— А тогда, в ресторане, тоже была делегация?
— Тогда меня упросила Анджелка. Ей не хотелось ужинать наедине со своим Козловым.
— То есть с Баданом?
— Какая разница? С козлом, одним словом… «Мальборо» хочешь?
— Где ты работаешь? — жестко спросил он.
Таня прищурила один глаз, щелкнула замком сумочки и извлекла вишневого цвета корочки с золотым гербом.
— Не знаю, обязана ли я отвечать на твой вопрос, но отвечу, потому что тоже люблю во всем ясность. Смотри.
Она вложила ему в руку раскрытое удостоверение.
«Министерство культуры РСФСР. Ленинградское областное управление. Захаржевская Татьяна Всеволодовна. Старший референт». Ее фотография. Внушительная подпись. Печать.
— Но… но ты же еще студентка.
— Совмещаю. Я не из ленивых.
Его тоскующую лень, —
— Прости меня… Дай-ка сигарету.
Была наука страсти нежной...
Они курили и молчали. Для него это было молчание покоя, почти коматозного. Отток адреналина. Он смотрел на нее и понимал, почему молчит она — просто потому, что выдалась минутка, когда можно обойтись без слов.
Бабник шляется где попало: актрисы, случайные попутчицы, массажистки — в соответствии с похабной поговоркой годится всё, что шевелится, даже жёны друзей. Онегина ничто не останавливало, никаких моральных преград он не знал.
«Если она может так молчать со мной, значит…» Дали звонок. Таня выбросила окурок и обернулась к Павлу.
Но вы, блаженные мужья,
— Пошли досматривать шедевр?
Конечно, если бы в ложе рядом с нею… и потом, после спектакля… Но там у нее — работа, и мешать нельзя.
— Нет, — сказал он, — не хочется. Позвони мне завтра.
С ним оставались вы друзья.
— Послезавтра, — уточнила она и вздохнула. — Я бы тоже ушла, но…
Ух ты! А ведь это значит, что и он продолжал «дружить» с теми, кому наставил рога. Милый друг...
— Понимаю, — сказал он. — Послезавтра. Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе.
Ну и просто девки — без интриг, без проблем:
Когда Павел в первый раз «покрутил» на своей аппаратуре алмазики из коллекции Малыхина, он решил, что технику просто зашкалило. Такое случается. Он все проверил, на всякий случай повторил замеры на других приборах. Нет. Еще при первом взгляде на эти камешки интуиция подсказала ему, что тут возможно что-то интересное, но чтобы такое!
И вы, красотки молодые,
Которых позднею порой
Это могло означать… Что? Новую эру в электронике? Устройство размером с мизинец, начиненное «алмазными» микросхемами, вместо сотни пирамид Хеопса, носящих ныне название ВЦ? Третью промышленную революцию?
Уносят дрожки удалые
Спокойствие, только спокойствие, как говорил Карлсон. Пик, у подножья которого он оказался, выше Эвереста, и вершина его теряется в заоблачных высях. И каждый шаг наверх может оказаться последним. Значит, по крайней мере первые шагов пятьдесят — по поверхности, что уже видна отсюда, — надо просчитать с точностью до миллиметра.
По петербургской мостовой
Это, извините, проститутки, девушки по вызову. Приличные барышни по ночам в дрожках не шлялись.
Точнейший химический анализ — раз. Детальнейшая характеристика месторождения — два. Параметры работы в электроцепи, схемы и компоненты — три. Воздействие сред, особенно низкотемпературных — четыре. Пять. Шесть. Семь.
Как он умел вдовы смиренной
И каждое из этих «раз-два-три» развернет свой веер «раз-два-три», а те «раз-два-три» дадут обильные побеги «а-б-в» и так далее. Сад двоящихся дорожек. Или десятерящихся?
Привлечь благочестивый взор
Как говорят американцы: «One thing at a time».
И с нею скромный и смятенный
Начать, краснея, разговор...
Все по порядку. Сначала химия. Потом — пробить командировочку на Памир. Действуй, Чернов!
Как он умел с любою дамой
За ночь южный ветерок разогнал дождевые тучи, и в лужах весело поблескивало утреннее солнышко. Павел встал, потянулся, посмотрел на часы. Половина седьмого. Душ, завтрак, а вместо пробежки — пройтись до института быстрым шагом, и скорей в лабораторию…
О платонизме рассуждать
Он допивал кофе, когда на кухню выплыла непричесанная Лидия Тарасовна в полосатом халате и с вечной «беломориной» в зубах. Как всегда, при виде матери настроение у Павла упало на несколько градусов.
И в куклы с дурочкой играть,
— С добрым утром, ма, — сказал он подчеркнуто весело. — Кофеек на плите. Не курила б ты натощак.
И вдруг нежданной эпиграммой
Лидия Тарасовна смерила сына привычным холодно-обиженным взором и произнесла сипло:
Её смутить и наконец
— Поздравляю, сынок. — Тон у нее был такой, что Павел внутренне съежился, ожидая продолжения типа: «Растили тебя, кормили-одевали, здоровье положили, а ты…»
Сорвать торжественный венец.
— Что случилось, ма?
Убедились? От благочестивой матроны до глуповатой нимфетки, которая ещё в куклы играет. Он профессионал, он по науке заставил Таню томиться двое суток. А Пушкин...
— И ты еще спрашиваешь?
«У всех дети как дети, а ты… — мысленно продолжил Павел. — Опять ария на тему «Мысли только о работе, а на дом родной забил?» Больше вроде упрекнуть не в чем. Хотя когда ее это останавливало?»
Ведь это он нарочно придумал такое высокопарное и приторное изысканно-пошлое жеманное — из куртуазных романов или восточных сладостей «Тысячи и одной ночи»: «И халиф убедился, что она несверлёная жемчужина и необъезженная другим кобылица, и вошёл к ней, и сорвал торжественный венец!» И сразу, в следующей строфе, дабы вернуть читателя к человеческой речи, — сравнение максимально простецкое, буквально с неба на землю:
— Ты со своими камнями совсем утратил нормальные жизненные мерки… — изрекла она.
«Начинается».
Так резвый баловень служанки
— …и нормальные человеческие свойства.
«Приехали».
Анбара страж усатый кот
— Ты даже спрашиваешь меня, с чем я тебя поздравляю. Хотя кому, как не тебе… Ты хоть знаешь, какое сегодня число?
За мышью крадется с лежанки
— Ну, десятое.
Протянется, идёт, идёт
— Не «ну, десятое», а десятое апреля.
Полузажмурясь, подступает
— И что? — Он еще произносил этот вопрос, а ответ уже пришел сам собой. Господи! Сегодня же его собственный день рождения! Двадцать пять лет. Четвертак разменял. Однако… Да, так поздравить может только родная мать…
Свернётся в ком, хвостом играет
— Вспомнил наконец? И какие же у тебя на сегодня планы?
Расширит когти хитрых лап
— Вообще-то я в институт собирался, поработать надо. А вечерком приду, посидим, отметим…
И вдруг бедняжку цап-царап...
— А в институт для чего? Замок целовать?
«Торжественный венец» и «цап-царап» — вот это снижение! Потом почему-то эту строфу выбросил. Передумал сравнивать Онегина с котом? Но расставаться с таким эротичным зверем не хотелось. И хитрая лапа, держа в когтях гусиное перо, перетащила котяру на соседний лист, где параллельно сочинялся «Граф Нулин».
— Зачем замок?
Так иногда лукавый кот,
— Затем, что сегодня воскресенье. Нет, ты положительно моральный урод.
Жеманный баловень служанки,
— Положительно моральный — уже не так плохо.
За мышью крадется с лежанки:
— Не издевайся над матерью! Конечно, никого из друзей ты не пригласил. Откуда у такого друзья? И те, что были, давно поразбежались. Может быть, удосужишься позвать хотя бы ту девушку, что заезжала за тобой на автомобиле? Как ее… Таня. Она производит неплохое впечатление.
Украдкой, медленно идёт,
Полузажмурясь подступает,
«Ого! И не припомню, чтобы она о ком-нибудь так лестно отзывалась. Тем более за глаза».
Свернётся в ком, хвостом играет,
— Боюсь, что она не сможет. Она очень занятой человек.
Разинет когти хитрых лап
И вдруг бедняжку цап-царап.
— Ну, как знаешь. Только потом, когда на старости лет останешься совсем один, пеняй на себя. — Она выразительно посмотрела на сына и продолжила совсем другим тоном: — Отец на сегодня заказал проднабор. Подвезут к трем. До шести делай что хочешь, но в шесть ноль-ноль чтобы был за столом.
Заметьте ещё, как прочно срослась служанка с лежанкой... Дети в школе — в третьем классе! — учат эротическое стихотворение:
Она отправилась, а Павел налил себе еще кофе, выпил, быстренько переоделся в уличное и вышел из дому. Институт закрыт — что же, он просто прогуляется, приведет в порядок мысли и чувства, а часиков в девять непременно позвонит Аде. Вдруг Таня все же сумеет выбраться? Чем черт не шутит?
Мороз и солнце; день чудесный!
Свершилось чудо — Таня оказалась не только дома, но и свободна. Ровно в назначенный час она явилась в неброском, но элегантном и дорогом светло-сером костюме-тройке с плиссированной юбочкой до колен. Образ молодой и преуспевающей бизнес-дамы из какого-нибудь американского фильма. Посмотрев на нее, Павел тихо охнул и помчался переодеваться в выходной костюм.
Ещё ты дремлешь, друг прелестный —
Пора, красавица, проснись...
Танин подарок, который она вручила Павлу пройдя в его комнату, был удивительно созвучен тому облику, который она приняла сегодня: массивные серебряные запонки, булавка для галстука и черная с серебром авторучка — подарочный гарнитур от Кельвина Кляйна из Нью-Йорка в добротном футляре тисненой кожи.
Парижские моды 1820-х.
— Ты сошла с ума, — сказал Павел, целуя ее в щеку и ошалевая от аромата духов. — Это подарок для миллионера.
Учителя обманывают детей: мол, это «картины зимнего пейзажа», и сами в это верят. Но там написано, как поэт всю ночь нежился с красавицей, которая никак не может проснуться, а он её уговаривает:
— Если бы мир был устроен как следует, мы оба были бы трижды миллионерами. Не запрещай мне исправлять ошибки мироздания.
Открой сомкнуты негой взоры!
— Ну погоди же. Не ты одна имеешь на это право. На твой день рождения…
Негой, а не сном! Третьеклассников я не трогал, а у восьмиклассников спросил: что значит «сомкнуты негой»? Одна барышня предположила, что это негр. Другая с сомнением в голосе сказала: «Снег?». Я промолчал, хоть и ужаснулся. У одной в воображении на голове красавицы лежал негр, у другой — снег (очевидно, на оледеневшем трупе). Не выдумываю. Есть видеозапись урока.
— Ты опоздал, радость моя. Он был ровно неделю назад.
Ляжет Пушкин на лежанку и зовёт к себе служанку... В «пейзажных стихах» есть и такая строчка:
— И ты ничего мне не сказала? — с упреком спросил он.
Приятно думать у лежанки!
— Я его не отмечаю с десятого класса.
Мадам! (особенно, если вы учительница русского языка и литературы) — мадам, что значит «думать у»? «Приятно думать о» — понятно: о бутылке, о прогулке, о котлетке, о нимфетке, о конфетке. «Приятно думать в» — в поезде, в санях, во саду ли, в огороде... Над — над морем, над обрывом, над гипотезой... На — на печке, на лавочке, на пляже, на диване...
— Почему?
Приятно думать на лежанке! Конечно, на! А если Пушкин написал «у лежанки» — значит, она кем-то занята. Ну не кучером же Агафоном! Обоняние не даст поэту приятно думать у — то есть возле лежанки с кучером. Значит, на лежанке возлежит что-то приятное.
— Не люблю считать годы. Да и некогда.
— Что же, дети, там лежит, приятное для Пушкина? Это, дети, вам домашнее задание.
— Тогда… тогда позволь мне сделать мой подарок сегодня!
Вот вам, мадам, план урока о предлогах; урока, который ваши ученики не забудут никогда и будут думать у лежанки, у кушетки, у тахты и просто на кровати, с лежащим на ней одушевлённым предметом. О чём? — О существительном одушевлённом или неодушевлённом, о глаголе в будущем времени или в прошедшем (ибо в настоящем думать некогда); возле до или возле после... — — Устали от русского языка? Вернёмся к герою.
Он рванулся к своему столу и достал из верхнего ящика тряпичный мешочек, в котором лежал самый крупный из малыхинских алмазов — единственный, который Павел не стал использовать для опытов. Он дрожащими пальцами развязал шнурки и вытряхнул камень Тане на ладонь.
Уточним: бабник и развратник — не синонимы. Развратника привлекают девственницы. Онегин и тут не промахивался.
— Какой интересный! — сказала Таня. — Что это?
— Вся моя жизнь, — серьезно ответил Павел.
Как он умел казаться новым,
— Как в кощеевом ларце, в хрустальном яйце?
— В некотором роде.
Шутя невинность изумлять,
— Спасибо. Выходит, теперь твоя жизнь принадлежит мне? — Таня положила камень обратно в мешочек и завязала шнурки. — Отвернись на секундочку, — сказала она Павлу.
— Все, — через несколько мгновений сказала она. Павел повернулся. Она застегивала верхнюю пуговицу на блузке. — Буду носить у сердца. — Павел шагнул к ней, крепко обнял, прижался губами к ее губам.
Пугать отчаяньем готовым,
Ее губы ответили — сильно, страстно, требовательно. Она прильнула к нему всем телом, и мир поплыл у него перед глазами.
— Таня… Таня… — шептал он.
Приятной лестью забавлять,
— Потом, милый, после. — Она сделала шаг назад, уходя из его объятий. — Посмотри, я не очень растрепанная?
— Нет.
Ловить минуту умиленья,
— Теперь три глубоких вдоха — и пошли к твоим. Неудобно, ждут ведь виновника торжества.
Невинных лет предубежденья
И они прошли в гостиную, где был накрыт праздничный стол. Таня оказалась единственной гостьей, и постепенно внимание всей семьи переключилось на нее, как на единственного свежего человека. Она держалась непринужденно, остроумно и почтительно отвечала на вопросы, которые задавала преимущественно Лидия Тарасовна, сама рассказала несколько интересных историй и вскоре прочно взяла в руки все нити застольной беседы. Таня не отказалась от пары бокалов сухого вина — сегодня она приехала на метро.
Умом и страстью побеждать,
Лидия Тарасовна была очарована ею. Дмитрий Дормидонтович, посидевший с семьей полчасика, а потом удалившийся к себе в кабинет, своего впечатления особо не выказал, но Павел понял, что впечатление это вполне благоприятно. Елка, мрачноватая поначалу, постепенно отошла и активно включилась в дамский диалог матери и Тани. Павел чувствовал, что сестра благодарна Тане за ее появление — Лидия Тарасовна (между собой, а то и при отце, Павел и Елка никогда не называли ее «мамой», а только «мадам» или «оне») все торжества в узком семейном кругу превращала в сущий ад, но при гостях преображалась волшебным образом, особенно если гости эти ей чем-то приглянулись.
Невольной ласки ожидать,
Павел провожал ее до метро самым кружным путем. Постоял с ней возле станции. Невзирая на ее возражения, спустился и поехал вместе с Таней. Выйдя, довел ее до самого дома…
— Извини, — сказала она, — я не могу пригласить тебя к себе. Уже поздно.
Молить и требовать признанья,
— Конечно, — сказал он. — Я, наверное, и не стал бы подниматься. Это было бы… неправильно.
— Ты прав.
Подслушать сердца первый звук,
Она поцеловала его в губы и легонько оттолкнула от себя.
Преследовать любовь, и вдруг
— Иди же… Стой. В метро уже не успеешь. У тебя есть на такси?
Добиться тайного свиданья...
— Есть.
— Правда?
И после ей наедине
— Да. Я хочу видеть тебя. Завтра. Каждый день.
— Завтра я не могу.
Давать уроки в тишине!
— Когда же?
Уроки? Оказывается, такое скучное школьное слово можно сделать распутным. Это даже не учебник, это энциклопедия растлителя, раздел «Дефлорация». Вот что ждало Татьяну. Вот уж ангел-хранитель. Кстати, не надо, пожалуйста, морщить нос — никакого перекоса у нас тут нет. Всё детство, учёба и прочая биография героя уместились в семь строф, а на его амурные проделки Пушкин потратил втрое больше. Герой романа (да и Автор*) о целомудрии и правдивости знал не больше, чем обезьяна о симфонии...
— Пока не знаю. Я позвоню тебе.
Конечно, ни на какое такси у Павла не было, — забыл кошелек, а в карманах бренчала только мелочь, — и он пошел пешком через весь ночной город и добрел к себе на Черную Речку только под утро. Спать он не ложился вовсе и уже к восьми утра был в институте — бодрый, свежий, счастливый, готовый к трудам.
* Всюду в работе Немой Онегин «Автор» с прописной — Пушкин. Все остальные «авторы» — с маленькой.
Она не позвонила. Ни завтра, ни через день, ни через неделю. Он, должно быть, совсем надоел Аде своими звонками. Апрель был ужасен, и Павел спасался только работой, стараясь как можно меньше бывать дома. На первомайские праздники он уехал в Солнечное и заперся там на даче, обложившись расчетами и выкладками. Точно так же он поступил и на День Победы. К исходу мая он почти перестал возвращаться в город, благо дела уже не требовали постоянного его присутствия. Ада позвонила ему прямо на дачу.
Среди этих похождений — случайные странные строки Первой главы:
— Павел, здравствуйте, я звоню по поручению Тани. Она просила извиниться перед вами. У нее была срочная дальняя командировка, и она там заболела…
Кто жил и мыслил, тот не может
— Что, что с ней? Скажите!
В душе не презирать людей;
— Нет, не волнуйтесь, теперь уже все в порядке. Только из-за болезни она задержалась, смогла прилететь только на полдня и снова уехала.
— Куда? Надолго?
Кто чувствовал, того тревожит
— За границу. До конца июня. Понимаете, это ее первая заграничная поездка…
Павел застонал.
Призрак невозвратимых дней:
— Вы… вы ей передайте… Впрочем, нет, не надо, я сам ей напишу.
— Напишете?
Тому уж нет очарований,
— Да. Я скоро улетаю. В экспедицию на Памир.
— Надо же! Ну счастливого вам пути и счастливого возвращения. Мы обе будем ждать вас.
Того змия воспоминаний,
— Спасибо.
Того раскаянье грызёт...
Павел повесил трубку.
С цинизма, с презрения к людям, вдруг — в раскаяние? Шёл в бордель, а постучался в монастырь; ошибся дверью; теперь сказали бы «занесло на повороте». Ничего, сразу вырулил на торную дорогу.
IV
Абсолютно все читатели и читательницы понимали наглую шутку:
На ранчо все шло тихо-мирно, своим чередом. Но в конце апреля появился гость, которому суждено было стать последним для Тани.
О вы, почтенные супруги.
Вам предложу свои услуги;
Это был высокий, толстый, седой и очень вальяжный грузин лет шестидесяти. Он прибыл в отсутствие Шерова, которого на ранчо ожидали со дня на день. Получив предварительные указания от хозяина, Джабраил распорядился принять гостя по высшему разряду.
Прошу мою заметить речь:
Гость привез с собой бочонок великолепного полусладкого вина и несколько бутылок коньяка с рельефным позолоченным профилем Шота Руставели. Этот двадцатипятилетней выдержки коньяк прославился тем, что никто и никогда не видел его на прилавках какого бы то ни было советского магазина.
Я вас хочу предостеречь.
Тане он велел называть его «дядей Афто», от похода в Эрмитаж и театры отказался, альбом с девочками просмотрел с интересом, но от их услуг тоже отказался, зато с удовольствием прогулялся с Таней по островам, подернутым первой нежной зеленью. Обедал и ужинал он на ранчо.
На второй вечер, когда они остались в гостиной одни, он накрыл руку Тани своей большой волосатой ладонью и выразительно посмотрел в глаза. Таня приготовилась дать вежливый отпор, но по интонациям дяди Афто поняла, что дело тут совсем в другом.
Вы также, маменьки, построже
— Знаешь, дэвочка, — сказал он. — Моя дочь Нино вышла замуж за мингрела, рыжего, как пламя, и подарила мне внучку Кэтэван, по-русски Катя. Ты, дэвочка, очень похожа на мою Катю. Когда я тебя увидел здесь, мое старое сердце заныло. Я не понимаю, объясни мне, ты — жена Вадима?
— Нет.
За дочерьми смотрите вслед:
— Ты любишь его?
— Нет. Я у него работаю.
Держите прямо свой лорнет!
— Извини, но разве это работа для хорошей девушки? Тебе нужно найти порядочного, надежного человека, выйти за него замуж и подарить ему много красивых и умных детей…
Не то... не то, избави боже!
В голосе дяди Афто была какая-то магическая сила, которой Таня не могла противостоять; у нее язык не поворачивался сказать этому старому прохвосту, что это не его ума дело.
Я это потому пишу,
— У меня есть жених, — тихо сказала она. — Это очень хороший человек.
Что уж давно я не грешу.
— Если он хороший человек, зачем он мирится, что ты здесь? Зачем не заберет тебя?
Грешит, значит, Онегин, а Пушкин, напротив, предостерегает, ибо сам давно не грешит. Пушкину 24. «Давно» — это сколько? Месяц? Неделя? Полчаса? Вся Россия знала про его похождения.
— Он не знает, что я здесь работаю. И вообще, дядя Афто, я не понимаю, чем так плоха моя работа. Я то же самое делала на каникулах в «Интуристе», а когда получу диплом, наверное, уйду туда совсем. Уверяю вас, я не ложусь под гостей — это в мои обязанности не входит…
— Мне жалко тебя, дэвочка.
...Не досадуйте на количество цитат. Возможно, вы никогда их не читали или никогда не читали внимательно; прошли в школе «Онегин — образ лишнего человека» и забыли этот бред. На кой он нужен, лишний человек? Что такое лишний? Как это лишний, если 200 лет читают, учат, комментируют, в театрах ставят...
Читатели тогдашние не скучали, про лишнего человека не слыхали, переписывали от руки (это вам не ctrl+с), знали наизусть. Тем более что это была сногсшибательная новинка, нечто неслыханное.
Таня обозлилась — как смеет этот жирный ворюга жалеть ее! — но виду не подала. Дядя Афто с грустью посмотрел на нее и переменил тему разговора. Он так интересно рассказывал про старый Тбилиси, что Таня уже через две минуты совершенно забыла про свою злость.
Современный читатель не видит бешеного эротизма в «Онегине», хотя виноват в этой слепоте именно эротизм общества, тупой, обыденный; вездесущая надоевшая грязная слякоть.
После горячей воды тёплая кажется холодной, а после ледяной — тёплая кажется кипятком. Эти школьные опыты общеизвестны. Мы остро чувствуем контраст. После селёдки кажется, будто суп недосолен.
Утром, когда дядя Афто еще спал, Джабраил задал Тане особенно крепкий душ Шарко и уже на самом исходе процедуры сказал:
Современный читатель, ошпаренный телевизионным обсуждением оргазмов, гей-свадеб и педофилии, читает «Онегина» как пресное — ни соли, ни перца. Всё там есть — это у нас вкус отшибло.
— Сегодня в город не едешь. Хозяин звонил — он ждет вас с Афто на пикник, часам к двенадцати. Повезешь его к озеру, сразу за озером свернешь налево, на проселок, проедешь километра два. Я там буду ждать.
Современный человек, который всюду видит голых баб — на пляжах, в журналах, в кино и в метро, — не понимает, как Дон Жуана может привлечь женская пятка (всё, что тот успел увидеть у Донны Анны).
ДОН ГУАН
— Почему не едешь с нами?
Чуть узенькую пятку я заметил.
— Я пораньше поеду. Шашлык готовить надо.
ЛЕПОРЕЛЛО
Утро было теплое, ясное, с обещанием погожего, почти летнего дня. Таня с удовольствием попила кофейку и позволила себе побездельничать в ожидании пробуждения дяди Афто. Шеров время от времени устраивал такие «завтраки на траве», подбирая какое-нибудь живописное местечко. Там всегда бывало весело, а шашлыков, равных тем, которые на таких пикниках мастерил Джабраил, вероятно, не существовало в природе.
У вас воображенье
Дядя Афто проснулся не в очень хорошем настроении — ломило спину, давала о себе знать много испытавшая печень. Но, глядя на розовое, оживленное лицо Тани, слушая ее веселый голос, рассказывающий об ожидающих их умопомрачительных шашлыках на лоне весенней природы, и сам постепенно приободрился, помолодел и принялся рассказывать о традициях шашлычного стола. Он продолжал рассказ и сидя рядом с Таней в желтых «Жигулях».
В минуту дорисует остальное;
Промчавшись по шоссе, они сразу за озером свернули на глухой проселок. Проехав по ухабам километра три, Таня с облегчением увидела на обочине темную фигуру Джабраила.
Вам всё равно, с чего бы ни начать,
— Вот и Джаба, — сказала она дяде Афто. — Дальше, наверное, пойдем пешком.
С бровей ли, с ног ли.
Она притормозила возле неподвижного Джабраила. Дядя Афто не по годам проворно выбрался из машины, обошел ее спереди и, повернувшись к Джабраилу спиной, галантно нагнулся перед Таниной дверцей, намереваясь распахнуть. Она не успела даже взяться за ручку — в секунду лицо дяди Афто страшно перекосилось, побагровело, руки его стремительно взметнулись к горлу, он выгнулся, отпустив дверцу и отступив на шаг от машины.
Всё равно, сверху или снизу (с головы или с пятки) начать мысленное движение к нужному месту. Воображение «в минуту дорисует остальное». Что остальное? Вам всё равно, а у читателей Пушкина краснели ланиты.
Этот стоп-кадр будет стоять перед глазами Тани до конца дней. Дядя Афто, в последнюю секунду спинным мозгом почувствовавший опасность и успевший-таки просунуть пальцы под велосипедную цепь, которую накинул ему на шею Джабраил. Сведенное судорогой предельного усилия лицо Джабраила. Мужчины стояли совершенно неподвижно, вжимаясь в землю ногами, чтобы не потерять равновесия. Вся сила рук Джабраила шла на то, чтобы сжимать цепь, а Афто не мог вытащить из-под цепи руки, иначе тут же был бы задушен. Глаза обоих выкатывались из. орбит.
...Почему не печатал сразу? Ведь каждая глава «Онегина» — это были верные и немалые деньги. Почему и первую, и последующие, и даже последнюю главу печатал спустя 2–3 года после написания? Его собственноручные (по почте) объяснения — по любому поводу — не всегда искренни. Иногда в письме другу он нарочно сообщает о чём-то в расчёте, что письмо будет вскрыто, прочтено и доложено кому следует. Объяснения Пушкина — часто отговорки. В чём настоящая причина (причины), можем лишь догадываться, и, может быть, они именно личные: опасение — как прочтут любовницы, родители любовниц, мужья любовниц.
Слабо понимая происходящее, она дернула за ручку, чтобы бежать от этих застывших лиц. Потыкала, всхлипывая, открыть не сумела. Обмякла в полной безысходности от того, что деваться некуда. Она почти явственно услышала в голове негромкий щелчок — и тело перестало подчиняться парализованному разуму, перешло в автономный режим. Таня нашарила под водительским сиденьем монтировку, переползла к незащелкнутой правой дверце, по следам дяди Афто обошла капот и обрушила монтировку на голову старика.
Гори все синим пламенем. Он рухнул, будто подкошенный. Джабраил на мгновение выпустил цепь, чтобы не упасть рядом с Афто, пошевелил занемевшими пальцами, наклонился и уже беспрепятственно сдавил цепью шею Афто. Тот дернулся и замер. Лицо его мгновенно почернело, изо рта вывалился толстый язык.
Вообразите, с каким ужасом читали маменьки «науку страсти нежной», с каким отчаяньем совращённые vierge читали, как «наедине давать уроки в тишине». И каждая, читая, убеждалась, что она не первая и не последняя... С какой злобой отцы и мужья... при тех-то нравах! Прочитав первую главу, десятки семейств затрепетали в ожидании второй. Она появилась через полтора года. Вот это нервотрёпка!
Джабраил отпустил цепь, выпрямился, посмотрел на лежащего Афто, снова нагнулся и, ухватив труп под плечи, стащил с проселка.
V. ЦЕНЗУРА
— За ноги бери, — прохрипел он, обращаясь к Тане, которая замерла с монтировкой в руках. — Яма близко.
Мы понятия не имеем, что такое цензура.
Таня, двигаясь как робот, подошла и взялась за лодыжки Афто.
Пушкин поначалу был уверен, что «Онегина» не пропустят.
Вдвоем они оттащили покойника метров на пятнадцать в лес, к свежевыкопанной яме, у края которой торчали из кучи земли две короткие саперные лопатки. Они сбросили Афто в эту яму.
Пушкин — А.А.Бестужеву
— Помогай, — сказал Джабраил, взявшись за лопатку. — Быстро надо.
8 февраля 1824. Одесса
Но она не могла. Едва успев добежать до кустов, она грохнулась на колени, зажимая рот от подступившей рвоты. В голове металось: «Не тварь дрожащая, а право имею!» и еще почему-то: «Зачет, зачет…»
Об моей поэме нечего и думать — если когда-нибудь она и будет напечатана, то верно не в Москве и не в Петербурге.(Предполагал печатать за границей.)
Когда вернулась, вскопанный участок ничем не отличался от окружающей земли, не успевшей просохнуть после зимы. Танины джинсы и высокие замшевые ботинки, лицо и руки были перепачканы землей и блевотиной.
Пушкин — П.А.Вяземскому
— Иди, — сказал Джабраил. — Оботрись какой-нибудь тряпкой в машине и поезжай. Я следы уберу.
Начало апреля 1824. Одесса
Таня безмолвно вышла к проселку, села в машину и поехала на ранчо… Оставив машину возле ворот, она ворвалась в дом, чуть не сбив с ног открывшую ей дверь Женщину, взлетела по лестнице к себе в спальню и, как была, рухнула поперек кровати, перепачкав белоснежное покрывало.
Тело ее несколько раз дернулось в рыданиях, а потом она то ли потеряла сознание, то ли заснула.
Чтоб напечатать Онегина, я в состоянии — — — то есть или рыбку съесть, или на <---> сесть. Дамы принимают эту пословицу в обратном смысле. Как бы то ни было, готов хоть в петлю.
Она не знала, сколько времени провела в забытьи. За окном был еще день — теплый, почти летний. Она с омерзением скинула с себя грязные ботинки, джинсы, свитер и в одном белье устремилась в душ. По дороге ей никто не встретился.
Пушкин — А.А.Бестужеву
Отмывалась она долго, тщательно, горячей водой и мылом. Когда наконец вышла и стала вытираться, сообразила, что переодеться ей не во что. Она распахнула особый шкафчик, после некоторого раздумья остановилась на богато расшитом халате турецкого султана. Закрывая дверцу, она отчетливо поняла, что больше никогда не раскроет этот шкафчик.
29 июня 1824. Одесса
Сегодня перевернута еще одна страница жизни. Зачет сдан.
Онегин мой растёт. Да чорт его напечатает.