– Ну, что я могу сказать? – Шеров развел руки. – Только то, что режиссеры – дураки, но это вы и без меня знаете… Надо же, Татьяна Ларина! Мои друзья сейчас разыскивают вас в Ленинграде, в Москве, а вы – вот она. И как после этого не верить в судьбу?

Они лежали на пустынном берегу Сердоликовой бухты, неспешно потягивая прямо из горлышка чешское пиво, доставленное сюда Шеровым в специальной сумке-холодильнике. Павел и Нюточка, нацепив маски и трубки, ныряли на мелководье в чистейшей воде, охотясь на рапанов и куриных богов. Таня время от времени поглядывала в их сторону, но не тревожилась: ведь Нюточка не одна, а с отцом, стало быть, в надежных руках.

– И зачем они меня разыскивают? – спросила Таня.

– По моей просьбе.

– Вам-то я зачем, Вадим Ахметович?

– Хочу сделать вам интересное предложение.

– Какое?

– Ну, какое предложение можно сделать актрисе? Роль, конечно.

– Но разве вы режиссер? Ведь сами вроде говорили, что не имеете к кино отношения.

– Считайте меня полномочным представителем режиссера.

– Так что же он сам?.. Впрочем, все пустое. – Таня обреченно махнула рукой. – Я свыклась с мыслью, что больше никогда не буду сниматься.

– Почему? – чуть нахмурившись, спросил Шеров.

– Потому что никто не утвердит меня даже на самую пустячную роль. Вам известно, почему я перестала сниматься?

– В общих чертах… Послушайте, Татьяна… э-э-э…

– Можно просто Таня.

– Послушайте, Таня. Во-первых, про эту историю с Огневым уже давным-давно и думать забыли. Во-вторых, все информированные люди прекрасно знают, что вы в ней никаким боком не виноваты. А в-третьих, на студии, где работает режиссер, попросивший меня разыскать вас, плевать хотели на все наши московские дрязги.

– Прибалтика? – заинтересовавшись, спросила Таня.

– Не совсем. Видите ли, я пару лет проработал в нашем торгпредстве в Братиславе, да и теперь нередко выезжаю туда по делам службы. Там живет мой добрый друг Иржи Биляк, кинорежиссер. Я беседовал с ним месяца два назад. Тогда Иржи в соавторстве с одним писателем как раз завершил работу над интереснейшим сценарием исторического плана и начал заниматься подбором исполнителей. Ваша игра в… ну, в этом фильме из пушкинских времен…

– «Любовь поэта», – подсказала Таня.

– Да, именно. Так вот, она произвела на Иржи сильное впечатление, и в одной из главных ролей он хочет видеть только вас, и даже сценарий под вас написан.

– Странно, – задумчиво проговорила Таня. – Что же у них, своих актрис, что ли, не хватает? К тому же я слышала, что чехи нас последние пятнадцать лет не особенно любят.

– То чехи, – возразил Шеров, – а Братислава в Словакии. Это совсем другой народ, православный, предпочитающий, кстати, не пиво, – он отхлебнул из бутылки, – а белое вино и очень тяготеющий к русской культуре. К тому же роль ваша – сугубо русская.

– То есть?

– Картина, задуманная Иржи, посвящена судьбе вдовы Пушкина, Натальи Николаевны, и ее сестер. Он много рассказывал мне о них, так что я в некотором роде специалист по семье Гончаровых. Натали будет играть их первая красавица Дана Фиалова, польская звезда Эльжбета Птах приглашена на роль несчастной Екатерины, жены Дантеса…

– Что? – изумленно воскликнула Таня. – Сестра Натальи Николаевны была замужем за Дантесом?

– Представьте себе. Уже сюжет, не так ли?.. А вот в роли Александры Николаевны Иржи видит исключительно вас… Я читал русский перевод сценария.

– И все же непонятно. При чем здесь Словакия?

– М-да, Танечка, на пушкиниста вам еще учиться и учиться, хотя этот ваш вопрос более оправдан, чем предыдущий. Поясняю: года через три после смерти Пушкина Александрина вышла замуж за австрийского дипломата барона Фризенгофа и уехала с ним в Вену, а еще через несколько лет Фризенгофы приобрели замок Бродяны, расположенный возле Братиславы, и долго там жили, там и похоронены. Напомню, что в девятнадцатом веке Чехословакия была частью Австро-Венгерской империи. От Братиславы полчаса езды до австрийской границы. Кстати, Иржи собирается часть фильма снимать в Вене, а часть – в Париже.

– Как интересно! – невольно воскликнула Таня.

– Это хорошо, что интересно, – заметил Шеров. – Надеюсь, вы не откажетесь. Иржи нужно бы видеть вас в Братиславе к двадцатому сентября.

– Да как же я успею? – заволновалась Таня. – Все же заграница, одних бумажек, наверное, оформлять целый воз. Паспорт там, билеты, еще что-нибудь. Да и отпуск догулять хочется.

– Догуливайте и не берите в голову, – сказал Шеров. – Я дам знать Иржи, он даст знать дяде своей жены – и все проблемы решатся за пять минут. К вашему возвращению все бумажки будут у вас на столе.

– А что это за дядя? – спросила Таня.

– Густав Гусак.

Таня замолчала и посмотрела на море. Павел выходил из воды, таща под мышкой упирающуюся Нюточку.

– Не знаю, – сказала Таня. – У меня теперь семья, работа.

– С работой мы уладим, а семья, надеюсь, возражать не будет. Мы воздействуем на них нашим совместным обаянием.

Таня усмехнулась.

– Синяя вся, докупалась! – сказал подошедший Павел и принялся растирать Нюточку махровым полотенцем.

– Еще купаться! – дрожащими губами лепетала Нюточка.

– Нет, – строго сказала Таня. – Хватит.

Нюточка надулась.

– Ай, – сказал Шеров, – что же делать? За нами скоро катер придет, а у нас тут шоколадка недоеденная осталась. Придется дельфинам отдать, наверное.

– Зачем дельфинам? – мгновенно насторожившись, спросила Нюточка.

На следующее утро, за завтраком, к их столику подошел Шеров и, пожелав Тане и Нюточке доброго утра, – с Павлом они уже виделись на корте – с легким поклоном положил перед Таней сценарий – стопку листов в прозрачной папочке.

Папку Таня взяла с собой на пляж и не пошла купаться вместе с Павлом и Нюточкой, а села под навесом в шезлонг и принялась за чтение.

Сценарий, название которого было переведено как «Вальс разлук», произвел на нее странное впечатление. Казалось, авторы, Иржи Биляк и Мирослав с труднопроизносимой фамилией Црха, приложили максимум усилий, чтобы сделать из истории сестер Гончаровых слащавую салонную мелодраму. Текст буквально источал томную ностальгию по временам кринолинов, вицмундиров и тотального политеса. Герои изъяснялись между собой в лучших традициях «Бедной Лизы», диалоги зависали в воздухе и казались невнятными или вообще лишенными смысла. Не было числа целованиям дамских ручек, шарканьям ножкой, поклонам, реверансам, пылким объяснениям. Роль Натальи Николаевны сводилась к вздохам и красивым трепетаниям ресниц, Екатерины Николаевны – к обильному слезопаду, перемежающемуся истериками. Брак Александрины с чрезвычайно добродетельным, но приземленным Густавом Фризенгофом трактовался как брак по психологическому расчету, стремление бежать от мучительных воспоминаний о тайном, страстном и трагически оборванном романе с Пушкиным. Эти воспоминания прорываются на экран замутненными врезками – бал, прогулка верхом, будуар, – намеренно неразборчивыми шепотками и сюрреалистическими спецэффектами. Слава Богу, у авторов хватило такта не выводить на экран самого Пушкина, ограничившись смутным силуэтом из невозвратного прошлого.

И лишь потом, перечитав сценарий, Таня поняла, что фильм вполне может оказаться и не таким муровым, как представляется на первый взгляд. Собственно сюжет, характеры, диалоги имеют значение вспомогательное, второстепенное и подчинены логике изобразительного и музыкального оформления, а проще сказать, подогнаны под пышные платья и шикарные интерьеры, под прихотливое движение операторской камеры, под музыкальные темы и цветовые тона. При гениальном художнике, гениальном операторе и гениальном композиторе может получиться сказочно красивая вещь. Только вот Пушкин и сестры Гончаровы здесь как-то лишние…

Незаметно для самой себя Таня подпала под чары еще не рожденного фильма, невпопад отвечала на вопросы Павла и Нюточки, механически ходила на море, в столовую, на прогулки. Наваждение спало через два дня, когда за ужином к ним подошел Шеров, сообщил, что рано утром уезжает, а потому просит их к себе на отвальную, где и надеется получить от Тани окончательный ответ.

– Я не могу принять его предложения, – сказала Таня, когда они после ужина возвращались к себе переодеться и попробовать уложить спать Нюточку. – Оно, конечно, интересно и соблазнительно, но до меня только сейчас дошло, что согласиться – значит расстаться с тобой, с Нюточкой самое меньшее на полгода. Вот уж действительно «вальс разлук»!

– Мне бы хотелось согласиться с тобой, – медленно проговорил Павел, – только, понимаешь, я видел твое лицо в эти дни. Если теперь ты откажешься, то потом всю жизнь будешь терзаться упущенной возможностью. Соглашайся, а мы… мы будем жить предвкушением твоего возвращения.

Нюточке стало скучно слушать непонятный разговор взрослых, и она побежала вперед, высматривая на темных ветках акации светлячков.

Поняв, что родители намерены уложить ее спать, а сами отправиться в гости, Нюточка смерила их таким скорбным взглядом, что Павел не выдержал.

– Ладно, пойдешь с нами, быстренько надень что-нибудь нарядное. Только обещай, что будешь вести себя смирно, к взрослым не приставать, в разговоры не встревать.

– Обещаю, – серьезно сказала Нюточка. – Ты выйди, я переодеваться буду.

Павел усмехнулся и вышел на кухоньку. Там на подоконнике открытого окна сидела Таня и курила.

– Балуем мы ее, – сказал Павел. – И понимаю, что так не следует, а ничего поделать с собой не могу. Как посмотрит!..

– И я не могу, – сказала Таня. – Не простой у нее взгляд, колдовской. Вырастет – будет людьми вертеть, как захочет. Дай Бог, чтобы к добру…

Шеров ждал их у раскрытой двери своего номера.

– Заходите, заходите, – сказал он. – Я вас из окошка приметил.

– Вы извините, Вадим Ахметович, пришлось взять девочку с собой – ни в какую спать не хотела, – пояснила Таня.

– Это ничего. Для младшего возраста у нас найдется и угощение, и развлечение.

– Какое? – тут же оживилась Нюточка.

– Заходи – увидишь.

Нюточка первая проскользнула в комнату. Угощение было легкое, но изысканное: коньяк «Хеннесси», шампанское из Нового Света, орешки, явно импортное трехслойное печенье, разнообразные фрукты в вазе, белый швейцарский шоколад.

– Можно? – спросила Нюточка, с вожделением глядя на непривычный шоколад. Ручонки уже тянулись к плитке.

– Это ты у Вадима Ахметовича спроси.

– Ну конечно же, можно, – отечески улыбаясь, произнес Шеров. – Угощайся.

Нюточка угостилась, а Шеров разлил коньяк по трем небольшим рюмкам. Таня и Павел сели к столу.

– Что ж, за успех и процветание! – сказал Шеров, поднимая рюмку.

Таня и Павел отпили по чуть-чуть густой, вкрадчивой жидкости, отливающей темным топазом. Нюточка взяла из вазочки грушу.

– Так как, Танечка, надумали? – слегка наклонившись к ней, спросил Шеров. – Что мне сказать Иржи?

– Я прочла сценарий и… и я согласна, – тихо ответила Таня.

– И славно. Вы не пожалеете. Интересная работа, масса поездок, новых впечатлений, прекрасный задел на будущее, европейская известность и, кстати, контракт по европейским стандартам. В валюте.

– Даже голова кругом, – призналась Таня, самую малость захмелевшая уже с первого глотка.

– Тогда по бокалу шампанского? – предложил Шеров. – Событие того заслуживает, поверьте.

– А мне? – спросила Нюточка.

– А вам, сударыня, немного погодя будет мороженое, – сказал Шеров. – А пока что предлагаю посмотреть одну интересную книжку. Только для начала надо бы помыть ручки.

– Где у вас ванная? – совсем по-взрослому спросила Нюточка, поднимаясь со стула.

Когда она возвратилась в комнату с чистыми руками, Шеров достал из шкафа большую книжку в яркой суперобложке и вручил Нюточке.

– Сказки народов мира, – пояснил он и, обращаясь к Павлу с Таней, добавил: – Местное издательство постаралось. Умеют же, когда захотят.

Нюточка забралась на диван и принялась рассматривать книжку.

В дверь постучали.

– Арик, ты? – не вставая, спросил Шеров. —

Привел?

– Я. Привел, – ответил хрипловатый голос.

Дверь открылась. На пороге стоял высокий и смуглый чернокудрый мужчина лет сорока. Синий с белыми лампасами спортивный костюм подчеркивал атлетическую мощь фигуры. Мужчина сделал шаг в сторону и бросил в коридор:

– Заходи давай.

Робко озираясь, в комнату вошел тощий встрепанный старичок в серой парусиновой рубашке навыпуск и сандалиях на босу ногу. Под мышкой старичок держал треногу, а с плеча у него свисал черный футляр.

– Всех делать будем? – осведомился старичок, сгрузив треногу на пол. – Или только девочку? Или как?

– Тебе ж объяснили, – брезгливо процедил чернокудрый. – Семейное фото мы и сами нащелкаем. Только ее, – он показал пальцем на Таню. – Пять на шесть. Черно-белые. Тридцать две штуки.

– Для картинной галереи? – попробовал пошутить старичок, но тут же опасливо съежился и замолчал.

Он придвинул ближайший стул к пустому участку белой стены и критически прищурился.

– С моей вспышкой сойдет. Хотя лучше бы в ателье.

– Тебе ж сказали – срочно, – устало бросил чернокудрый.

– Прошу сюда, – сказал старичок Тане, показывая на стул. Таня встала.

– Зачем это? – недоуменно спросила она Шерова.

– Я же обещал вам, Танечка, что к вашему приезду в Ленинград все нужные документы будут у вас на столе. Включая заграничный паспорт. А для него, как вы понимаете, нужна фотография. И не одна.

– Ах вот оно что.

Старичок извлек из футляра большой квадратный фотоаппарат в деревянном кожухе и приладил его на треноге.

– Смотрите вот сюда, – сказал он Тане. – Головку чуть влево. Буду работать со вспышкой, постарайтесь не жмуриться.

К вспышкам Таня привыкла, так что обошлось без второй попытки.

– Умница, – сказал старичок и начал упаковывать аппарат.

К себе в служебный корпус Таня с Павлом возвращались молча и пошатываясь. Следом брела сонная Нюточка, сжимая в руках роскошную книгу сказок, подаренную Шеровым на прощание. Они не без труда поднялись по лестнице, и Павел тут же рухнул на диван. Таня принялась укладывать Нюточку. Та дала себя раздеть, но потом схватила книгу, прижала к груди и нырнула под одеяло.

– Положила бы книжку-то. Растреплешь, – сказала Таня.

– Нет. Я осторожно.

– Что, так понравилась?

– Очень. Только я одного слова не поняла.

– Что за слово?

– Тадзимырк.

– Что-что?

– Тадзимырк. Вот. – Нюточка протянула Тане книгу и ткнула пальчиком в самый низ обложки.

Таня прищурилась, прочла слово и засмеялась.

– Ты бы наоборот читала, – сказала она.

– А наоборот совсем непонятно получается – «Крымиздат» какой-то.

Павел громко расхохотался.

– Тш-ш, – шикнула на него Таня, склонилась над Нюточкой и поцеловала ее в щеку. – Спи, тадзимырк мой ненаглядный.

Она еще нашла в себе силы ополоснуться и почистить зубы, потом возвратилась в комнату, легла на диван и прижалась к Павлу.

– Спишь? – спросила она.

– Не-а.

– Знаешь, у меня такое ощущение, словно все в жизни пошло по второму кругу. И в кино меня возвращают точно так же, как когда-то ввели туда. И фотограф тогда тоже подвернулся в самый нужный момент. Ловко у него все получается, да?

– У кого?

– У Вадима Ахметовича. Мне кажется, у него все получается ловко.

– Во мужик! – резюмировал Павел, повернулся набок и захрапел.

Таня заснула не сразу. И приснился ей неописуемый дом-дворец. Всякий раз, когда Таня пыталась повнимательней вглядеться в его очертания, они плавно изменялись. Но она точно знала: это замок Бродяны.



Двадцать девятого августа Таня, Павел и Нюточка выгрузились из такси возле подъезда своего дома на Школьной – загорелые, бодрые, несколько ошалелые от перелета и поездки. На скуле у Павла красовался свежий синяк – результат беседы с пьяным Луганюком, вздумавшим на банкете по поводу окончания смены недвусмысленно и крайне незамысловато лапать Таню. После разговора с Павлом к Луганюку пришлось вызывать «скорую», а самому Павлу вместе с Таней, представителями администрации и отдыхающих – долго и нудно объясняться с милицией. Не считая этого инцидента, отпуск закончился без особых происшествий.

Шеров не подвел – на столе в гостиной лежал большой конверт из плотной коричневой бумаги с надписью «Т. В. Лариной» и запиской от Дмитрия Дормидонтовича: «Получено с нарочным. Я расписался, но не вскрывал». Сам дед, верный себе, их не встречал, а вовсю копался на участке, ловя последние, может быть, погожие деньки. В конверте лежал красный заграничный паспорт на имя «Tatiana Larina», фирменный билет на «Красную стрелу», красивая брошюрка на несколько страниц, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся авиабилетом на рейс компании CSA «Москва – Братислава», и второй конверт, поменьше, на котором было аккуратно выведено: «Подъемные». Таня пересчитала непривычные денежки – две с половиной тысячи чешских крон. Последним из конверта был извлечен многоцветный бланк Министерства культуры Словацкой республики с текстом на русском языке:

«Глубоко Уважаемая Госпожа Татьяна Ларина! Сильно благодарю Вас за милостивое согласие снимать себя в моем фильме. Надеюсь, чтобы работа с нами доставила Вам полнейшее удовольствие. Искренне Ваш, Иржи Биляк.

P.S. За информацией можно звонить Братислава 346–504. Ваш самолет встретят».

Первого сентября вышел на работу Павел. Третьего Нюточка, черная как негритенок, отправилась в садик. Еще через день Таня по договоренности с администрацией выступила в первом из шести концертов, которые должна была отыграть перед уходом в трехмесячный отпуск за свой счет. Оставшиеся до отъезда две недели Таня провела в приподнятом, чуть взвинченном состоянии, отбирая, ускоренно ремонтируя и по возможности покупая достойную заграницы одежонку, перечитывая сценарий и туристский путеводитель по Чехословакии, одолженный у соседей, репетируя перед зеркалом. Она словно излучала теплые энергетические искры. Щеки ее пылали, зеленые глаза светились, будто у кошки, в эти дни она была особенно прекрасна, притягивала к себе и заражала своим настроением. Посетители ресторана при первых звуках ее голоса прекращали жевать и завороженно таращились на сцену, которую она всякий раз покидала после трех-четырех «бисов» под оглушительные аплодисменты. Павел на работе сидел как на иголках и убегал домой при первой же возможности. Нюточка до отъезда мамы наотрез отказалась ходить в детский садик. Даже Дмитрий Дормидонтович, несмотря на сентябрьскую садовую страду, через день приезжал со Мшинской, не жалея ни времени, ни бензина, хотя и не имел в городе особых дел.

Провожали Таню всей семьей. Когда на крытую четвертую платформу подали красновагонный поезд, все зашли в купе, оказавшееся двухместным, посидеть с Таней на дорожку.

– Вы тут смотрите, берегите себя, по столовкам не питайтесь, – сказала Таня. – А вы, Дмитрий Дормидонтович, лекарство принимать не забывайте. А то если я не напомню…

– Слушаюсь, начальник, – с усмешкой отозвался Дмитрий Дормидонтович.

– Ты папу и деду слушайся, будь умницей, – сказала Таня Нюточке. – А я тебе что-нибудь привезу. Что тебе привезти, а?

– Сестричку или братика, – мгновенно отреагировала Нюточка.

Черновы, не сговариваясь, хмыкнули. Таня на секунду отвернулась к окну.

– Это вряд ли получится, – сказала она. – Выбери что-то другое.

– Тогда Барби и маленького крокодильчика.

– Договорились. А тебе что привезти? – обратилась Таня к Павлу.

– Себя. Больше мне ничего не надо.

Она сжала его ладонь и прижалась щекой к щеке.

– Ты без меня не впадай в тоску, пожалуйста, – тихо сказала она. – Сам ведь настаивал, чтобы я ехала. К тому же не один остаешься.

– Не один, – повторил он.

– Ты на эту зиму загрузись чем-нибудь толковым, – сказала она несколько громче. – Лекционный курс возьми, помнишь, предлагали. Или сядь за большую статью. Тогда и скучать некогда будет. А с домом и без тебя управятся, правда?

Она посмотрела на Дмитрия Дормидонтовича.

– Управимся-управимся, – заверил тот. – С такой помощницей как не управиться. – Он погладил Нюточку по головке.

В открытой двери показалась подтянутая, отутюженная проводница.

– Товарищи, отправление через две минуты. Кто провожающий, прошу на выход.

Первым поднялся Дмитрий Дормидонтович. Он подошел к Тане, наклонился к ней и поцеловал в щеку.

– Ну, счастливого пути тебе… доченька.

У Тани непроизвольно дернулись уголки рта.

– До свидания…

Нюточка бросилась Тане на шею.

– Мама, приезжай поскорее, ладно?

– Уж как получится, кисонька… Заботься о папе с де-дой – ты теперь за хозяйку остаешься.

Дмитрий Дормидонтович взял Нюточку за руку и вывел в коридор. Таня крепко обняла Павла и стремительно поцеловала в губы.

– Ну, иди же!

Он вышел, пятясь и потерянно глядя на нее. Таня посмотрела ему вслед и обернулась на стук в окошко. Прижавшись лбом к стеклу, ей отчаянно махала Нюточка, забравшаяся на руки деду.

– Господи, чтобы только у вас все было хорошо! – прошептала она.

Под «Гимн великому городу» поезд плавно тронулся с места.



С Таниным отъездом жизнь в семье Черновых как бы сжалась и потускнела. На другой день рано поутру Дмитрий Дормидонтович сел за баранку, сделал круг по магазинам и рынкам, заглянул в распределитель, вернувшись, набил продуктами холодильник и буфет и укатил на дачу, ни с кем не попрощавшись – впрочем, и не с кем было: Павел ушел в институт, по дороге забросив Нюточку в садик. Возвратился дед лишь в середине октября, когда умер Брежнев, потихоньку началась новая эпоха и зарядили сплошные серые дожди.

Нюточка ходила тихая, неразговорчивая, по вечерам забиралась с ногами в кресло, смотрела телевизор или читала книгу, подаренную Шеровым. Чувствуя, что начинает тихо сходить с ума, Павел стал изнурять себя многокилометровыми утренними пробежками —дворами до Приморского шоссе, оттуда через мостик и на Каменный, а там по всем дорожкам, вдоль и поперек. Потом, наспех позавтракав, поднимал Нюточку, отводил в садик и мчался в институт, обрыдший уже до предела. Позвонил в университет насчет почасовых – опоздал, естественно, семестр уже начался, предложили оформиться с февраля. Вытащил из ящика в кладовке старые свои бумажки, сел за статью. Но ручка отказывалась выводить на бумаге что-либо, кроме заштрихованных узоров и непроизвольного: «Таня Таня Таня».

Она звонила часто, примерно раз в три дня, расспрашивала о здоровье деда, Нюточки, о самочувствии, настроении, делах. Павел бодрился, отвечал оптимистично, но лаконично, и быстренько переходил к вопросам. Она рассказывала оживленно: встретили ее прекрасно, поселили в самом лучшем отеле со шведским столом и бассейном под крышей, приставили личную переводчицу. Братислава – чудесный город, и люди в нем замечательные, но времени на осмотр музеев и достопримечательностей практически нет. Буквально со второго дня пошли читки, репетиции на студии, пробы… Через неделю ей принесли контракт с русским переводом. Сумма умопомрачительная; даже несмотря на все здешние налоги и на то, что родное государство законно отберет половину оставшегося, она вернется богачкой. Когда? Ну об этом говорить еще рано, сначала отснимут всю осеннюю натуру: народное гулянье в имении Фризенгофов, прогулку Натали с Дантесом, сцену охоты. Потом – потом, наверное, Париж, представляешь?! Или Вена…

Эти звонки заряжали Павла энергией, он словно погружался в кипящую веселым творчеством атмосферу, окружавшую Таню, ощущал рядом ее бодрое присутствие. Но длилось это недолго. Павел увеличил пробежки с часу до полутора, бегал в дождь и в слякоть, возвращался мокрый до нитки и грязный, вставал под ледяной, перехватывающий дыхание душ; второй такой же душ принимал после работы, смывая с себя ту внутреннюю серую смурь, которая овладевала им в кабинете, где помимо него сидели десять дам и девиц, располагались груды словарей и справочников, кипы журналов, вырезок, шкафы, забитые пыльными фолиантами и ящиками с карточками. Как-то в начале ноября кто-то услужливо положил ему на стол новый (всего-то полуторагодичной давности) американский информационный бюллетень в цветастой глянцевой обложке. Он пролистал его, задержался на одной странице и обмер:


АЛМАЗНАЯ ЛИХОРАДКА И ВЫСОКИЕ ТЕХНОЛОГИИ


Странные события, на первый взгляд имеющие малое отношение к науке и передовым технологиям, происходят за последний год в далекой знойной Африке: родезийский филиал «Де-Бирса» и местные алмазные компании завалены заказами, заирский диктатор Мобуту направо и налево торгует концессиями на разработки алмазных месторождений в труднодоступных районах южного и восточного Конго. Казалось бы, мы наблюдаем очередной алмазный бум, обросший чертами голливудского триллера: взрыв в офисе фирмы «Ройал Даймондз» в Солсбери, налет неизвестных боевиков на намибийские копи, бесследно пропавшая экспедиция, загадочные убийства двух американцев в киншасском отеле. Но есть особенности, принципиально отличающие нынешний бум от всех предшествующих. На сей раз предметом всеобщего вожделения стали так называемые «голубые алмазы». Компактные россыпи этих минералов метаморфического происхождения были обнаружены в этих краях более полувека назад, но почти никакого коммерческого интереса не представляли: в силу множества дефектов и посторонних включений «голубые алмазы» не пользовались спросом ни у ювелиров, ни у промышленных потребителей. Сейчас картина резко изменилась, и особенно примечателен тот факт, что повышенный, прямо-таки ажиотажный интерес к этим алмазам проявляют всемирно известные фирмы и организации, чьи названия ассоциируются с высокими технологиями в разных отраслях, в том числе и военной, но никак не с алмазным бизнесом: «Дженерал Дайнамикс», «Сперри», «Ай-би-эм», «Аэроспейс» и даже, как поговаривают, НАСА. Можно предположить, что этот неожиданный интерес связан с недавним открытием профессора Массачуссетского технологического института Джонатана Ф. Кепке и профессора Джорджа Вилаи из Университета Колорадо, обнаруживших у этих алмазов уникальные свойства сверхпроводников. Ученые полагают, что эти свойства обусловлены микроскопической примесью бора, которой, кстати, объясняется и характерный голубоватый цвет минералов. В настоящее время ученые разрабатывают процесс искусственного легирования бором обыкновенных алмазов.



Павел схватился за голову и застонал, а потом выскочил в коридор. До обеденного перерыва он просидел в курилке, ни с кем в разговоры не вступая, на перерыв убежал в первых рядах, а возвращаться на работу не стал вовсе, благо по случаю предстоящих праздников рабочий день был укороченный. Ноги принесли его на Сенную, в заведение Вальки Антонова, и они прямо на месте накирялись до полной синевы.

За праздники Павел немного пришел в себя. Вечером из Парижа позвонила Таня, оживленная, бодрая, и разговор с ней впервые вызвал в нем тягостное чувство. Сославшись на необходимость экономить деньги, он быстро этот разговор завершил, но так и не отошел от аппарата. Застыл, глядя в зеркало, стараясь разобраться, что это на него нахлынуло. Понял быстро – горькая досада от ощущения собственной несостоятельности невольно выплеснулась на самого любимого человека… И тут же накатил стыд…

Восьмого Павел весь день мотался по островам, чередуя бег с быстрым шагом, и домой явился без задних ног. Девятого как ни в чем не бывало вышел на работу, где с легким злорадством выслушал стенания коллег, страдающих от лютого абстинентного синдрома. В последующие дни он все чаще выбирался в курилку, включался в общие разговоры и постоянно ловил себя на том, что сводит беседу к одной теме: о тех, кто ушел из науки и подался в таксисты, в официанты, в шабашники… А что? Ну не в официанты, конечно, а в какую-нибудь бойкую разъездную бригаду коровники строить… Или в длинную изыскательскую экспедицию куда-нибудь на север, на восток, к черту, к дьяволу…

Отец исправно ходил по магазинам, кухарил, выгуливал Беломора, наводил чистоту, стирал белье в машине – но едва ли обменивался с сыном и даже горячо любимой внучкой хотя бы десятком слов за день. Вечером они находили на плите или в холодильнике готовый «обедоужин» (это название возникло само собой еще до Тани – а что, для обеда поздно, для ужина рано) и щелку света под дверью кабинета Дмитрия Дормидонтовича. Он безвылазно проводил там вечера, что-то читал и записывал в толстую тетрадь. Как-то раз, когда отец, надев парадный костюм с орденскими планками, отправился на какое-то партийное мероприятие, куда его по старой памяти изредка приглашали, Павел зашел к нему в кабинет за линейкой, срочно понадобившейся Нюточке. Он посмотрел на стол, но линейки там не было. Зато Павел увидел там тетрадь и раскрытую книгу. В тетрадь он лезть посовестился, а в книгу заглянул. «Материализм и эмпириокритицизм», капитальный труд великого вождя, до тошноты надоевший еще в студенческие годы. На полях – заметки рукой отца. «Неплохо как партийная директива, но как мировоззрение – бред!.. Глупо переть против науки, да и не надо… Ну и пусть Бог – разве он мешает нам, коммунистам? Атеизм классиков – исторический казус, дань времени…» Ого, неслабо для секретаря обкома, даже бывшего! А в сущности это здорово, молодец старик – нашел, чем мозги занять капитально, не дает ржаветь мыслительному аппарату.

Осень сменилась зимой, неровной, со скачками давления и частыми перепадами от колючих морозов до слякотной оттепели. Отец стал неважно себя чувствовать и из дома почти не выходил. Павел сменил пробежки на интенсивную сорокаминутную зарядку. Между Таниными звонками и редкими открытками настроение падало до нуля, хотелось послать все к черту. И когда Нюточка однажды проснулась с красным горлом и совсем сопливая, Павел беззастенчиво воспользовался ситуацией, вызвал врача из детской поликлиники и потребовал оформить себе больничный по уходу за ребенком. Получив бюллетень, он смазал Нюточке горло люголем, закапал в нос всегда имеющийся в доме галазолин. Немножко повякав для порядка, она преспокойно ускакала в гостиную смотреть телевизор, а Павел снял с полки «Игру в бисер», залег на диван и незаметно задремал под хитроумный текст Гессе.

Разбудил его телефонный звонок и чуточку охрипший Нюточкин голос:

– Папа, тебя!

– Мама?

– Нет, какой-то дядя.

Из института? Быстро хватились, гады. Ну ничего, у него документ имеется. Павел лениво поднялся с дивана и гадливо взял трубку.

– Чернов слушает.

– Здравствуйте, Павел Дмитриевич. Хорошо, что застал вас дома. Узнали?

– Вадим Ахметович?

– Он самый. Проездом из Братиславы. У меня для вас письмо и посылочка от Тани.

– Где вы? Как она?

– Я в «Астории». Она прекрасно. Работает увлеченно. Иржи ею доволен. Впрочем, она, наверное, сама обо всем написала.

– Я… я хотел бы вас видеть.

– Это просто. Сейчас мне надо отлучиться, но часикам к пяти рассчитываю вернуться. Скажем, в половине шестого? Я буду ждать вас в холле.

– Я приду.

– Да, Павел Дмитриевич, вот еще что: вы помните самый первый наш разговор в Коктебеле?

– Да.

– А помните, я обещал, что мы непременно к этому разговору вернемся?

– Да. – Голос у Павла дрогнул.

– Так вот. Тут в соседнем номере остановился мой добрый знакомый, доктор как раз ваших наук, тоже из Москвы. Я говорил ему о вас, он заинтересовался и хотел бы побеседовать с вами. Вы не против совместить две встречи?

– Нет.

– Отлично. Так я жду вас.

– Спасибо…

Шеров повесил трубку. Павел еще немного постоял, подышал в трубку и пошел курить на кухню.



В двадцать пять минут шестого Павел стоял у внушительного подъезда «Астории» и нервно курил, притопывая ногами от холода. Конечно, можно было бы войти в теплый вестибюль, но Павлу не хотелось появиться там даже на минуту раньше назначенного и тем самым показать свое нетерпение. Когда минутная стрелка на его часах встала прямо напротив цифры шесть, он бросил окурок, расправил плечи и толкнул дверь. Шерова он заметил сразу – тот непринужденно сидел в кресле за киоском и листал журнал. Павел взял курс на это кресло. Шеров оторвал взгляд от страницы, встал и двинулся навстречу Павлу.

– Вадим Ахметович! – сказал Павел, крепко пожимая протянутую руку.

Шеров был одет в добротную темно-серую «тройку», от него ненавязчиво пахло лимонным «Олд Спайсом».

– Вот что, Павел Дмитриевич, – Шеров взял Павла под локоть и повел его через вестибюль. – Не знаю, как вы, а я чертовски устал и проголодался. Давайте-ка зайдем перекусим. Пальтишко можно оставить вон там.

– Вы, Вадим Ахметович, говорили про одного человека…

– А-а, так он ждет нас за столиком, – сказал Шеров, толкая створку высокой лакированной двери с резными стеклами. – Во-он за тем.

И деловито двинулся между столами. Павел последовал за ним, но медленнее, невольно задержав взгляд на роскошном интерьере ресторана, в котором он оказался впервые. Шеров обернулся и остановился, поджидая Павла.

– Впечатляет, да? – заметил он, обведя рукой зал. – Есть легенда, что зал этот сделан как точная копия знаменитого «Максима» в Париже. Только знающие люди говорят, что это вранье. Наоборот, это «Максим» содран с нашей «Астории». Так-то…

За угловым столом в нише на красном велюровом диванчике сидел мужчина в модном кожаном пиджаке. Увидев Шерова и Павла, он встал.

– Вот, Вячеслав Михайлович, это и есть тот самый Павел Дмитриевич Чернов, о котором я рассказывал.

Мужчина в кожаном пиджаке развел руки в стороны, сказал «О!» и протянул руку Павлу.

– Очень, очень приятно, Павел Дмитриевич. Я Ли-монтьев, Вячеслав Михайлович Лимонтьев, замдиректора института имени академика Рамзина.

У Павла мгновенно участился пульс. Он порывисто сжал руку Лимонтьева.

– Значит, наконец присвоили имя Рамзина? Это правильно, правильно! – с чувством произнес он.

– Предлагаю сесть, – с чуть заметной усмешкой сказал Шеров и первым подал пример. – Меню уже изучили, Вячеслав Михайлович?

– Изучил, Вадим Ахметович, и более того, позволил себе сделать заказ – на свой вкус.

– Зная ваш вкус, возражать не стану, – ответил Шеров. – Ну-с, Павел Дмитриевич, что сначала – с Вячеславом Михайловичем о ваших делах или со мной о Тане?

– Да, Таня, – спохватился Павел. – Вы ее видели? Как она?

– Если позволите, Павел Дмитриевич, давайте в первую очередь о наших делах, – вмешался Лимонтьев и посмотрел на часы. – За мной через пятьдесят минут заедут.

– Да, да, разумеется.

У Лимонтьева была подчеркнуто интеллектуальная внешность: удлиненное лицо, высокий лоб, очки в солидной оправе. Общее впечатление несколько нарушалось золотыми коронками на передних зубах и массивным перстнем с топазом. Он уперся локтями в стол и наклонился поближе к Павлу.

– Насколько я понимаю, Павел Дмитриевич, та тема, которой вы столь успешно начали заниматься при Андрее Викторовиче, теперь закрыта?

– Да. Уже несколько лет.

– Почему, позвольте спросить?

– Объявлена неперспективной. Если точнее, то мне сказали, что под нее не готова технологическая база и неизвестно, когда ждать практических результатов.

– Да, – вздохнул Лимонтьев. – Все торопимся, все хотим прямо завтра результат, на тарелочке с голубой каемочкой, перспективно мыслить не умеем. Вот и доторопились. Слыхали, что американцы-то творят?

– Слыхал, – сказал Павел, глядя в стол.

– Откровенно скажу вам, Павел Дмитриевич, по этому поводу наверху имеется определенная озабоченность. Есть мнение, что эту тему следует открыть заново. Как, Павел Дмитриевич, есть желание поучаствовать… впрочем, что это я? – возглавить, конечно же?

Павел сжал кулаки под столом.

– Есть, – сказал он. – Только нужно, чтобы Просфорову были спущены четкие указания. Вы же нашего Ермолая Самсоновича знаете.

– Знаю, – подтвердил Лимонтьев. – Только Просфорова мы подключать не будем. Как и ваш институт в целом.

Павел изумленно посмотрел на Лимонтьева.

– Видите ли, Павел Дмитриевич, мне думается, мы в свое время сделали большую ошибку, что вписали вас с вашим открытием в сугубо прикладное учреждение, к тому же подчиненное оборонке, – глубокомысленно произнес Лимонтьев. – Боюсь, если мы пойдем по второму кругу, история может повториться. База-то технологическая как тогда была не готова, так и сейчас.

– И не будет готова, – горячо сказал Павел. – Не подо что. Минералов не осталось, и пока я не получу возможность полноценной экспедиции…

К ним неслышно приблизился официант в черном смокинге с «бабочкой» и принялся выставлять на стол салаты, заливную осетрину, корзинку с булочками, бутылки с водой и запотевший графинчик. Павел замолчал, ожидая, когда официант уйдет.

– Вот и я считаю, что необходим комплексный подход, которого ваш институт обеспечить, извините, не сможет, – глядя в удаляющуюся черную спину, сказал Лимонтьев. – Должна быть, с одной стороны, группа квалифицированных геологов, геофизиков, кристаллографов, которая занималась бы минералами и только минералами. Генезис, химия, петрофизические и структурные свойства, возможности лабораторного воспроизведения, закономерности месторождений, перспективы изыскательских работ на других территориях Союза. А с другой стороны, электрофизики, электронщики, системотехники… Первая группа будет, естественно, под вами, а координацию работы обеих групп я, пожалуй, мог бы взять на себя. – Он придвинул к себе блюдо с осетриной и, налив в бокал минеральной, продолжил: – Только так можно рассчитывать на что-то реальное. У нашего института такие возможности есть.

– Но, понимаете, это очень неожиданно, – сказал Павел. – Переезд в Москву… Я должен посоветоваться с отцом, с… с Татьяной. Конечно, у нас здесь очень хорошая квартира, но все равно, обмен на Москву, переезд – это время, хлопоты…

– Которые при желании можно свести к минимуму, – закончил за него доселе молчавший Шеров. – Что же вы, Павел Дмитриевич, ничего себе не положили? Кормят тут неплохо, заявляю со всей ответственностью.

Он взял в руки блюдо и положил Павлу на тарелку осетрины, придвинул к нему квадратную мисочку с салатом, воду и рюмочку водки, заблаговременно наполненную официантом. Лимонтьев поднял свою рюмку.

– Предлагаю выпить за успех нашей научной инициативы! – торжественно и чуть иронично произнес он, сделал маленький глоток и поставил рюмку на стол. Павел просто поднял и поставил, не поднося ко рту.

– Что же вы, Павел Дмитриевич? – спросил Шеров.

– Простите, как-то не хочется голову туманить, – немного виновато сказал Павел.

– А второй, между прочим, и не предвидится, – сказал Шеров и перевернул пустой графин. – О-пуант, как говорят французы. Трезвая голова никому не помешает.

– Я, правда, к куропатке мускателя заказал, – добавил Лимонтьев. – Но это легкое вино.

– Мускат легкое? – удивленно спросил Павел.

– Не мускат, голубчик, а мускатель, – поправил Шеров. – Очень большая разница. Ну ничего, эти пробелы в вашем образовании мы с Вячеславом Михайловичем быстро заполним.

Лимонтьев довольно усмехнулся и отправил в рот кусок осетрины. Павел хлебнул из рюмки и запил водой.

– Особенно меня беспокоит отец, – сказал он. – Он полжизни здесь прожил, к дачке своей прикипел. И вообще в его возрасте перемены…

– Но я не настаиваю на вашем переезде в Москву, – сказал Лимонтьев. – Достаточно приезжать, скажем, на недельку в месяц. Жить будете в академической гостинице, за наш счет, разумеется. Ну там, суточные, билеты – тоже без проблем. Теорией вполне можно заниматься и в Ленинграде, библиотек здесь хватает. Лабораторная часть, анализы, приборы – это, конечно, у нас. Но, как я уже говорил, мы даем вам группу, она будет работать и в ваше отсутствие. Алгоритм возможен такой – вы приезжаете, собираете результаты, обобщаете, даете установку на следующий месяц, по мере готовности излагаете собственные гипотезы и наработки и уезжаете домой работать самостоятельно, оставив, так сказать, тактическое руководство группой на вашего порученца. В первый год нашего сотрудничества основной акцент будет на полевых работах. Сезон, полагаю, можно будет открыть в мае, а закрыть… Но это мы уточним ближе к лету. Мы даже можем, оставив за вами научное руководство экспедицией, полностью снять с вас материальную ответственность. Мы располагаем опытными, проверенными работниками…

Павел с воодушевлением закивал. Господи, да о таком можно только мечтать!

– Отчитываться будете передо мной, – продолжал Лимонтьев. – Другого начальства над вами не будет никакого. Судя по всему, я для вас начальник самый подходящий: сам терпеть не могу мелочной опеки и мелких придирок, бюрократических проволочек и показушных инициатив. С собственным начальством берусь драться за вас, как лев. До вашего официального перехода к нам я попрошу вас сформулировать ваши пожелания – в этом не стесняйтесь, мы многое можем, а если чего-то и не сможем, то честно об этом скажем. На основе этого мы составим гибкий план-график, в рамках которого вы получаете полную свободу действий. Возникнут проблемы с кадрами, с техникой – сразу ко мне. Для меня главное – дело. Ну что, устраивает вас такой начальник? – Он улыбнулся.

– Устраивает, – сказал ошалевший от этого монолога Павел. – Вот только… как вы меня оформите? Нештатным сотрудником?

– Зачем нештатным? Несолидно. Вы, Павел Дмитриевич, о такой вещи, как докторантура, слыхали?

– Слыхал.

– Мы зачислим вас в трехгодичную докторантуру. Вас, конечно, интересует материальная сторона? Вы будете получать ставку старшего научного, то есть триста двадцать в месяц, плюс двадцатипроцентная надбавка за руководство группой и, как я уже говорил, гостиничные, транспортные – только уж, пожалуйста, сдавайте нам все счета и билеты. В экспедиционный период – командировочные и полевые как начальнику партии, естественно, с сохранением основной зарплаты. Квартальные и годовые премии по итогам работы…

Подали мускатель и куропаток в белом соусе. Разговор замер. Обсосав последнюю косточку, Лимонтьев обтер салфеткой руки и рот, посмотрел на часы и поднялся.

– Куда вы, Вячеслав Михайлович? – спросил Шеров. – А десерт?

– Десерт, товарищи, я завещаю вам, – с ноткой сожаления сказал Лимонтьев. – Мне пора. Павел Дмитриевич, если вас мое предложение устраивает, то чтобы не тянуть резину, напишите-ка прямо сегодня заявление на имя нашего директора, академика Бахтерцова Тэ Эн. Прошу зачислить и так далее. С первого, пожалуй, февраля, с января уже не успеем. Я свяжусь с вами сразу после Нового года, сообщу, что да как, чтобы вы успели уволиться, как положено, и получить на руки трудовую. Заявление оставите у Вадима Ахметовича, он передаст.

– Сами вы, Вячеслав Михайлович, передаст, и дети ваши передасты будут! – сострил на прощание Шеров.

III

Начало первой английской осени миссис Дарлинг ушло на внедрение новых порядков в изрядно подзапущеном предшественницей хозяйстве на Грейс-стрит. (Улица Благодати, иногда усмехалась про себя Таня. А детство, отрочество, юность прошли, между прочим, в непосредственной близости от улицы Благодатной. Совпадение?) Но уже тогда мысли все чаще устремлялись на юг, в Доклэндз, где вовсю кипела «ударная стройка капитализма»: шла мощнейшая реконструкция знаменитых, но пришедших в полный упадок лондонских доков на Темзе. Параллельно там же и в соседнем Кэннинг-тауне возводились, по существу, новые районы. Да что там районы – целые города с деловыми центрами, фешенебельными жилыми кварталами, многоуровневыми транспортными развязками. Грандиозная стройка требовала множества рабочих рук. Традиционный лондонский пролетариат, избалованный и в значительной степени деклассированный, шел на стройку неохотно, да местных кадров в любом случае не хватало. Основную массу строительных рабочих составили бывшие шахтеры с закрытых и «реструктурируемых» шахт, прочувствовавшие, наконец, и брюхом и головой, что нынешних властей на понт не возьмешь, – даже две лихие зимушки, когда по всей Англии, оставленной без отопления, пачками вымерзали старички и старушки, не подвигли премьер-министра Маргарет Тэтчер пойти навстречу их, откровенно говоря, довольно хамским требованиям. Оторванные от семей, неслабо пили, искали утешения в объятиях случайных подруг либо намыливались в городские ночные клубы, преимущественно ориентированные на идиотов-туристов и дерущие несусветные деньги за весьма посредственный сервис, а подчас практикующие и прямое надувательство. Традиционные же для этого портового района злачные местечки были давно ликвидированы. Таня чувствовала, что не успокоится, пока не поможет бедным работягам решить их проблемы.

Сначала был небольшой прием, организованный в той самой гостиной, где тетя Поппи потчевала Таню мусакой. Приглашенных было двое – инженер из фирмы-подрядчика и прораб одного из участков. После обильного банкета гостям устроили бесплатную дегустацию услуг, предоставляемых заведением, уже переименованным в «Царицу Бромли». В ближайшую же пятницу специальным автобусом прибыла уже целая бригада строителей с Доклэндз.

Почти сразу стало понятно, что такая схема от идеальной далека. Во-первых, на обслуживание толпы оголодавших строителей катастрофически не хватало персонала, а привлекать на два-три вечера в неделю случайные, непроверенные кадры было рискованно и экономически нецелесообразно. Во-вторых, через неделю-другую непременно зашевелятся конкуренты – та же мамаша Джонс из Степни, – начнут засылать к воротам стройгородка собственный транспорт. Нужно было срочно придумать что-нибудь этакое…

После соответствующих приготовлений на месте Таня отправилась в командировку. Путь ее лежал в паршивенький, еще недавно шахтерский городок Уиггли, лежащий на торном перепутье в самом центре обширной кризисной зоны. В этом незамысловатом краю эффектная бирочка участника всебританской конференции «Будущее малых городов», раздобытая для Тани Соней Миллер, открывала перед ней почти все двери. После пары заходов в местные задрипанные кабачки и скучных бесед со словоохотливыми старичками, помнившими еще Ллойд Джорджа и не отказывающихся угоститься ее сигареткой, она, кажется, набрела на то, что искала, – в одном из отсеков унылого, местами развалившегося таунхауса расположился местный «би-энд-би»[2] под предсказуемым названием «Ye Olde Picke», то бишь «Старая кирка». За стойкой пустого бара на четыре столика скучала, уставясь в телевизор, крашеная брюнетка – типичная уоннаби[3] с закосом под Лайзу Минелли. Таня подсела, заказала шенди – смесь светлого пива с лимонадом. Потолковали. Жизнь? Какая может быть жизнь в этой чертовой дыре? Никакой нет, да и не было никогда. При Джиме-то Кэллагане, хоть и мудак был первостатейный, еще как-то пырхались, а как Железная Сука пришла, и вовсе кранты настали. Мужики побузили-побузили, да в другие края на заработки подались, а бабам что делать? Женихов нет, работы нет, разве что некоторые на картонажку в Бэдмур устроились, это в двадцати милях, так ведь и ту к лету закрыть обещались. Сама Лайза – «вообще-то меня Полианной назвали, но с таким имечком только вешаться!» – вынуждена в дядином заведении за харчи горбатиться, считай, за просто так. Ну, горбатиться – это сильно сказано, скорее наоборот, только это ж еще противнее… А молодость проходит…

Тане понравились глаза Лайзы – умные, цепкие, жадные. Не упустили ни плоский «лонжин» на Танином запястье, ни «данхилловскую» зажигалку, ни новенький «Истмен-Кодак» на ремешке, накинутом на плечо, ни легкое пальтишко в тонах клана Мак-Грегор. Должно быть, навскидку, с точностью до фунта, определила количество денег в небрежно брошенном на стойку портмоне…

– Ты, должно быть, всех в округе знаешь?

– А то! Куда тут еще податься? Все тут и отираются. Добро бы хоть пили, а то так базарят или в снукерс дуются. – Лайза махнула рукой в сторону ободранного бильярдного стола.

– И девчонки?

– Естественно. Придут, одну «колу» на четверых закажут и сидят, кавалеров поджидают, может, винцом угостит кто. А кавалеры-то тю-тю…

– Ну, это дело поправимое… – Таня отхлебнула из стаканчика, затянулась, увидела, как блеснули хищные подведенные глаза барменши. – И девкам пособишь, и сама поднимешься…

Тему Лайза просекла мгновенно, загорелась, под расписку получила небольшой аванс и уже через три дня явилась на Грейс-стрит в сопровождении трех преисполненных энтузиазма землячек. И Таня, и Джулиан нашли материал сыроватым, но вполне добротным. Девочки остались на стажировку, а Лайза отправилась в Уиггли за пополнением.