Thank You for Not Reading by Dubravka Ugresic
ОТ АВТОРА
Эта книга родилась в результате внутренней борьбы двух творческих стремлений автора. Одно нашептывало: уважающий себя литератор не должен писать о том, что умные люди предпочитают не обсуждать. Второе толкало автора в обратном направлении: нельзя уважающему себя литератору слишком умничать. Этот антагонизм и предопределил многие свойства данной книги: название, стиль, интонацию и ритм.
Вот почему эта книга наполовину вымысел, а наполовину — может, чуть больше, — правда. В некоторых эссе я выступаю в роли восточноевропейской брюзги, огорошенного неутомимой активностью мирового книжного рынка; отсюда и цитаты из Иа, ярчайшего во всей литературе брюзги. Порой в эссе нет-нет да и прорвется тон «ученого литератора», хоть я и старалась этого избегать. В других читатель, возможно, уловит упомянутую борьбу двух намерений: стремления автора писать обо всем всерьез и одновременно боязни нагнать на читателя скуку. Однако всякий раз, когда мое незатейливое повествование чуть было не скатывалось в серьезность в соответствии с темой, на память приходили отрезвляющие слова одного моего студента. На вопрос, что такое хорошая книга, он без колебаний отвечал: «одним словом — блеск!» Не уверена, добилась ли я блеска в моей, но я, понятно, старалась не уронить себя в глазах собственного студента.
Книга не беспристрастна и вовсе к этому не стремится. Некоторые читатели, возможно, сочтут неуважительным мое нежелание прибегнуть к общепринятым академическим атрибутам (скажем, сноскам или точным библиографическим данным). Я прочла или, по крайней мере, перелистала несколько научных — а также не слишком научных — трудов, близких к моей теме. Одни были написаны уже давно, другие — в период моей работы над книгой, а иные, как, например, «Бизнес и книга»(77 гг Business of Books) Андре Шифрина и «Книжный бизнес» (Book Business) Джейсона Эпстайна, появились в книжных магазинах одновременно с первой публикацией моей книги на голландском языке. В целом «Читать не надо!» так или иначе вписывается в круг таких идей, направлений и журналов, как «Баффлер», и таких книг, как, например, Conglomerates and the Media (ред. Эрик Барнув); The Gitenberg Elegies Свена Биркертса; Amusing Ourselves to Death Нила Постмэна; On Television и другие книги Пьера Бурдье; The Death of Literature Элвина Кернэна; Talents and Technicians Джона У. Олдриджа; Does Literary Studies have a Future? Юджина Гудхарта; Carnival Culture Джеймса Б. Туитчелла; Kitch and Art Томаса Кулки; Modernity at Large Арджуна Аппадураи; Understanding Popular Culture Джона Фиске; The Future of the Book (ред. Джеффри Нанберг); The Wake of Art и After the End of Art Артура К. Данто; Fahrenheit 451 Рея Бредбери; Six Memos for the Next Millennium и The Uses of Literature Итало Кальвино; Life: The Movie Нила Гэблера; A History of Reading Альберто Мангеля; One Market Under God Томаса Фрэнка; Cynicism and Postmodernity Тимоти Бьюза; The Cultures of Globalization (рел- Фредерик Джеймсон и Macao Миеси); Globalization Зигмунта Баумана; Representations of the intellectual Эдуарда У. Сэда; On Grief and Reason Иосифа Бродского; Althogether Elsewhere: Writers On Exile (ред. Марк Робинсон).
Каждый раз, оказываясь в Соединенных Штатах в качестве приглашенного профессора, я явственно вижу, что помимо шумной и видимой литературной жизни с ее суетой — об этом как раз моя книга, — существует менее видимая и негромкая университетская жизнь. Весной 2002 года я читала лекции на факультете славянских языков и литератур Гарвардского университета. Все мои студенты — и Джейкоб Эмери, и Ребекка Райх, и Мариэта Божович, и Ден Гилмор, и Катарин Хольт, и Анна Гессен, и Джейвид Элмер, и Стивен Сигел — оказались превосходными читателями и интерпретаторами литературных текстов. Жаль, что тогда эта книга была уже закончена: в ней стало бы меньше унылости и разочарования в будущем литературы. На самом деле у литературы будущее есть. Это мои студенты.
Хочу поблагодарить своего агента Лору Сузийн, а также издательство «Долки Аркайв-Пресс», где моя книга обрела, бесспорно, самый подходящий приют. Мне бы также хотелось поблагодарить своего редактора Чэда У.Поста за издательское предложение, самое стремительное и неприхотливое во всей моей литературной карьере. Едва я его получила, Дэмион Сирлз, фулбрайтовский стипендиат в Амстердаме, любезно предложил мне прочесть рукопись. Я чрезвычайно благодарна ему за мудрые замечания и в стилевом отношении, и по существу.
За поддержку в этом деле, и не только, хотела бы поблагодарить Мередит Тэкс, Светлану Бойм, Эллен Элли- ас, Беку Вуко, Мадлен Левайн, Ивану Вулетич, Майкла Флира, Чарлза Симича, Ларри Волфа, Эрику Гольдман, Пришиллу Майер, Эллен Хендлер-Спитц, Синтию Симмонс, Марту Секстон, Лиз Арни, Сьюзен Зонтаг, Флоренс Лэдд и Майкла Генри Хайма.
Более всего хочу тепло поблагодарить моего переводчика Силию Хоксуорт за многолетнюю дружбу и усилия, потраченные на перевод этой и других моих книг.
Посвящается Робу, который дал мне самый сильный стимул, какой может дать младший брат, — напечатался первым
I sit at my desk. My life is grotesque.
(Иосиф Бродский)
О быть бы мне во тьме немого океана Парой кривых клешней, скребущихся о дно.
Начало
— Здравствуй, Иа, — весело окликнули они ослика. — А, — сказал Иа, — заблудились?
Глава 1
Los Torcedores
Миссис Андерсон нашли мертвой.
Лет десять тому назад я присутствовала на открытии ежегодной Лондонской книжной ярмарки. Ее открывала Джоан Коллинз. Только что вышел ее первый роман, и известная американо-британская актриса, она же новоявленный литератор, а также родная сестра Джеки Коллинз[1], как никто подходила на эту роль. Джоан предстала перед всеми в неподражаемом виде: розовый костюмчик от Шанель, розовая шляпка блинчиком с кокетливой вуалью на пол-лица. Зачарованная, я неслась, увлекаемая толпой гостей, несшихся вслед за телекамерами, которые, в свою очередь, неслись вслед за Джоан. Сморщив губки, Джоан перебирала пальцами книжки на стендах, будто лифчики и комбинашки в «Виктория Сикрет».
Смерть от старости — ничего удивительного. Легла вечером спать — и не проснулась. Говорят, она ушла из жизни мирно, достойно, и я вполне допустил бы, что это правда, если бы не одно «но»: прошло три дня, а ее никто не хватился. Ну о каком достоинстве можно после этого говорить? В конце концов дочь явилась навестить мать и обнаружила, что та уже три дня как мертва, тело начало разлагаться и дух от него идет, как от сбитого на шоссе животного. Но хуже всего было даже не это, а то именно, что прошло три дня — целых три дня! — прежде чем кто-либо задался вопросом: «Постойте-ка, а куда пропала старушка, та, что живет у канала?» В общем, в этой истории не было ни капли достоинства.
Какое все это имеет отношение к литературе? В общем, никакого. Тогда зачем вообще упомянула о розовом костюмчике Джоан Коллинз? Все дело в том, что тривиальность заполонила современную литературную жизнь, заслонив собой, похоже, самое литературу. Реклама на обложке теперь важнее, чем сама книга, фотография автора с обложки важнее, чем содержание книги, «мелькание» автора на страницах крупнотиражных газет и на телевидении важнее, чем то, что им написано.
Ну а насчет мирно? Всё так. По словам коронера,[1] она тихо отошла в мир иной во сне тринадцатого августа, то есть за два дня до того, как кто-то выпустил кишки Джебу Джолли и оставил лежать его в луже крови за прачечной самообслуживания. Мы тогда еще не знали об этом, но так уж вышло, что миссис Андерсон стала единственной в округе Клейтон, кто умер собственной смертью за последние почти шесть месяцев. Остальных забрал Клейтонский убийца.
Точнее, большинство из них. Всех, кроме одного.
Многие писатели чувствуют себя все более неуютно среди нынешнего литературного ландшафта, густо усеянного издателями, редакторами, агентами, распространителями, брокерами, рекламистами, книготорговыми сетями, «маркетологами», телевизионными камерами, фотокорреспондентами. Писатель и его читатель — наиважнейшие звенья общей цепи — теперь, как никогда, изолированы друг от друга.
Тело миссис Андерсон мы получили от коронера в субботу, второго сентября, вернее, тело получили мама и тетушка Маргарет, я не в счет. Ведь это они хозяйничают в морге, а мне только пятнадцать. Большую часть дня я провел в городе — смотрел, как полиция вычищает то, что осталось от Джеба. Вернулся я, когда солнце уже начало садиться. Проскользнул с заднего хода, чтобы не столкнуться с матерью: она наверняка стояла у парадной двери. Видеть ее мне не хотелось.
Так что же остается писателю? Притвориться, будто он ничего не замечает, и с покорностью положиться на вечность как критерий истинной ценности? Вечность, как же! Ведь век книги — каких-нибудь тридцать лет в мирное время (в военное и того меньше), пока книжный микроб не превратил ее в труху. Воззвать к высшему литературному суду? Высшему, как же! Ведь плохие книги куда чаще возносят до небес, в то время как хорошие остаются незамеченными. Полагаться на читателя? Читатель, как же! Ведь читателя соблазняет то, что тычут ему под нос мощные книготорговые сети, киоски в аэропортах, а также «Amazon.com».
Позади меня еще никого не было, остались только я и тело миссис Андерсон. Оно лежало на столе, под синей простыней, совершенно неподвижно. И пахло, как гнилое мясо и морилка для тараканов, и, хотя единственный вентилятор громко гудел у меня над головой, смрад никуда не исчезал. Я вымыл руки под краном, прикидывая, сколько у меня времени. Потом осторожно прикоснулся к телу. Мне нравилась кожа стариков — сухая, морщинистая, похожая на пергамент. Коронер не слишком старался привести тело в порядок, все были заняты Джебом, но по запаху я понял, что они хотя бы воспользовались морилкой, чтобы истребить насекомых. За три жарких дня в конце лета наверняка налетело и наползло немало всякой твари.
Читатель, не принимающий рыночных правил игры, попросту вымирает. Читатель, не принимающий то, что предлагает ему рынок, обречен на литературный голод или на перечитывание уже прочитанных книг. Писатель и его читатель — те, для кого существует литература, — сегодня практически загнаны в подполье. Миром литературного рынка правят производители книг. Но делать книги отнюдь не означает делать литературу.
Главную дверь морга распахнула какая-то женщина и вошла внутрь. В зеленом халате и респираторе, она казалась похожей на хирурга. Я замер, решив, что это моя мать, но женщина бросила на меня взгляд и подошла к столу.
Как читатель, я тоскую по своему писателю. Я просматриваю книги с завлекательными обложками, но мало что удовлетворяет моим читательским вкусам. Книжные магазины все больше и больше напоминают красочные супермаркеты: с виду так и манит, а запашок отпугивает. Подобно фруктам и овощам, в угоду внешней привлекательности мутирующим и утрачивающим естественный запах, книги, дурные и хорошие, мало-помалу мутируют в магистральном потоке литературы.
— Привет, Джон, — сказала она и взяла стерильные салфетки.
Как писатель, я тоскую по своему читателю.
Это была не мама, а ее сестра-двойняшка Маргарет. Когда они надевали респираторы, я едва мог отличить одну от другой. Голос Маргарет был чуть выше, чуть… энергичнее. Наверное, оттого, что она никогда не была замужем.
Год назад я получила из Гватемалы письмо:
— Привет, Маргарет.
Я сделал шаг назад.
«Конец недели я провел в столице Гватемалы, остановился в отеле „Принцесс“. Я предпочел его отелю „Пласа лас Америкас“, где обитают гватемальские нувориши. В „Принцесс“ придерживаются британского стиля: приглушенный свет, стены в панелях из темного дерева, все такое бархатисто-мягкое. Сижу как-то я там в вестибюле. Рядом за столиком двое молодых американцев. С виду бизнесмены, в белых сорочках, при галстуках, но, как часто случается с американцами, шумно беседуют. Словом, вместо того чтобы читать газету, я вынужден был слушать их разговор. И вдруг, к великому своему удивлению, обнаруживаю, что обсуждают они не коммерческую тактику закрепления на гватемальском рынке, а рассуждают о литературе. И, вы просто не поверите, прямо-таки благоговейно поминают ваше имя. Меня так и подмывало подойти и сказать им, что с вами близко знаком, но я не осмелился, сами знаете, какой я стеснительный. После того небольшого эпизода целый день настроение у меня было отличное.»
— Рон все больше ленится, — сказала она и взяла спрей. — Он даже не вымыл ее — объявил смерть от естественных причин, и до свидания. Миссис Андерсон заслуживает лучшего.
Она повернулась и посмотрела на меня:
— Ну что, так и будешь стоять или все-таки поможешь мне?
Вот что написал мне мой друг, оказавшийся в Гватемале. Конечно, я ему не поверила, хотя после этого письма настроение несколько дней и у меня было отличное. Я живо себе представляла, как среди живописного гватемальского пейзажа (хотя в Гватемале я сроду не была) двое моих любезных читателей в белых сорочках прямо-таки благоговейно (этот эпитет особенно льстил моему сердцу) ведут разговор по поводу моей книги.
— Извини.
По случаю, так как мы находимся сейчас именно в новой части света, я недавно узнала, что изготовители сигар, los torcedores, принадлежат на Кубе к наиболее образованным слоям населения. Дело в том, что скручивание сигар — работа кропотливая и тяжелая, производимая вручную. Изготовители сигар сидят на скамьях, как в школе, и целый день напролет крутят табачные листья. И на Кубе существует известная традиция: нанимать чтецов, усаживать их на некотором возвышении и давать им в руки книгу и микрофон, чтобы они читали вслух. Табачники крутят пальцами табачные листья и слушают чтение.
— Вымой руки.
Я нетерпеливо закатал рукава и снова направился к раковине.
Перед глазами встает картина: душная мастерская, тяжкий тропический зной, жужжанье мух, истекающие потом люди, сонно сворачивающие табачные листья под микрофонное журчание. В моем воображении не возникают пламенные речи Кастро. В моем воображении кубинские табачники слушают литературу. Каждая сигара пропитана людским потом и словесным ритмом, раскатистым мурлыканьем, посредством микрофона втекающим в сонное сознание слушателей.
— Откровенно говоря, — продолжала она, — я даже не знаю, что они там делают в офисе коронера. Непохоже, что очень уж заняты. Наш бизнес дышит на ладан.
— Джеб Джолли умер, — сказал я, вытирая руки. — Его нашли на улице за прачечной самообслуживания.
Мои кубинские табачники вовсе не пассивные слушатели. Нет, за многие годы своей трудовой жизни они вобрали в себя самые изысканные образцы мировой литературы, их литературный вкус отточен, как бритва, они реагируют на каждое неточное слово, на каждую фальшивую ноту. Если же табачникам что-то не по вкусу, они бурно выражают свое недовольство и запускают в беднягу чтеца увесистыми сигарами.
— Это тот механик? — спросила Маргарет упавшим голосом. — Ужасно. Он моложе меня. Что случилось?
Говорят, лучшая кубинская сигара стоит около четырехсот долларов. Я бы, например, сделала их втрое дороже. Ведь если почтенные кубинские torcedores прослушивают в течение своей трудовой жизни целую библиотеку, то это почти как если бы сигары наверчивал Джордж Стайнер[2].
— Убили, — сказал я и снял с крючка респиратор и фартук. — Сначала они решили, что это одичавшая собака, но у него кишки были наружу.
Упомянув о Джордже Стайнере, я засомневалась: может ли профессор университета позволить себе кубинскую сигару? А вот Джоан Коллинз может. Она ведь автор бестселлера, почему бы ей ни раскошелиться на сигару? И, похоже, круг таким образом замыкается. Но я еще тешу себя мыслью, что литературное правосудие, хоть и дышит на ладан, все-таки еще как-то действует, сколь ни узка и ни извилиста стезя его.
— Ужасно, — повторила Маргарет.
— Ты вот беспокоишься за бизнес, а два тела на уик-энд означают денежки на счете в банке.
Лично я решила взять дело в свои руки и хотя бы слегка помочь литературному правосудию. Признаюсь, порой я способна на некоторые измышления: что поделаешь, такова уж моя профессия. К примеру, недавно я послала письмо одному своему другу, превосходному писателю:
— Даже шутить так не смей, Джон! — отрезала она, сурово посмотрев на меня. — Смерть — это скорбная вещь, даже если ты зарабатываешь на ней деньги. Ты готов?
«Дорогой М. В.!
— Да.
Месяц назад я была пару дней в Мемфисе. Зашла в известный ресторан „Аркейд“ на 540-й улице, заказала, как обычно: гамбургер с кока-колой. Официантом оказался молодой человек индейского или, точнее, апатичного вида. Поскольку своего заказа мне пришлось ждать целую вечность, я отправилась к стойке на поиски официанта. И, ты просто не поверишь, позади стойки, пристроившись на опрокинутом пластиковом мусорном бачке, этот парень увлеченно читал твою книгу…»
— Вытяни ее руку.
2000
Я взялся за правую руку трупа и вытянул ее вперед. При трупном окоченении тело так окостеневает, что ничего не сдвинешь, но окоченение длится день-полтора, а миссис Андерсон умерла так давно, что все мышцы у нее расслабились снова. Хотя кожа была словно бумага, плоть под ней оставалась мягкой, как тесто. Маргарет обрызгала руку дезинфицирующим средством и начала осторожно обтирать ее тряпкой.
Доброе утро
Даже когда коронер добросовестно выполняет свои обязанности и омывает тело, мы всегда, прежде чем начать, делаем то же самое. Бальзамирование — процесс длительный, это тонкая работа, и начинать ее надо с чистого листа.
— Воняет оно ужасно, — сказал я.
Пятачок объяснил Тигре, что он не должен обижаться на то, что сказал Иа, потому что он, то есть Иа, всегда такой угрюмый, а Иа-Иа объяснил Пятачку, что, наоборот, сегодня утром он необыкновенно весел.
— Она.
— Воняет она ужасно.
Литературные сны
Мама и Маргарет настаивали, что мы должны уважительно относиться к покойникам, но на данном этапе их требование казалось немного запоздавшим. Это уже не человек — труп. Нечто неодушевленное.
В литературной культуре, ориентированной на рынок, хуже всего приходится пролетариату — нам, писателям. Из всех своих коллег мне жальче всего жителей Восточной Европы, потому что сама принадлежу к этой команде с подмоченной репутацией.
— Она действительно пахнет, — призналась Маргарет. — Бедняжка. Жаль, что никто не нашел ее раньше.
Маргарет перевела взгляд на вентилятор, гудевший за решеткой в потолке:
Долгие годы американские и западноевропейские писатели подсмеивались над своими восточноевропейскими коллегами с их всевозможными благами: бесплатной медициной, бесплатным жильем, бесплатными домами отдыха писателей (домами творчества) и — в более редких случаях — бесплатными загородными домами (дачами). Однако сами благоразумно умалчивали о своих собственных благах: о статусе творческого работника, о стипендиях, о финансировании и фондах поддержки, о проектах, о государственном субсидировании изданий книг и переводов на иностранные языки, а также и о бесплатных домах отдыха («писательских убежищах»). Сегодня западные писатели по-прежнему располагают своими благами, в то время как восточные европейцы остались ни с чем.
— Будем надеяться, мотор в нем не сгорит и не подведет нас сегодня.
Признаюсь, от этого «ни с чем» мне здорово не по себе. По ночам меня мучают кошмары, я чувствую себя до ужаса славянкой (как кто-то в сериале «Эллен»[3], помнится, воскликнул: «Мне так муторно, так тошно, так гнусно, будто я славянка какая-нибудь!»).
Маргарет произносила эти слова перед каждым бальзамированием, это было чем-то вроде мантры. Вентилятор продолжал кряхтеть наверху.
— Ногу, — велела она.
Скажем, приснился мне как-то громадный открытый рынок. Нас там много, огромная толпа селян, каждый продает то, что взрастил. Передо мной на прилавке лежат три жалкие свеколки. К моему прилавку подходит великий русский писатель Николай Васильевич Гоголь.
Я перешел к ногам трупа и вытянул ему ногу, Маргарет стала брызгать на нее спреем.
— Отвернись.
— Какая славная свекла у тебя в огороде выросла, — говорит он. — Прямо картошка, а не свекла.
Продолжая держать руками в перчатках ногу, я отвернулся и уставился в стену, а Маргарет откинула простыню и начала обмывать промежность.
Еще мне снилось, будто у меня выпадают один за другим зубы, превращаясь в томики моего будущего собрания сочинений. И зовутся томики: «Резец», «Коренной», «Клык»…
— В этом есть один положительный момент, — заметила она. — Сегодня или завтра утром у всех вдов в округе будут гости. Каждый, кто услышит о миссис Андерсон, тут же отправится к собственной матери — проверить, как она там. Другую ногу.
Мне снилось, будто я из какого-то племени, обитающего в сибирских лесах и будто я творю национальную литературу от истоков их письменности и до наших дней. И что свои изначальные опусы выцарапываю на дубленой шкуре северного оленя.
Я хотел ей сказать, что все, кто узнает о смерти Джеба, прямиком отправятся к своему автомеханику, но Маргарет не любила такие шутки.
Мы прошли по всему телу — от ноги до руки, от руки к туловищу, от туловища к голове, пока все не вымыли и не продезинфицировали. Пахло смертью и мылом. Маргарет швырнула тряпки в корзинку для грязного белья и начала готовить бальзамирующие составы.
Мне снилось, будто я — Хорхе Луис Борхес, чудесным образом воскресший и сделавшийся зрячим; и вдруг он, шлепнув себя ладонью по лбу, превращается в Паоло Коэльо.
Как правило, сны мне снятся кошмарные. Приснилось как-то, будто я попала в плен к военному преступнику Радовану Караджичу, и он меня пытает чтением своих стихов для детей и взрослых. Даже заставляет учить эти вирши наизусть, ежедневно проверяя, насколько я в этом продвинулась.
Я помогал маме и Маргарет в морге с самого детства, еще до того, как от нас ушел отец. Поначалу убирал в часовне: подбирал программки, чистил пепельницы, пылесосил, делал все, что под силу шестилетнему мальчишке. С годами мне стали давать более ответственные поручения, но до настоящего дела — бальзамирования — не допускали, пока мне не исполнилось двенадцать. Бальзамирование — это нечто такое… не знаю, как описать. Все равно что играть с большой куклой, одевать ее, купать, вскрывать, чтобы посмотреть, что у нее внутри. Как-то раз, когда мне было лет восемь, я через щелку в двери подглядывал, как это делает мама, пытался понять, в чем же этот великий секрет. Думаю, когда на следующей неделе я распорол плюшевого мишку, она не догадалась, откуда ноги растут.
И еще мне снилось, будто я — великий писатель маленькой страны на юге Европы, под названием Хорватия, и что президент этой страны награждает меня медалью.
Маргарет протянула мне комок ваты, и я держал его наготове, пока она осторожно заталкивала маленькие комочки под веки покойницы. Глаза уже начали уменьшаться в размерах, впадать, теряя влагу, а с помощью ваты под веками можно создать видимость, будто ничего такого нет. Кроме того, вата помогала скрепить веки, но Маргарет на всякий случай добавляла клеящую эмульсию — тогда и влага не испарялась, и веки оставались закрытыми.
— Поздравляю вас, мистер Финкелькраут[4]! — говорит президент, накидывая мне на шею ленту с медалью и в стиле коммунистических боссов смачно целуя меня прямо в губы.
— Дай-ка мне шприц-машину, Джон, — сказала она, и я оставил вату и быстро принес с металлического столика у стены то, что она просила.
— Но я вовсе не Финкелькраут! — кричу я, совершенно ошарашенная.
Шприц-машина представлял собой длинную металлическую трубку с двумя опорами для пальцев по сторонам — с виду обычный шприц для внутримышечных инъекций, только большой.
— Можно я сделаю?
Никто и бровью не повел, все бурно аплодируют.
— Конечно, — сказала она, оттягивая щеки и верхнюю губу трупа. — Вот сюда.
Еще мне снилось, будто я — Джоан Коллинз, что мне вручили Нобелевскую премию по литературе и что я сочиняю себе для Стокгольма ответное слово. В этом сне я вся в поту и дрожу от страха, хотя непонятно, что именно вызвало этот страх: присуждение Нобелевской премии или получение ее в образе Джоан Коллинз. Даже мысль, что мне за шестьдесят, а выгляжу я на тридцать, меня не утешила.
Я аккуратно прижал шприц-машину к десне и надавил, вводя иглу в кость. Зубы были большие и желтые. Мы ввели еще одну иглу в нижнюю челюсть и соединили их проволокой, потом надежно переплели концы, чтобы рот не открывался. Маргарет выдавила клеящую эмульсию на пластмассовую пластину, похожую на апельсиновую корку, и сунула ее трупу в рот, чтобы он оставался закрытым.
Закончив с лицом, мы приступили к остальным частям тела — аккуратно распрямили ноги, сложили, как положено, руки на груди. Когда формальдегид проникает в мышцы, они увеличиваются в размерах и затвердевают. Но сначала надо придать телу прежнюю форму, чтобы семья не видела, как его изуродовала смерть.
Однажды мне привиделось, будто я Ивана Трамп[5] и будто меня избрали президентом Международного Пен-клуба. Этот сон был уже куда приятней, поскольку сразу после моего избрания мы все отправились в ресторан «Плаза», где мои собратья по перу могли себе позволить на ланч чашку чая по 18 долларов 99 центов каждая.
— Поддержи ей голову, — сказала Маргарет, и я послушно подсунул обе ладони под голову трупа, чтобы она не шевелилась.
Мне снилось, будто Федор Михайлович Достоевский постоянно звонит мне прямо из своей могилы:
Маргарет пощупала над правой ключицей и ввела длинную трубку во впадину на шее старухи. Когда делаешь такое с трупом, крови почти не бывает. Потому что сердце не работает, кровяного давления нет, вся кровь под воздействием силы тяжести оказывается в нижней части тела. А поскольку эта женщина была мертва дольше, чем обычно, ее грудь впала и была обескровлена, тогда как спина стала почти багряной, словно гигантский синяк. Маргарет проникла в отверстие небольшим металлическим крючком, вытащила две крупные вены, точнее, артерию и вену и каждую обхватила петлей. Они были багряные и вялые, как два червяка, выволоченные из своего укрытия на несколько дюймов. Маргарет вернула их на место и повернулась, чтобы взять насос.
— Ах, колежка ты моя колежка… — говорит он, вздыхая.
— Никакая я вам не коллега! Оставьте меня в покое! — кричу я.
Большинство людей даже не догадываются, сколько самых разных химических средств используют бальзамировщики, но первое, что привлекло бы ваше внимание, — не их количество, а их цвет. У каждой бутылочки — с формальдегидом, антикоагулянтами, прижигающими средствами, бактерицидами, кондиционерами — цвет свой, яркий, словно фруктовый сок. Банки с бальзамирующими жидкостями выглядят как разные виды фруктового мороженого на витрине. Маргарет подбирала химикаты тщательно, словно ингредиенты для супа. Не каждому трупу нужны все подряд, и найти правильный рецепт для конкретного тела — это искусство и наука одновременно. Пока она этим занималась, я отпустил голову и взял скальпель. Они не каждый раз позволяли мне делать разрезы, но если были заняты чем-то и не видели, что я делаю, — это сходило мне с рук. К тому же у меня неплохо получалось, так что мама и Маргарет проявляли снисходительность.
В трубке мертвая тишина.
Через артерию, которую извлекла Маргарет, в тело нужно закачать химический коктейль, который она готовила. По мере того как труп будет им заполняться, имеющиеся в нем жидкости, такие как кровь и вода, будут выходить из разрезанной вены в дренажную трубку, а из нее литься на пол. Недавно я узнал, что все это просто уходит в канализацию. Хотя, с другой стороны, куда это должно попадать? И чем оно хуже всего того, что сливают в канализацию? Я закрепил артерию и медленно, осторожно — чтобы не разрезать до конца — рассек ее. Когда отверстие было готово, взял канюлю — изогнутую металлическую трубочку — и ввел в отверстие. Артерия была гибкой, как резиновый шланг, и покрыта тонкими волокнами мышц и капилляров. Я осторожно положил металлическую трубку на грудь и сделал такой же надрез на вене. В нее вставил дренажную трубку, которая соединялась с длинной змейкой пластикового шланга, уходившего в напольный сток. Затянул петли, которыми Маргарет прежде обхватила вену и артерию, — теперь сосуды были перекрыты.
В моем последнем сне я была Салманом Рушди и жертвовала все свои гонорары на защиту алжирских писателей и других литераторов, которым что-то угрожает. Почему-то этот сон так меня растревожил, что я отправилась к психотерапевту.
— Так, похоже, все правильно, — сказала Маргарет, подталкивая к столу насос.
— Может, вам просто поменять работу?
Он был на колесиках, чтобы отодвинуть в сторону, когда не нужен, но теперь насос оказался по центру комнаты. Маргарет подсоединила основной шланг к канюле, которую я засунул в артерию. Тетушка на мгновение задержала взгляд на затянутых петлях, одобрительно кивнула и налила первый химикат (ярко-оранжевый коагулянт для растворения сгустков крови) в емкость на насосе. Нажала кнопку, и насос неохотно ожил, заработал в такт с сердечным ритмом. Маргарет внимательно следила за его работой, регулируя давление и скорость. Давление внутри тела быстро нормализовалось, и вскоре темная густая кровь заструилась в водосток.
— Что значит «просто»? Перестать писать книги?
— Как дела в школе? — спросила Маргарет, стаскивая резиновую перчатку, чтобы почесать голову.
— Ну, а что? Перестройте себя заново! — посоветовал заботливый терапевт.
— Да ведь всего два дня прошло. В первую неделю обычно мало что происходит.
— Но это твоя первая неделя в старшем классе, — возразила Маргарет. — Разве это не здорово?
Я последовала его совету. Нанялась официанткой в португальский ресторан. Одна их моих товарок после работы за стаканчиком вина читает мне стихи Пессоа[6], но это единственный оставшийся у меня литературный контакт. Больше литературные кошмары меня не мучают. Мне снятся приятные, освежающие сны. Скажем, снится, будто я — официантка в одном португальском ресторане, что я просто супер-официантка, что я, летая по воздуху, обслуживаю своих посетителей. Уходя, мои посетители кидают мне чаевые, которые я непритязательно хватаю на лету под дружные аплодисменты присутствующих.
— Не очень, — ответил я.
Антикоагулянт уже почти весь был закачан, и поэтому Маргарет налила в емкость ярко-синий кондиционер, чтобы подготовить кровеносные сосуды к поступлению формальдегида. Она села.
Заявка на книгу
— Завел новых приятелей?
— Да, — сказал я. — За лето в город приехала целая новая школа, так что я удивительным образом расстался с ребятами, которых знал с подготовительного класса. И все новенькие, конечно, захотели дружить с чокнутым парнем. Это было очень мило.
Написание книжной заявки — самое важное в ориентированной на рынок литературной культуре. Написание заявки — это краеугольный камень. Без нее книги не будет. Именно поэтому подручное пособие «Как составить удачную заявку на книгу»[7] должно считаться Библией для всякого автора, который собирается стать «опытным игроком в нынешней жестко конкурентной индустрии книгоиздательства».
— Ты не должен так подшучивать над собой, — заметила она.
— Вообще-то, я подшучивал над тобой.
— Ну да, ну да… — бормочет в трубку редактор. — Я получил вашу рукопись, но я не стану ее читать, пока вы не пришлете заявку на книгу.
— И это ты тоже не должен делать, — сказала Маргарет, но в ее глазах я видел едва заметную улыбку.
Что такое заявка на книгу? Сжатая суть книги, краткий синопсис. Что такое удачная заявка на книгу? То, что побуждает редактора читать рукопись. Что такое по- настоящему удачная заявка на книгу? То, что побуждает редактора купить книгу до того, как она будет издана.
Удачная заявка на книгу должна зацепить, приманить, притянуть. Во всяком случае, таково мнение автора вышеупомянутого пособия. Она должна приковать к себе внимание редактора и отдалить, или вовсе предотвратить, возможный отброс рукописи в мусорную корзину.
Она снова встала, чтобы добавить в насос следующие препараты. Теперь, когда два первых компонента уже закачивались в тело, Маргарет начала замешивать настоящую бальзамирующую жидкость: увлажнитель и смягчитель воды, чтобы не разбухали ткани, консерваторы и бактерициды, чтобы поддерживать тело в хорошем состоянии (насколько это возможно в данный момент), и красители, чтобы придать коже розоватый оттенок. Главной составляющей был, конечно, формальдегид — сильный яд, который убивает все бактерии, усиливает жесткость мышц, протравливает органы, а это, собственно, и есть бальзамирование. Маргарет добавила внушительную дозу формальдегида и густой зеленый ароматизатор, чтобы приглушить едкий запах. В емкости насоса поднялся настоящий вихрь ярких красок — как в граниторе[2] на заправке. Маргарет закрыла емкость и проводила меня до задней двери. Вентилятор едва работал, и находиться в помещении при такой концентрации паров формальдегида было небезопасно. На улице уже стемнело, и городок погрузился в почти ничем не нарушаемую тишину. Я сел на ступеньку, а Маргарет прислонилась к стене, поглядывая внутрь через открытую дверь, чтобы вовремя заметить, если что-то пойдет не так.
— Никак не могу подыскать завлекалку! — жалуется Эллен.
— Домашнее задание тебе уже дали? — спросила она.
Моя коллега полностью забросила работу над собственной книгой и вот уже месяца два бьется над созданием идеальной заявки.
— Я за выходные должен прочесть введение большинства учебников, это все должны сделать. А потом надо написать задание по истории.
— Куда легче написать роман, чем две странички резюме! — говорит она.
Маргарет посмотрела на меня, стараясь казаться беззаботной, но ее выдавали плотно сжатые губы, да и моргала она слишком часто. Это означало, что ее что-то беспокоит.
— А тему ты получил? — спросила она.
— Вообрази, будто творишь саморекламу, может, быстрей пойдет? — вклиниваюсь я с дурацким советом.
Я постарался сохранить безразличное выражение:
Удачная заявка на книгу должна, кроме того, определять, на какую аудиторию рассчитана книга. Лично я насчет завлекалки вроде бы соображаю, но заранее представить, кто именно книгу будет читать, не способна.
— Крупные фигуры в американской истории.
— Вообрази, будто пишешь для Харрисона Форда, может, быстрее пойдет? — советует Эллен.
— Гм… Джордж Вашингтон? Или, может быть, Линкольн?
— Я уже написал.
И даже представить себе не может, насколько она права. Потому что заявка на книгу — это, в сущности, киносценарий, яркое видение будущего фильма.
— Здорово, — похвалила Маргарет, но было видно, что она хотела сказать совсем не это.
Девятнадцатый век. Франция. Юная жена провинциального лекаря мечтает об истинной любви. Разрываясь между занудой мужем и сначала одним, потом другим любовником, не в силах снести бремя растущих долгов, она кончает жизнь самоубийством. Книга рассчитана на широкую женскую аудиторию.
Помолчав, она перестала притворяться:
— Отлично, — говорит редактор. — Просто поменяйте девятнадцатый век на двадцатый и добавьте еще пару любовников. Ну и мужу чего-нибудь веселенького подбросьте, сделайте его, скажем, геем! И выкиньте самоубийство в конце! В такое уже никто не поверит.
— Ты предлагаешь мне самой догадаться или все-таки скажешь, о ком из этих твоих психопатов ты написал?
— Это не мои психопаты.
Девятнадцатый век. Россия. Замужняя женщина из высшего общества влюбляется, бросает мужа и сына, живет, отверженная обществом, со своим обожаемым любовником, а когда тот бросает ее и отправляется на войну, кидается под поезд.
— Джон…
— О Деннисе Рейдере,[3] — сдался я, глядя на улицу. — Его поймали несколько лет назад, и я подумал, что тут есть связь с сегодняшним днем.
— Супер! — говорит редактор. — Две сестры. Одна живет в Советской России, замужем за офицером КГБ, влюбляется в диссидента. Другая эмигрирует за границу и выходит замуж за скучного сельского врача француза. В 1999 году сестры встречаются. Ретроспектива, две разные жизни, две женских судьбы. Иллюзии и разочарования Востока и Запада после краха коммунизма. Заголовок: «Две сестры». Приступайте к работе!
— Джон, Деннис Рейдер — убийца СПУ.[4] Он преступник. Тебе дали задание написать о замечательных личностях, а не…
Первый успех меня окрылил. Ни о чем другом я уже думать не могла. В последнее время не пишу ничего, кроме заявок. Рискнула написать заявку с заголовком «В поисках утраченного времени». Зарубили. Скучно, чересчур затянуто, сменить название…
— Учитель говорил о крупных фигурах, а не о замечательных, так что плохие ребята тоже попадают в эту категорию, — заметил я. — Он даже сам предложил как вариант Джона Уилкса Бута.[5]
Теперь я осваиваю рынок. Завуалированный Шекспир идет на ура. «Улисс» бесперспективен. Несмотря на подачу в виде мыльной оперы «Человек без свойств»[8] был все-таки отправлен в мусорную корзину. Туда же последовали и «Воспоминания Адриана»[9], и «Смерть Вергилия»[10]. Ладно, соглашусь, европейские писатели всегда были несколько скучноваты. Но даже Хемингуэй не удостоился лучшей участи, хотя мне и удалось продать «Старик и море». В слегка закамуфлированном виде. Я усилила экологическую сторону проблемы. И старика превратила в симпатичного юного кубинца-беженца и гея. Предложение было тотчас же принято.
— Между убийцей политика и серийным убийцей большая разница.
— Знаю, — ответил я, глядя ей прямо в глаза. — Поэтому и написал то, что написал.
В целом, думается, я кое-чему научилась. Почему людям так нравятся сплетни? Потому, что всем всегда интересно, что происходит с другими людьми. Сплетня — последнее, что сохранилось от заботы о ближнем. В литературе сплетня прямо-таки ведущий жанр. Успешная заявка на книгу — это завлекательная сплетня. Бестселлеры — всего лишь пространно изложенные сплетни. Многие из великих литературных творений — великие трактаты сплетенного жанра. «Война и мир», например. Толстой был мастер, он понимал, в чем его сила. Оплот Западной культуры, Библия, — самая величайшая, наиболее увлекательная и, между прочим, наиболее прибыльная книга сплетен всех времен. Греческая мифология — не что иное, как грандиозная семейная сплетня. Бессмертные увлекательнейшие мифы — это сплетни о богах.
— Ты и правда сообразительный парень, — сказала Маргарет. — Говорю это без всякой иронии. Вероятно, единственный, кто уже сделал задание. Но так нельзя… Это ненормально, Джон. Я надеялась, ты уже вырос из этой своей одержимости душегубами.
Я не жалуюсь. Жаль, только, может быть, что я Бог знает сколько времени не написала ни единой строки. В том смысле, что своей, собственной. Я по уши погрязла в составлении книжных заявок. Становлюсь все наглее и наглее. Камуфляжа все меньше и меньше. Только что послала редактору предложение на «Сто лет одиночества».
— Не душегубами, — возразил я. — Серийными убийцами.
— В этом различие между тобой и остальными, Джон. Никто не видит тут никакой разницы.
— Содержание опустить! — говорит редактор. — Скорее всего, читателю оно будет малоинтересно. Но название потрясающее, почему бы нам его не оставить?
Она вернулась в морг, чтобы заняться внутренними полостями трупа: вывести желчь и яд, очистить тело полностью. Стоя в темноте, я смотрел на небо и ждал.
1996
Не знаю чего.
Агенты и лазутчики
Глава 2
Пару лет назад я целый год вела курс литературы в небольшом американском университете. По предыдущим визитам я уже постигла, через какие бюрократические процедуры необходимо пройти иностранцу по прибытии. Первое — обеспечить себе медицинскую страховку. В отделе иностранных профессоров и студентов мне предложили бланк, который я аккуратно заполнила, приложив к нему чек. Позвонила в страховое общество. Мне назвали имя моего страхового агента — Скип Вуди. Но в данный момент его на месте не оказалось. Я оставила номер своего телефона. Скип Вуди не позвонил. Потратив впустую три месяца на звонки, я решила лично встретиться со Скипом Вуди. Снова Скипа Вуди на месте не оказалось, но в управлении мне посоветовали поменять старое медицинское страхование, ответственным за которое числился Скип Вуди, на лучший вариант. Я заполнила новый бланк и приложила чек. На сей раз агент, с которым я предположительно должна была связаться для уточнения деталей, имени не имел, а имел номер: 3424.
Ни тем вечером, ни на следующий день тело Джеба Джолли нам не доставили. Всю неделю я провел в нетерпении, каждый день сломя голову бежал домой из школы, чтобы узнать, привезли его или нет. Такое чувство я испытывал только на Рождество. Коронер задерживал тело гораздо дольше обычного, чтобы провести полное патологоанатомическое обследование. Газета «Клейтон дейли» каждый день печатала статьи об этом и во вторник наконец подтвердила, что полиция рассматривает версию убийства как основную. Поначалу они считали, что Джеба убил дикий зверь, но потом обнаружили улики, указывающие на преднамеренное убийство. Что это были за улики, никто не знал. Это было самое громкое событие за то время, что мы жили в округе Клейтон.
Через некоторое время я позвонила в управление, сказав, что хочу переговорить с агентом № 3424. № 3424 опять-таки был недоступен. Через месяц я позвонила снова.
В четверг нам вернули задание по истории. Я получил высший балл и заметку на полях: «Любопытный выбор!» Максвелл, с которым я дружил, недотянул до высшего балла, потому что задание у него получилось короткое и с орфографическими ошибками. Он написал полстраницы об Альберте Эйнштейне, и «Эйнштейн» у него каждый раз было написано по-разному.
— Мне необходимо переговорить с агентом номер 3424, — сказала я секретарше, прождав довольно долго, пока она возьмет трубку.
— А чего об Эйнштейне еще писать? — удивлялся Макс, когда мы сидели за столом в углу школьной кафешки. — Он придумал формулу Е = mc2 и атомную бомбу. Вот и все. Хорошо еще, что на полстраницы хватило.
— Со Скипом Вуди? К сожалению, в данный момент его нет на месте.
Вообще-то, Макс мне не нравился, и в этом смысле я был совершенно нормален: Макс никому не нравился. Невысокий, толстый, в очках, он всегда носил с собой ингалятор, а одевался так, словно доставал вещи из старого сундука. К тому же вел себя нагло, вызывающе слишком громко и уверенно говорил о вещах, о которых почти ничего не знал. Словом, у него были замашки задиры, хотя силой и харизмой природа его явно обделила. Но меня это вполне устраивало, потому что у него имелось одно незаменимое качество, которое я считал главным для школьного приятеля: он любил болтать, и его не слишком заботило, слушаю я или нет. В этом заключалась одна из составляющих моего плана оставаться незамеченным: в компании друг друга мы с Максом казались двумя чокнутыми, один из которых говорит сам с собой, а другой вообще никогда ни с кем не разговаривает. И все же между нами происходило некое подобие разговора. Не бог весть что, но зато мы выглядели почти нормальными. Два минуса дают плюс.
Призрачный агент медицинского страхования Скип Вуди так и остался мне неведом в обеих страховых компаниях вплоть до окончания моего пребывания в Америке. Я оплачивала свои скромные медицинские счета из собственного кармана. То, что я обладала не одним, а двумя полисами медицинского страхования, мне ничем не помогло.
Здание клейтонской средней школы было старое, как и любой другой дом в городе. Учеников сюда привозили едва ли не со всего округа, и, по моим подсчетам, каждый третий был с фермы или из загородного поселка. Двух-трех ребят я вообще не знал (в некоторых семьях, которые жили далеко от города, детей учили дома вплоть до старших классов), но большинство были мне хорошо знакомы еще с подготовительного класса. Новенькие в Клейтоне не появлялись ни разу — они проносились мимо по автомагистрали между штатами и обращали на наш городок не больше внимания, чем на труп собаки, валявшийся на обочине.
— Вам просто не повезло, — сказал, разведя руками, коллега, которому я посетовала на происшедшее.
— А ты о ком написал? — спросил Макс.
Как будто это чистая лотерея, а не платная услуга.
— Что?
Подобное же происходит и с литературными агентами. Мне и с ними всегда не везло. Они неуловимы. По- моему, легче дозвониться в Белый Дом, чем услышать в трубке живой голос литературного агента. Контакт с литературным агентом — явление абстрактное.
Я даже не слышал, о чем он говорит.
— Спрашиваю, о ком ты написал по истории? — повторил Макс. — Наверняка о Джоне Уэйне.[6]
Все мои литературные агенты были женщины. У трех имелись секретари: симпатичные, любезные, образованные молодые люди. В мыльных операх, насколько помнится, секретари всегда молодые люди. Сначала я увидела это в «Династии», где подлый Алексис эксплуатировал усердного и симпатичного Декстера, а затем в «Смельчаке и красавице» (The Bold and the Beautiful) — где деловые дамы в летах окружены молодыми привлекательными мужчинами, пылко им служащими.
— С чего бы я стал писать о Джоне Уэйне?
Откуда берутся эти литературные агенты? Точно сказать не могу, но те, которые мне известны, имели за спиной Принстон или Йель. Первая прежде была домохозяйкой, которая, устав от семейной рутины, решила пуститься в деловое предприятие, не вложив в него ни цента (меня, например, она заполучила за почтовые расходы плюс десять процентов с моего гонорара), однако приобретя связи, скрасившие ей провинциальную скуку. Вторая, прежде чем стать агентом, была банковской служащей (эта берет из моих гонораров пятнадцать процентов).
— Тебя же назвали в его честь.
Он был прав. Меня зовут Джон Уэйн Кливер. А мою сестру — Лорен Бэколл[7] Кливер. Мой отец очень любил старые фильмы.
Третья сперва была секретарем литературного агентства, потом сделалась его шефом. По рекомендации одного известного писателя она любезно включила и меня в список своих авторов. На этом все и закончилось. Я пыталась ей звонить, но она всякий раз забывала, кто я такая и чем занимаюсь.
— Если тебя назвали в чью-то честь, это еще не значит, что тот человек тебе интересен, — возразил я, продолжая вглядываться в толпу. — Например, «Максвелл Хаус», почему ты не написал о нем?
— Я та, с которой вы уже четырежды взимали свой процент! — говорю я.
— А это человек? — удивился Макс. — Я думал, марка кофе.
— Хм-м… — равнодушно изрекла она. — Как, вы говорите, ваше имя?
— Я написал о Деннисе Рейдере. СПУ.
Уже потом я поняла, почему она не может запомнить, как меня зовут: в ее списке числилось более трехсот авторов.
— Что значит СПУ?
— «Связать, пытать, убить». Так он подписывал письма в газеты.
Четвертая мое имя запомнить сумела, зато не могла вспомнить названия издательств. Путала «Фельтринел- ли» с феттучине, «Галлимар» с «Галуаз», «Эйнауди» с «Ауди». Брала свои пятнадцать процентов просто так, если только отправку контракта на подпись не считать работой.
— Он же больной, старина. Сколько человек он убил? — спросил Макс без особого интереса.
— Может, десять. Полиция еще толком не знает.
Агенты, лазутчики, субагенты оплели, точно пауки, своей сетью весь современный литературный рынок. Лазутчики рыщут повсюду, вращаясь везде и общаясь со всеми, свидетельствуя тем самым, что и образ жизни может сделаться профессией. Вслушиваются в сплетни вокруг того, что и где издается, и как бы невзначай ловят имена новых писателей. Эти имена они передают агентам и субагентам. Субагенты и агенты тесно связаны между собой, точь-в-точь, как Скип Вуди с агентским номером 3424. К примеру, англиискии агент должен иметь французского субагента, который в свою очередь имеет английского субагента — того самого, изначального. Если писатель отказывает одному агенту и нанимает другого, этот вполне может оказаться субагентом первого. После подобных метаний писателю ничего другого не остается, как покориться, и, содрогаясь в паранойе, беспомощно кружить по тому же кругу. Как обстоит дело на самой верхушке у элиты, где орудуют известные агенты, я не знаю, но могу себе представить, что аналогичным образом. Только денег там крутится неизмеримо больше.
— Всего-то? Ерунда. При ограблении банка можно убить намного больше. Тот тип, о котором ты писал в прошлом году, в этом смысле был получше.
— Не важно, сколько они убили. И это не ужасно — это неправильно.
Речь зашла о паранойе и светских играх, и возникает впечатление, будто огромное количество агентов, так же как и огромное количество писателей на литературном рынке, — это неизбежное зло. В мире избранных, богатых устроителей приемов, завсегдатаев модных сборищ, звезд-редакторов, звезд-агентов, звезд-издателей; в мире всевозможных средств массовой информации, где само книгоиздание — всего лишь случайный бизнес, не приносящий особых доходов; в мире, где одноразовый гонорар кулинарных дел мастера (сиречь повара) в несколько раз превышает аванс серьезного писателя; в мире телезвезд; в мире, где мемуары Моники Левински получают в тысячу раз больше паблисити, чем собрание сочинений Марселя Пруста; иными словами, в мире всемогущих все происходит совсем иначе. Как именно, я не скажу, я там не была.
— Тогда почему ты все время о них говоришь?
Так вот: о первой своей агентше я вспоминаю с некоторой теплотой. Несколько лет назад по громкоговорителю одной европейской книжной ярмарки вдруг произнесли мое имя. Адресованное мне сообщение о некоей встрече в некоем месте было повторено трижды. Придя в указанное место, я обнаружила там свою агентшу.
— Потому что неправильное интересно.
В разговоре участвовала только малая часть моего мозга, а большая думала о том, как будет классно увидеть тело, полностью разъятое на части после вскрытия.
— Правда, классная идея? — весело воскликнула она.
— Ты просто чокнутый, старина, — сказал Макс, откусывая сэндвич. — Тут ничего не скажешь. Когда-нибудь ты укокошишь целую кучу людей — может, больше десяти, ведь ты всегда стремишься к рекордам. И тогда меня будут показывать по телику, спрашивать, предвидел ли я это, а я скажу: «Да, конечно, черт побери! У этого парня мозги были набекрень».
— Какая?
— Тогда, пожалуй, первым мне придется убить тебя.
— Ваше имя трижды повторили по радио!
— Фига с два. — Макс рассмеялся, доставая ингалятор. — Я ведь типа твой старинный приятель — меня ты не убьешь. — Он сделал вдох и сунул ингалятор в карман. — И потом, у меня отец служил в армии, а ты хлюпик. Хотелось бы посмотреть, как ты попробуешь это сделать.
С меня агентша не взяла ни цента за эту «свежую идею» с продвижением своего автора. Объявление по радио ей ничего не стоило.
— Джеффри Дамер, — сказал я, вполуха слушая Макса.
Я все продолжаю искать своего агента, не теряя надежды, что однажды найду себе верного. Недавно мне попался агент со степенью доктора классической литературы Йельского университета. Воодушевленная этим, я послала ему свою рукопись. Через некоторое время пришел ответ:
— Что?
— В прошлом году я писал о Джеффри Дамере, — пояснил я. — Он был каннибал и хранил отрезанные головы в холодильнике.
«Вашу рукопись я прочел. Произведение оригинальное, изящное и нестереотипное. Иными словами, будет нелегко подыскать американского издателя, кто купил бы такую сугубо „европейскую“ рукопись. Я любитель европейской литературы, однако, скрепя сердце, вынужден признать, что одолеть сопротивление американских издателей (и читателей) европейской прозе невозможно. Конечно, есть исключения, но они редки. Был бы рад Вам помочь и внушить больший оптимизм.
— A-а, я вспомнил, — отозвался Макс, и глаза у него потемнели. — Из-за твоих постеров у меня случались кошмары. Это было нечто.
С глубоким уважением, сердечно Ваш…»
— Кошмары — это еще ладно, — заметил я. — Из-за этих постеров у меня случился психотерапевт.
Одновременно пришло письмо и от французского агента:
Я уже давно был очарован — мне не нравилось слово «одержим» — серийными убийцами, но только после задания о Джеффри Дамере в последнюю неделю учебы в восьмом классе моя мама и учителя забеспокоились настолько, что решили показать меня психотерапевту. Звали его доктор Бен Неблин. И все лето я каждую среду приходил к нему с утра. Мы разговаривали обо всем на свете (например, о том, что отец ушел от нас, о том, как выглядит мертвое тело, о том, как прекрасен огонь), но больше всего — о серийных убийцах. Он говорил, что эта тема ему не нравится, что она вызывает у него неприятные ощущения, но меня это не останавливало. Мама платила ему, а поговорить мне больше было не с кем, так что Неблину приходилось меня выслушивать.
«Вашу рукопись я не читал, но не сомневаюсь, что это замечательное литературное произведение. Однако в настоящее время ею будет трудно продать любому западноевропейскому издателю. Восточная Европа yжe не в моде — как это ни печально, это факт. Если даже y Солженицына проблемы с поисками издателя, то в Вашем случае мы ничем не сможем помочь, остается только ждать лучших времен.
Когда осенью в школе начались занятия, сеансы перенесли на четверг, и теперь я приходил к нему во второй половине дня. И вот когда в четверг у меня закончился последний урок, я затолкал в рюкзак целую стопку учебников, вскочил на велосипед и погнал за шесть кварталов к Неблину. На полпути повернул у старого театра и сделал небольшой крюк: прачечная была всего в двух кварталах, а я хотел проехать мимо того места, где убили Джеба.
Всяческих благ…»
Полиция уже сняла ограждение из ленточек, а прачечная работала, но внутри никого не было. В задней стене имелось только одно окно — желтое, маленькое, зарешеченное. Я решил, что это туалет. Задний двор был совсем глухой, и это, как писали в газетах, затрудняло расследование: никто не видел и не слышал, как произошло убийство, хотя полиция предположила, что это случилось около десяти вечера, когда большинство баров еще открыты. Вероятно, Джеб, прежде чем быть убитым, вышел из одного из них.
Я надеялся увидеть на асфальте очерченные мелом контуры тела и рядом — груды кишок. Но всюду так тщательно поливали водой из шланга, что от крови и песка не осталось и следа.
Одновременно пришло письмо и от моего хорватского издателя:
Положив велосипед на землю у стены, я медленно обошел пустырь, надеясь заметить что-нибудь интересное. Солнце сюда не попадало, и асфальт был холодным. Часть стены тоже вымыли почти до самой крыши, и догадаться, где лежало тело, было нетрудно. Я присел на корточки и стал рассматривать асфальт, но разглядел только несколько пятнышек засохшей крови в щербинках: вымыть ее оттуда простой водой было нелегко.
Скоро я обнаружил неподалеку пятно, темнее, чем это, размером с ладонь — это было что-то более вязкое и темное по сравнению с кровью. Я поскреб его ногтем, и на нем осталось что-то вроде сальной копоти, словно кто-то вычищал здесь мангал после барбекю. Я вытер ноготь о брюки и встал.
«Привет!
Странное это было ощущение — стоять на месте убийства. По улице медленно проезжали машины, и эти звуки доходили сюда, приглушенные стенами и расстоянием. Я попытался вообразить, что здесь произошло: откуда шел Джеб, куда направлялся, почему срезал путь через эту пустынную площадку и где был, когда на него напал убийца. Может, он куда-то опаздывал, торопился и решил сэкономить время, а может, был пьян, его шатало и он плохо понимал, где находится? Я представлял его себе: краснолицый, ухмыляющийся и не подозревающий о смерти, которая крадется за ним по пятам.
Ты yже лет десять как в черном списке, вот читатели тебя и позабыли! Сейчас твою книгу купит человек десять, не больше. Местных писателей yже никто не читает. У нас не любят тех, кто критикует правительство, а от проправительственных писателей всех воротит. Книги стали дороги. Словом, так ли, сяк ли, одно к одному. Только издание Mein Kampf на хорватском идет очень здорово. Вот до чего мы докатились. Твой…»
Я мысленно увидел и напавшего, подумав (только на секунду) о том, где бы спрятался я, если бы собирался кого-то убить. Здесь повсюду были укромные уголки — у покосившегося забора, у стены, на земле. Может быть, убийца притаился за старой машиной или присел за телефонным столбом? Я представил, как он прячется в темноте, выглядывает, планируя свои дальнейшие шаги при виде пошатывающегося, пьяного и беззащитного Джеба, который плетется мимо.
Неудачливый писатель
Был ли он зол? Или голоден? Полиция выдвигала хитроумные и зловещие версии по поводу того, кто мог напасть на человека с такой жестокостью и в то же время с такой расчетливостью, чтобы улики указывали как на человека, так и на животное? Я представил себе стремительные когти и острые клыки, мелькающие в лунном свете и вонзающиеся в плоть, отчего кровь фонтаном ударила высоко в стену позади Джеба.
Задержавшись еще на секунду, я виновато старался все это запомнить. Доктор Неблин будет недоумевать, почему я задержался, и отчитает меня, когда узнает причину, но беспокоило меня вовсе не это. Придя сюда, я подкапывался под фундамент чего-то более крупного и глубокого, проделывал крохотные царапинки в стене, которую боялся разрушить. За этой стеной обитал монстр, и я выстроил ее надежной, чтобы чудовище не смогло выбраться на свободу. Теперь оно шевельнулось, потянулось, заволновалось во сне. В городе, похоже, появился новый монстр, и я спрашивал себя: не разбудит ли его присутствие того, которого прятал я?