Как ты, бородатый козел, мог жить, сидеть с ним за одним столом, говорить, улыбаться его шуткам, целовать его рябую рожу, когда твою жену он держал в лагере даже не как заложницу, а как рабыню, животное в клетке? Ты променял на безжизненную химеру государства живую женщину. Без женщины ты так и остался в истории шутом гороховым. Сегодня ты, Миша, самый гадкий ученик. Без освобожденной жены в школе даже не появляйся… Дети, поприветствуем нового мальчика, к сожалению, у нас нет его портрета, но скоро обязательно будет…

Даже с их изображениями было шутить опасно. Аня почувствовала в этот теплый вечер металлический холод, который исходил от государственных лиц. Как тяжело было, наверное, Василию Ивановичу, хотя он в этом не отдавал себе отчета. Может, поэтому он коллекционировал «живую живопись» других художников?

Аня подошла к огромному студийному окну. Если представить, что это окно нормального размера, то Аня похожа на маленького котенка на подоконнике. Никого нет дома, большие ноги хозяев куда-то ушли. Маленький котенок смотрит на улицу. Прохожие за стеклом, выходящие из «Бистро», перебегающие через проспект и улицу Мира, кажутся ему не больше мухи. Он пробует трогать их лапой, но они убегают от него за деревянную раму, как дождевые капли. Котенок, хотя и маленький, но зверь, и тоска у него тоже звериная.

Она и не подозревала раньше, что бывает у людей такая тоска. Звериная тоска выслеживала ее, подкрадывалась, окружала, отжимала от людей, и вот накинулась на нее всей своей тяже-стью. «Я молода, красива, я нравлюсь мужчинам, я могу любить и быть любимой», — шептала она себе, но это не помогало. У нее всегда, на самый последний случай, есть дом с родителями, с мамой, папой. Она может сейчас взять спортивную сумку, натянуть джинсы, кроссовки и махнуть к ним на перекладных поездах, а лучше на такси. Свалится, как снег на голову, без звонка, без подогреваемого к ее приезду ужина. Мама будет суетиться, во всем оправдывать дочку и ругать всех и вся на чем свет стоит, поставит перед ней поспешную яичницу с колбасой. Папа станет бубнить про чудь, древних новгородцев, Аракчеева, Державина, смородиновые кусты, разросшийся ревень и навозные смеси…

Нет, никуда она поехать не может. Нельзя сейчас бросить Иеронима. Завтра она пойдет с передачей туда, на набережную, за Финляндский вокзал. Там стоят женщины, машут платками, делают какие-то знаки. Аня научится у них, станет своей, понимающей. Будет знать все новости режимного объекта, все их правила. Можно ли посылать в передачах сигареты с фильтром? Вот в чем вопрос. А все остальное сейчас не так важно. Недописанные дипломы, недорисованные картины, яичница с колбасой, Аракчеев, Державин, смородиновые кусты…

Никогда Аня не думала, что отец может быть каким-то другим. Она привыкла к говорящему, но не слушающему человеку, всегда куда-то уходящему, исчезающему то за плодовыми кустами, то за музейными экспонатами. На него кричали, он кивал в такт ругани и покорно удалялся, переставали кричать — он появлялся опять и говорил, даже не говорил, а рассказывал. Исторические анекдоты, краеведческие новости, футбольные истории, садовые календари…

Вдруг Аня подумала: а расстроился бы отец, случись с ней несчастье, не скрылся бы опять за своими садово-музейными ширмами? Как бы он поступил, если бы она бросилась ему на шею, попросила совета или помощи? Да ведь он никогда по-настоящему ее не обнимал, не приподнимал над землей, не прижимал к груди. Граф Орлов, ефрейтор Остапчук, князь Ярослав, «Любимица Мичурина», Всеволод Бобров, Эдуард Стрельцов…

А что, если это правда? Ведь была же пауза в том разговоре с матерью по телефону, и Вилен Сергеевич никогда не слыл шутником и любителем розыгрышей. Покойник всегда играл всерьез и покупал людей за настоящую монету, а не за фальшивку.

Неопределенная, туманная тоска, до этого владевшая Аней, приобрела вдруг формы, очертания. Ей привиделся большой и красивый человек, проживший трудную жизнь, но сохранивший силу и уверенность в себе. Она даже видела его одежду: дорогое кожаное пальто, небрежно накинутый шарф, открытый ворот рубашки. В ее поле зрения попадала его окладистая борода, но ни губ, ни глаз она различить не могла, потому что Аня прятала лицо у него на груди, терлась лбом о мягкую бороду и чувствовала себя маленькой девочкой, но в совершенной безопасности.

— Папа, — впервые Аня назвала так тень незнакомого человека, которого, может, и не было вообще.

Чувствуя себя предательницей, она, тем не менее, назло кому-то повторила:

— Папа…

Ровным счетом ничего не случилось в этом мире. Никакой новый человек не появился в ее жизни в этот вечер, никакая бумажка не была найдена, никакой пожелтевший снимок не был ей показан, но Аня нашла своего отца. Узнала его и полюбила.

Но жизнь продолжалась. Надо было идти готовить ужин или сделать вид, что его готовишь. Можно было, по совету адвоката Ростомянца, выпить водочки. Аня нахмурилась, увидев на оконном стекле мутное пятнышко от собственного лба. Не так уж легко мыть такие огромные окна! Прошла между вождями, стараясь больше не смотреть на них.

На кухне она почувствовала себя гораздо уютнее. Значит, надо сидеть на кухне и помешивать в кастрюле половником. Баба она или не баба?.. Никогда она не читала хороших книг на кухне. Они давно обговорили это с Иеронимом, а потом сама гоняла его за это. На кухонном столе лежал дорогой, подарочный том Шекспира, открытый и придавленный кухонным ножом. Откуда он здесь? Никого, кроме Ани, в доме не было. С утра, правда, приезжали грузчики и скульптор Морошко, привезли картины с выставки, долго затаскивали их в мастерскую. Кто-то из них зашел на кухню, чтобы выпить воды и почитать Шекспира?

Этот неизвестный мало того, что заложил книгу на определенной странице, он еще и отметил несколько строчек красным маркером. Ему было нужно, чтобы Аня прочитала?



Она из старых песен что-то пела,
Как бы не ведая своей беды
Или как существо речной породы.
Но долго это длиться не могло,
И вымокшее платье потащило
Ее от песен старины на дно,
В муть смерти.



Забавно! Грузчики так не шутят. Она недавно слышала остроты рабочих людей на стройке в Комарово. В их соленых шутках была жизнь. Здесь Ане кто-то намекал на смерть.

В доме завелся барабашка. Ане нужно с ним подружиться, и он не будет делать глупых намеков. Тоже мне Кентервильское привидение! Пятно крови на полу в гостиной. Вот выкину красный маркер, тогда посмотрим, чем вы будете помечать роковые строчки…

Аня пыталась себя раззадорить, на самом же деле ей стало очень страшно. Одиночество, тоска, сомнение сменились обыкновенным страхом. Прислушиваясь, пытаясь отделить звуки улицы от шорохов квартиры, она подошла к входным дверям и проверила все запоры. Также она осмотрела окна. Но, убедившись в невозможности проникновения извне, она тут же почувствовала страх тайного присутствия кого-то в доме.

Она включила свет и, вооружившись не ножом и не топором, а мобильником с набранным заранее телефоном милиции, держа палец на кнопке, как на спусковом крючке пистолета, стала двигаться по квартире. Помещение за помещением она освобождала от своего страха. Иногда ей представлялось, что некто мог перебежать в уже проверенное помещение, и Аня возвращалась туда опять.

Наконец, осталось только самое большое помещение — мастерская Иеронима. Аня сначала осмотрела ее с высоты антресолей. В мастерской было как никогда тесно, картины с выставки были нагромождены как попало. Никого, конечно, здесь не было и быть не могло.

Аня решила сложить картины, чтобы можно было хотя бы нормально ходить. Без всякого почтения к авторитетам, она стала складывать Хрущева на Сталина, а Брежнева на Косыгина, прокладывая их листами плотной бумаги. Страх почти прошел, но иногда Аня все-таки поглядывала на дверь в прихожую и лестницу на антресоли. Остаточные явления…

Работа была почти закончена. Места в мастерской заметно прибавилось. Даже было удивительно, что одному и тому же требовалось целое здание или меньшая часть комнаты. Аня складывала картины, не глядя. Только на последнюю, стоявшую в отдалении, она посмотрела. Еще боковым зрением она узнала ее. Это была незаконченная работа Василия Лонгина — автопортрет с женой.

Еще не поняв, в чем дело, Аня почувствовала нарастающее с каждым мгновением беспокойство. На картине, кроме полулежащего на диване художника и его жены, игравшей на рояле, была нарисована в самой реалистической манере девушка в белом платье, с венком из белых лилий на голове. Лицо ее было почти таким же бледным, как платье и цветы. Только бледность ее была мертвенной, и художнику удалось это передать. Замечательно было сходство изображенной Офелии с натурой. Аня сразу же ее узнала, потому что на картине была изображена… она сама.

Глава 20

Нет, преступленье налицо, Гораций, Клянусь Патриком! Должен вам сказать, Что это дух, вполне достойный веры.
Она рванулась навстречу Корнилову, как в те далекие времена, когда чувства были исполнены страсти, а тела заключены в неудобные, громоздкие одежды. Только Анины движения не сдерживали корсеты, китовые усы и накрахмаленные юбки. Она не рассчитала ни сил, ни расстояния, ударилась о его плечо, будто ее бросило к нему прибоем. «Если бы это была волна не страха, а другая», — подумалось в этот миг Михаилу.

— Простите, что я влезла вот так, на ночь глядя, в вашу жизнь, но я не могла… В доме происходят такие вещи… В открытой книге написано про смерть Офелии, а на картине нарисована Офелия за мгновение до смерти… Это непонятно, жутко, страшно… Кто-то готовит меня к смерти… Что мне делать?

Вот и результат. Спокойная, умная, ироничная женщина, сильная своей красотой, жизненным талантом, прижалась к нему, как пугливая, забитая девчонка. Так часто случается с сильными людьми. У них надлом бывает больнее, приступ слабости они переживают тяжелее. Да и кто сказал, что она сильная женщина? Ей едва перевалило за двадцать. Еще вчера она писала записочки на уроках, и рисовала принцесс с одинаковыми глазами в розовых блокнотиках. Девочка совсем, хотя и жена подозреваемого.

— Аня, успокойтесь и расскажите мне все по порядку, — самое время было освободиться от имени-отчества при обращении. — Насколько я понял, что-то происходит у вас дома, вот и пойдемте туда. Пойдемте-пойдемте. Делайте вдох на три шага и выдох тоже на три. Теперь на четыре. Успокоились?

— Немного.

— Вот и хорошо. Призраков надо ловить со спокойным дыханием и показным равнодушием. Этого они не выносят. Наплевательского отношения не выносят. Отсюда пошло плевание через левое плечо. Но обязательно надо плевать пренебрежительно.

— Вы еще не выслушали меня, а уже потешаетесь.

— Пока вы даете мне такую возможность, спешу вас немного уколоть. Уколы бывают и акупунктурными, медицинскими.

— А у вас есть огнестрельное оружие? — то ли для проверки этого, то ли случайно Аня слегка прижалась к Корнилову.

— Обойдемся осиновым колом и флаконом святой воды.

— Перестаньте, Михаил, это уже не смешно.

Это было не смешно, потому что было прекрасно. Ушли куда-то отчества, люди еще сделали небольшой шаг навстречу друг другу, хотя один из них в основном из страха.

На проспекте было еще много машин, но мало людей. Они прогуливались парами, приоткрывая двери ресторанов и кафе, приглядывались к обстановке, почти принюхивались. Одни пары исчезали там на вечер, другие шли дальше в поисках чего-то особенного, необычного, не понимая, что самое необычное находится рядом, идет себе под руку, болтает о пустяках.

Одинокая сгорбленная фигура в длинных одеждах попалась навстречу Ане и Михаилу. Казалось, что она то прижимается к стенам, то выходит под фонари. Корнилов почувствовал, что Аня осторожно берет его под руку. Одинокая тень остановилась и стала к ним присматриваться.

— Молодые люди, дайте на хлеб бродяге и ночному призраку, — проговорил нищий старик поспешно, пока они не прошли мимо.

— Вот видите, Аня, даже призракам нужен хлеб, — сказал Корнилов.

— Я сейчас.

Лонгина вернулась, сунула старику деньги. Судя по реакции нищего, немалую для него сумму.

— Зачем вы это делаете? — спросил Михаил. — Милостыня есть милостыня, и не надо превращать ее в манну небесную. Этим вы не поможете человеку. Пусть остается все, как есть. Очень плохо неожиданно разбогатеть, найти чемодан с деньгами, выиграть в лотерею. Поверьте моим наблюдениям над чужими трагедиями. Таким образом вы вмешались в его жизнь, столкнули его на некоторое время с привычной тропинки. Он сейчас напьется, будет валяться где-нибудь, или у него ваши деньги просто отберут.

— Я вас понимаю. Вам, значит, нравится этот несправедливый, но устоявшийся мир, это вечное болото? Вы, наверное, из тех следователей, которые вступают в контакт с одними преступниками, чтобы поймать других, переступивших черту. Искоренить преступность невозможно, считаете вы, поэтому с ней надо просто вместе жить. Сам по себе определился размер взятки, тарифы на заказное убийство, правила разборок. Не надо делать глупых, неправильных поступков. Никакая жизнь не терпит вмешательства. Пусть все постепенно рушится, пусть кто-то другой берет ответственность. Лучше подождать, немного подыграть, оно само все сложится… Надо вмешиваться только тогда, когда кто-нибудь зарывается, беспредельничает. А в остальном пусть все идет, как идет… Я правильно поняла ваше профессиональное кредо?

— Не совсем. Мне показалось, что вы говорите про кого-то другого, обращаетесь не ко мне. Но я очень рад, что вижу опять женщину с активной жизненной позицией, а не трусиху… А ведь сегодня — первое сентября. Не знаю, как вы, а я так накануне всегда испытываю непонятное беспокойство, как будто мне нужно собирать портфель, отпаривать школьную форму.

— Очень боялись школы? — усмехнулась действительно осмелевшая Аня.

— Вроде нет. Но особенно ее не жаловал.

— А я свою любила. У нас в поселке школы не было, мы ездили на автобусе в районный центр. В таких провинциальных школах были особенные учителя. Они не особенно знали свой предмет, даже не совсем были грамотными, но многие из них были добрыми чудаками. Например, наш учитель литературы Лев Нестерович. Он иногда путал стихи Пушкина и Лермонтова, да и вообще не много в литературе понимал. Но когда он рассказывал, как Некрасов пришел в гости, а хозяйка приняла его упавший шарф за тряпку, как Достоевский тайно пересылал сиротке деньги на обучение, все девочки плакали, а мальчики сидели тихо-тихо.

— И вы плакали? — осторожно спросил Корнилов.

— В классе я крепилась, а плакала уже в автобусе, по дороге домой. Сейчас я понимаю, что Лев Нестерович все это придумывал на ходу, импровизировал. Наверное, он был хорошим артистом и добрым человеком…

— Подождите, Аня. Не знаю, как там правила хорошего тона, но в темный подъезд современный мужчина должен заходить первым. Да и в вашу квартиру тоже…

Аня не считала мастерскую на Австрийской площади своей квартирой. Не потому, что Иероним не был ее собственником, а арендовал у Союза художников. Все здесь было для Ани чужим, словно в гостинице. Она и жила здесь в постоянном ожидании отъезда, пусть и нескорого. Вот старый дом — совсем другое дело. Не сразу они нашли общий язык, зато потом жили душа в душу.

— Кофе или зеленый чай? — предложила Аня.

— Сначала давайте посмотрим на ваш портрет, — ответил Корнилов.

Свет в мастерской был включен. Портрет стоял на том же самом месте.

— А где же вы? — спросил следователь. — Не вижу ни белого платья, ни белых лилий.

Аня даже прищурилась, будто она сидела на лекции в конце аудитории, но это не помогло. На автопортрете Лонгина были только две фигуры: художника и мачехи. На том месте, где час назад Аня видела себя в образе Офелии, теперь было то же самое серое пятно. Она подошла к картине и осторожно потрогала выпуклые мазки. Краска была абсолютно сухая, совершенно твердая.

— Вы смотрели на картину при хорошем освещении? — спросил Корнилов, но Аня ему не ответила.

Еще была книга на кухне. Аня только не могла вспомнить: закрыла она ее или оставила с закладкой-ножом.

— Аня, давайте внимательно осмотрим остальные картины, — послышался из мастерской голос Корнилова. — Куда вы?

Книга была закрыта, а ножа не было видно. Аня раскрыла ее наугад и стала быстро листать, стараясь обнаружить красную пометку. Страницы шуршали и белели, белели, белели…

— Тут еще есть вариант, — Корнилов, судя по голосу, приближался к кухне. — Может, вы принимали какие-нибудь успокоительные препараты?

Почему-то ей хотелось успеть найти эти самые роковые страницы, пока он не войдет в кухню, словно это имело какое-то значение.

Где же тут смерть Офелии? «Ступай в монахини, говорю тебе!» Нет, тут еще жива… «Вот розмарин, это для памятливости: возьмите, дружок, и помните»… Уже сошла с ума, значит, где-то рядом.

— Никто вам не говорил, что вы сошли с ума, — сказал вошедший следователь.

Она стала думать вслух, сама этого не замечая? Да, недалеко ей до бедной Офелии. А, вот уже первый могильщик, второй могильщик. Офелия мертва. Где же слова про ее смерть?

— Давайте, я опять заварю зеленый чай. А я знаю, представьте себе, вовсе удивительный способ заваривания чая. В прошлый раз были еще цветочки. Один мой знакомый ученый, директор секретного производства, рассказал мне его как государственную тайну. Он вообще собирался строить здравницу, чтобы пользовать больных от всех болезней одной целебной заваркой. Для этого надо взять пятьдесят граммов зеленого чая, залить их двумя литрами кипятка и на медленном огне варить сорок минут. Затем процедить отвар, вылить в трехлитровую банку…. Вы не слушаете меня, Аня?

— Миша, никакой картины не было и слов никаких тоже не было, — сказала Аня, глядя куда-то мимо него. — Просто мне было одиноко, и я позвонила вам. Это большое преступление?

— Зачем надо было так сложно выдумывать? Шекспир, Гамлет, Офелия…

— А что же по-вашему? Надо было сказать, что у меня в квартире убийца с ножом? Вы бы приехали в окружении ОМОНа, стали штурмовать, выламывать дверь.

— А просто так нельзя было позвонить? — Корнилов улыбался, с преувеличенным интересом рассматривая кухонную мебель, кафельную плитку и плафон прямо над его головой.

— И вы бы приехали?

— Даже еще быстрее, чем сейчас, — наконец, он осмелился посмотреть ей в глаза.

— Потому что нечего опасаться?

— Наоборот, потому что это и есть настоящая опасность.

Он сделал быстрый шаг, как будто страшась, что кухонный плафон вот-вот рухнет ему на голову. Теперь они стояли вплотную. Почувствовав теплые ладони Михаила на своей спине, Аня согнула руки в локтях, застыла на мгновение в этой промежуточной позе, а потом мягко отодвинула его от себя. Его ладони немного помедлили на ее спине, а потом пропали, оставив только свое тепло.

— Я тоже знаю один эзотерический способ употребления напитка, — сказала Аня. — Садитесь.

Корнилов, заметно погрустневший, подчинился.

— Достаете его из холодильника, — Аня, не глядя, протянула руку и извлекла из камеры прозрачную, чуть запотевшую бутылку.

— Водочка! — обрадовался следователь.

— Так вы знакомы?! — удивилась Аня. — И насколько тесно?

— Изредка встречаемся, — Корнилов замялся. — Парочка ничего не значащих фраз, и все. Никаких интимных контактов. Мимолетное знакомство, без шансов на бурный роман или долгую совместную жизнь.

— Хорошо. Тогда я вас сейчас научу. Можете записывать. Наливаете ее до краев, берете в правую руку… Зачем вы мизинец оттопыриваете?

— Чтобы не закапать.

— Теперь делаете выдох…

— Надо задержать дыхание, как при стрельбе, — понимающе закивал головой Корнилов.

— Не перебивайте меня, пожалуйста. Выдох сделали? Теперь резко опрокидывайте содержимое рюмки в пищевод… Вы так и будете сидеть с открытым ртом и запрокинутой головой?

— Я четко выполняю инструкции, — пробулькал в ответ следователь.

— Забыла, что вы офицер. Кстати, какое у вас звание?

— Капитан… А закусить соленым огурцом?

— Совсем забыла, — девушка хлопнула себя по лбу. — Ведь это и есть оригинальная часть рецепта.

Аня скрылась за дверцей холодильной камеры и появилась опять с большим блюдом прозрачных красных ягод.

— Вы когда-нибудь закусывали водку красной смородиной? — спросила она.

— Чем я только не закусывал, — задумчиво ответил Корнилов, но тут же спохватился: — Красной смородиной ни разу. Вы позволите?.. По половинке… Вы хотите напоить следователя? С какой целью? Чтобы соблазнить?

— Чтобы освободить холодильник от бутылок и этих кислых ягод.

— Действительно, кислятина, — согласился Михаил. — Скажите, Аня, мы водку смородиной закусываем или смородину водкой запиваем?

— Смотря, что взять за точку отсчета, — ответила Аня.

— Логично.

Над столом прозвучало наречие. Это означало, что собеседники слегка захмелели или только делали вид. Минут пять они сидели молча, только руки их время от времени опускались в ягодное блюдо, как птичьи головы.

— Хорошая идея, — после некоторой паузы сказала Аня.

— Это вы о чем?

— Напоить должностное лицо и выведать у него тайны следствия.

— А вам они нужны? — спросил Корнилов, все еще разыгрывая опьянение, но уже улавливая серьезный поворот в разговоре.

— Я вам не все еще рассказала. Когда Вилен Сергеевич вербовал меня шпионить за мужем, он в качестве вознаграждения обещал открыть мне, кто мой настоящий отец.

— Не понял.

— По мнению Пафнутьева, человек, которого я всю жизнь считала своим отцом, был просто мужем моей матери. Будто бы когда-то участники какой-то там комсомольской или партийной конференции были свидетелями бурного романа моей матери с неким человеком. По всем приметам, утверждал Пафнутьев, это и есть мой настоящий отец.

— Это же нетрудно выяснить. По крайней мере, найти этого человека можно.

— Вилен Сергеевич утверждал, что без его помощи найти того человека невозможно. Для простых смертных он не существует. Только всемогущий и всезнающий Вилен Сергеевич мог мне посодействовать, но для этого я должна была шпионить за своим мужем… Для этого Пафнутьеву надо было жить…

— Чем я могу помочь?

— Михаил Борисович… Михаил, — Аня поправилась, заметив, как поморщился Корнилов, — вы же осматривали вещи покойного. Может, там были какие-нибудь бумаги, фотографии?.. Я сначала и не собиралась никого искать. Как считала всю жизнь Алексея Ивановича своим отцом, так и продолжаю считать. Но за эти дни во мне так много изменилось. Что-то я потеряла безвозвратно, а что приобрела, еще не поняла. Может быть, и ничего. Я как-то хватаюсь за все, за книги, картины, за людей… Наверное, это глупо, но мне вдруг стало мало счастья! Вы понимаете меня, Михаил? Мне не хватает счастья…

Аня закрыла лицо ладонями. Плечи ее дрогнули, а между пальцев показался самый краешек слезного следа. Надо было подойти, обнять за плечи, поцеловать в голову, в тоненькую нитку пробора. Но, насколько Корнилов чувствовал эту женщину, настолько он был уверен, что этого делать ни в коем случае нельзя.

— Аня, а не только вы одни должны были шпионить за Иеронимом, — сказал Корнилов.

— А кто еще? — Аня уже успела оправиться и промокнуть глаза.

— Вы знакомы с Екатериной Морозовой? — спросил следователь почти официальным тоном.

— Впервые слышу это имя.

— Она подрабатывала натурщицей, несколько раз позировала вашему мужу. Заодно, за определенное вознаграждение, делала доклады Вилену Сергеевичу.

— Ах, Катя! Я никогда не слышала ее фамилии. Действительно, она позировала Иерониму. Вот оно что… Откуда это известно?

— Мы прорабатываем круг лиц, с которыми входил в контакт Пафнутьев. Так вышли на Морозову. Она, конечно, ничего толком не знает, просто пересказывала ему разговоры и что смогла заметить в поведении вашего мужа, а Вилен Сергеевич давал ей деньги… Чем же так опасен был для него ваш супруг?

— Странный вопрос! — удивилась Аня. — Просто убил, и все, а особой опасности не представлял!

Корнилов порывисто поднялся и заходил по комнате, как по своему кабинету.

— Сегодня мы провели следственный эксперимент с участием Иеронима Лонгина. Ничего, кроме кисточки, ваш муж в руках держать не умеет. Заточкой он не смог бы попасть не только в ушное отверстие, но вообще в голову человеку. Он даже не знает, как держать нож. А удар, Аня, был профессиональный, хладнокровный.

— Значит, вы уверены, что убийца — не Иероним?

— Окончательно — еще нет. Бывают же случайности. Как говорят китайцы, иногда и обезьяна падает с дерева… Аня, мне кажется, вас мои сомнения расстроили? Простите меня за глупые фантазии, но мне кажется, что вам очень хочется видеть собственного мужа убийцей.

Корнилов сказал это и замер. Сейчас все рухнет, тонкая жердочка, перекинутая через речку, сейчас будет сломана об колено и брошена в воду, чтобы плыть дальше по течению. Как только он мог сказать ей такое? Он перестал ходить по кухне и отвернулся к окну в ожидании ее ответа, ее приговора.

— Вы правы, Михаил, — услышал он неожиданно спокойный голос. — Когда-то, еще в школе я для себя решила, что мой муж не будет похож ни на кого. Он будет удивительным, интереснейшим человеком, а остальное не так уж важно. Вы скажете, девичьи мечты? Но я ведь встретила такого человека и вышла за него замуж. Потом были какие-то глупые юридические факты: завещание, наследство, пожар… Как они могли повлиять на мою жизнь, на нашу жизнь? Почему все вдруг изменилось? Не во мне, а в нем? Мне казалось, что я становлюсь все интереснее и как женщина, и как человек. Но он стал избегать меня, а если разбегаться было некуда, старался уколоть меня побольнее. Он стал раздражительным, нервным, вспыльчивым. А потом я вдруг обнаружила в нем трусость, нерешительность, робость перед жизнью и даже передо мной… Как равнодушно выслушал он мое признание о Пафнутьеве! Его устраивало и приставание, и вербовка. Мы были на грани разрыва. Наше расставание было запланировано почти календарно. Я отмеряла его днями выставки Василия Лонгина. И вот Иероним убивает подлеца, негодяя, уничтожает эту гадину. Вам это покажется диким, но в этом убийстве я увидела надежду на возвращение к той жизни, обретение утраченного рая, если хотите. Пусть через долгие годы разлуки и ожидания. Ведь это не так важно, правда? В конце концов, я могу поехать за ним.

— Вы решили пострадать? Вы опять что-то навыдумывали, как с картиной и книгой, нафантазировали. Перечитали Некрасова? Достоевского? Решили попробовать роль жены декабриста? Грушеньки, Сонечки Мармеладовой?..

Корнилов хотел еще что-то добавить, но внезапно подумал, что еще немного — и сам он сыграет роль Иркутского губернатора из поэмы Некрасова. Старик хотел остановить, запугать бедную женщину, а сам только разогрел, раззадорил ее. Нет уж, увольте! Не бывать Ане княгиней Трубецкой, а ее мужу убийцей…

Часть четвертая

Над тихой водой Над тихой водой

Глава 21

Свирепый Пирр, чьи черные доспехи И мрак души напоминали ночь, Когда лежал он, прячась в конском чреве, Теперь закрасил черный цвет одежд Малиновым…
А была ли девочка на картине? На следующий день Аня долго стояла перед автопортретом Лонгина-старшего, вглядываясь в серое пятно с правой стороны полотна. В детстве она умела, вот также вглядываясь долго-долго в один предмет, увидеть невозможное. Нарисованная птица взмахивала крылом, тяжелый диван подползал к ней, как дрессированный, занавеска приподнималась, и появлялся сказочный принц с пером в берете и при шпаге. Но серая краска не стала прозрачной, не стекла вниз, Офелия не появилась.

Последние дни она почти не спала. Перебирая, как четки, одни и те же мысли, глядя в потолок, она вдруг начинала что-то доказывать Иерониму, била в ухмыляющееся лицо Вилена Сергеевича, стараясь разбить его в кровь, но не находя для этого сил, отстранялась от мягкого, пушистого прикосновения мачехи Тамары и… тут же просыпалась. Смотрела на часы. Проходило не больше пяти минут.

Может, и тогда она видела сон, а потом произошел какой-то сбой, накладка. Она звонила Корнилову уже наяву, выбежала вчера вечером на реальную улицу, пила с ним настоящую водку. Ее страхи, ужасы были подделкой, путаницей, смещением. В конце концов, у нее сдали нервы. Ростомянц говорит, что нервные клетки восстанавливаются. Хотя зачем они ей нужны?

Хорошо еще, что в ванне она не увидела зарезанного Жан-Поля Марата… Мысль о ванне показалась ей удачной, особенно с обильной пеной, а в ее нынешнем положении с каким-нибудь успокаивающим концентратом. Спальня, кухня и ванная комната были ее территориями. Здесь кисточка для бритья чувствовала себя неуютно. Зато царствовали сверкающие флаконы, баночки, бутылочки с сухим, твердым, жидким, пенистым, но в любом случае — благоухающим содержимым. Аня включила кран, но шум воды не успел заглушить телефонный звонок.

— Анечка, детка, как ты поживаешь? — в трубке раздался бесстрастный, размеренный голос мачехи Тамары, но, как ни странно, Аня ему обрадовалась. — Почему не звонишь, не заходишь? Я давно хочу реформировать наши с тобой отношения. Глупости, которые иногда позволяет в отношении меня Иероним, это одно… Впрочем, не будем об этом. По-моему, у нас с тобой сейчас общее горе, а значит, мы должны быть вместе, держаться друг за дружку. Я только что от следователя. Ростомянц прав. Он слабоват, хотя и довольно обаятельный мужчина. Следователь говорит, что тебе нелегко. Какие-то нервные срывы, видения… Ты думаешь, я позволю тебе так запросто пропасть? Хорошо же ты обо мне думаешь. Тебе надо на несколько дней позабыть о муже и вспомнить о себе. Короче, я забираю тебя на неделю. Есть прекрасный санаторий на берегу Финского залива, среди сосен, камней и этих… Все как ты любишь! Там работает мой бывший поклонник. Хотя почему бывший? Ну, как?..

Ане показалось, что щелкнула входная дверь. Она попросила Тамару минутку подождать и побежала в прихожую. Замки были в порядке. А не забыла ли она выключить воду в ванной? Так и есть! Не только не закрыла кран, но еще и машинально заткнула ванну пробкой. Воды было почти до краев. Все это пустяки, не успевшие перерасти в сантехническую аварию. Это можно было пережить, потому что это было объяснимо. Необъяснимо было другое…

В ванне плавала, держась на поверхности только за счет раздувшегося платья, ее любимая кукла Гаврош. Словно под тяжестью Аниного взгляда, она вдруг повернулась набок и стала медленно тонуть.



Но долго это длиться не могло,
И вымокшее платье потащило
Ее от песен старины на дно,
В муть смерти…



Строчки сами вспомнились. Значит, и они были, и бледная Офелия на картине существовала? Как живого человека, Аня поспешно вырвала тонущую куклу из воды, прижала ее к себе, не замечая, что намокает ее халат и вода капает на пол.

В трубке еще была Тамара.

— Что с тобой, Анечка? Тебе плохо, страшно? Бедная девочка! Но не тебе одной страшно. Представь себе, я тоже боюсь. Следователь намекает, что убил не Иероним. Возможно, настоящий убийца находится на свободе. Поэтому я одна из дома не выхожу. Я наняла себе охранника. Безумно дорого, но спокойно. Нет, ты мне решительно не нравишься. Я все говорю, говорю, а ты молчишь. В общем, так. Я сейчас созваниваюсь с доктором Астровым… шучу!.. с доктором Розовым, договариваюсь обо всем и тут же еду за тобой. Много с собой не набирай. Только немного одежды, и все. Без всяких возражений, падчерица! Слушайся злую мачеху!..

А может, Тамара права? Пора сменить обстановку? Настало время давиться по утрам овсянкой на воде? Присоединить к конечностям электроды и почувствовать себя трансформаторной подстанцией? Или испробовать на себе удивительное стимулирующее средство, когда из вены берут кровь, а потом вкалывают ее обратно самому донору пониже спины?..

Даже музыкальный звонок прозвучал чересчур резко. Аня заглянула в глазок, ожидая увидеть мачеху Тамару. Но вместо нее на лестничной площадке стоял плечистый парень, постриженный еще короче Корнилова. Китайский глазок вообще-то искажал внешность, поэтому об оттопыренных ушах и узких глазах можно было говорить только предварительно.

— Кто там? — спросила Аня через дверь.

— Китайский император, — ответил незнакомец, приложил к ладони кулак и легонько поклонился.

— Володя, брось валять дурака, — из-за широкой спины парня показалась Тамара. — Анечка, открывай. Свои…

Мачеха Тамара заметно преобразилась. Она отказалась от своего традиционного узла волос на затылке и сделала себе лихой начес с косой челкой. Хотя она была в строгом деловом костюме, как показалось Ане, юбка ее стала короче. Все это ей шло, и Аня сказала Тамаре об этом. Но главное новшество в облике Тамары заключалось в постоянном наличии за ее правым плечом охранника.

Китайский глазок отразил его внешность вполне правдиво, наверное, приняв охранника за земляка. Действительно, разрезом глаз, манерой улыбаться и говорить Володя напоминал китайца, если бы не высокий рост и широкие плечи.

Тамара, не дав Ане опомниться, заключила ее в объятья, прижала к еще высокой груди и запричитала, наглаживая ее сильной рукой пианистки по затылку.

— Бедная моя девочка, несчастный ребенок, брошенный всеми котеночек… За что же такие несчастья свалились на такую масенькую головку, на эти худенькие плечики? Куда дальше-то худеть, Снегурочка? Дальше уже будет лужица растаявшего снега! Я, как всегда, успела вовремя. Что бы вы делали без вашей нелюбимой мачехи? Ну, что молчишь? Не рада мне, как обычно?

— Неправда, Тамара Леонидовна, — замотала Аня головой. — Напротив, я вам очень рада. Даже хотела вам позвонить, поговорить.

— Даже хотела мне позвонить? — переспросила Тамара. — Значит, точно дела твои плохи. Еще и очень рада! «Скорую» надо вызывать… Как твои видения? Призрак отца Гамлета не появлялся?

— Призрака вроде не было, а вот кукла моя неизвестно почему оказалась в ванне.

— Не беда, что кукла оказалась неизвестно где. Вещи на то и существуют, чтобы их терять, забрасывать неизвестно куда, а потом находить в самых неожиданных местах. Беда, что тебя это так беспокоит. Моя девочка еще в куколки играет… Ты говоришь, тебе понравилась моя новая прическа? Бери пример с меня. Мне сейчас тоже несладко — одна смерть идет за другой — но я держусь, стараюсь выглядеть на все сто. Настоящая женщина так должна снимать стрессы, выходить из депрессий — нравиться мужчинам, производить впечатление. Что ты все косишься на моего телохранителя? Я уже к нему привыкла, как к дамской сумочке. Кстати, если ты будешь упираться, Володя завернет тебя в ковер, как Клео-патру, и мы тебя увезем насильно. Не думай, Анечка, что я шучу. Я за тебя отвечаю и перед Иеронимом, и перед твоими родителями, и перед Василием Ивановичем. Да-да, перед Лонгиным-старшим, вернее, его памятью…

Последнее время мачеха много суетилась.

И на выставке, и сейчас. Но Аню это не раздражало. Даже если Тамара лицемерила и врала, от ее болтовни Ане было все-таки немного полегче. Не зря же когда-то на похороны приглашали плакальщиц. Все знали, что они врут, лицедействуют, но от их громкого надрыва человеческое горе вроде отступало, каким-то образом обманывалось. Может, оно глупое, это горе, или доверчивое?

Вот и Аня, хотя ни секунды не сомневалась в лицемерии мачехи Тамары, была ей действительна рада и благодарна даже за неискренние слова и жесты. Говорят, любовь зла, полюбишь и козла. Но одиночество и тоска тоже не особенно добры. С ними вполне можно было и мачеху Тамару полюбить.

А та, почувствовав Анину слабину, трещала без умолку, что тоже было на нее не похоже. Обычно она была экономнее в словах, стараясь затачивать их поострее и пускать точно в цель. Сейчас она болтала языком, как деревенская дурочка.

— Куда ты хватаешь сумку? А Володя на что? Сохрани стройную женственную фигуру при помощи телохранителя. Как только муж позволял тебе таскаться с тяжелыми кошелками? Ты меня прости, Анечка, но только за это его надо посадить на пару недель в «Кресты»…

Как больную или беременную, Аню бережно усадили в лиловый «вольво». Сбоку к ней на заднее сиденье подсела мачеха Тамара. Прямо перед собой Аня видела стриженый затылок и оттопыренные уши телохранителя Володи. Правое было странной формы, словно его пожевало огромное травоядное и выплюнуло назад. Аня никогда не видела переломанные борцовские уши.

Мачеха проследила Анин взгляд.