Джеймс Паттерсон

Кросс

Посвящается персоналу Дневной школы Палм-Бич, Ширли и директору Джеку Томпсону
Пролог

Как вас зовут, сэр?

Томпсон: Меня зовут доктор Томпсон, я из Беркширского медицинского центра. Сколько выстрелов вы слышали?

Кросс: Много выстрелов.

Томпсон: Как вас зовут, сэр?

Кросс: Алекс Кросс.

Томпсон: Вам трудно дышать? Чувствуете где-нибудь боль?

Кросс: Боль в груди. Как будто там плещется жидкость. Воздуха не хватает.

Томпсон: Вы знаете, что в вас стреляли? И попали?

Кросс: Да. Два раза. Он мертв? Мясник? Майкл Салливан?

Томпсон: Не знаю. Погибли несколько человек. О\'кей, парни, дайте ему кислородную маску. Два больших катетера для внутривенного вливания, держать все время. Два литра физиологического раствора внутривенно. Прямо сейчас! Мы попробуем перевезти вас в больницу, мистер Кросс. Держитесь. Вы меня слышите? Вы в сознании?

Кросс: Мои дети… передайте им, что я их очень люблю.

Часть первая

Никто никогда не будет любить тебя, как я

1993 год

Глава 1

«Я беременна, Алекс».

Все, что было той ночью, я помню совершенно четко. Помню, хотя прошло уже столько времени, столько лет! Я помню все, что тогда произошло.

Я стоял в темной спальне, обняв Марию за талию обеими руками и зарывшись подбородком в ее плечо. Мне тогда был тридцать один год, и я никогда не чувствовал себя таким счастливым.

И ничто не могло сравниться с этим счастьем — быть с Марией, с Деймиеном и Дженни.

Это случилось осенью 1993 года, миллион лет назад, как мне кажется теперь.

Время перевалило за два часа ночи, а у нашей маленькой Дженни был круп, и бедная малышка не могла уснуть, да и последние ночи тоже не спала. Мария тихонько укачивала ее, держа на руках и напевая «Ты так прекрасна», а я обнимал Марию, чуть покачивая ее.

Я тогда проснулся первым, но, как ни старался, никак не мог успокоить Дженни. На помощь мне пришла Мария и взяла у меня ребенка. Нас обоих утром ждала работа. Я расследовал дело об убийстве.

— Ты беременна? — переспросил я Марию.

— Неудачно получилось, не вовремя, да? Ты уже представил, сколько нас ждет еще болячек… Может, опять будет круп, а еще испачканные памперсы и вот такие бессонные ночи…

— Да, это мне не слишком нравится. Поздно ложиться и рано вставать. Но мне нравится наша жизнь. И мне нравится, что у нас будет еще ребенок.

Я обнял Марию и включил мобильник, болтавшийся над кроваткой Дженель. Заиграла музыка, и мы начали танцевать под мелодию «Тот, кто меня бережет».

И она улыбнулась мне — обычной своей застенчивой, слегка глуповатой улыбкой, из-за которой я в нее и влюбился в самый первый наш вечер. Мы познакомились в приемном покое «Скорой помощи» в больнице Святого Антония. Мария привезла туда одного из своих подопечных — охранника с огнестрельным ранением. Мария была социальным работником, преданным своему делу. Держалась она тогда весьма независимо и даже вызывающе, поскольку я был детективом из столичной полиции, которую все не очень-то жаловали, и она полиции не особенно доверяла. Ну а если по правде, не доверял ей и я.

Я сильнее прижал Марию к себе:

— Я счастлив. И ты это знаешь. Рад, что ты беременна. Давай отметим это. Сейчас принесу шампанское.

— Тебе нравится быть большим папочкой, да?

— Нравится. Не знаю точно почему, но просто нравится.

— Тебе нравятся дети, вопящие посреди ночи?

— Ну это быстро пройдет. Так ведь, Дженель? Слышишь, юная леди, я ведь с тобой разговариваю.

Мария отвернулась от плачущей малышки и нежно поцеловала меня. Губы у нее были мягкие, зовущие. Мне нравилось, как она меня целует — в любое время, в любом месте.

В конце концов она выскользнула из моих объятий.

— Иди в постель, Алекс. Нет смысла нам обоим с ней сидеть. Поспи и за меня тоже.

И только тут я заметил в спальне еще кое-что и рассмеялся, просто не смог удержаться.

— Чего это ты смеешься? — улыбнувшись, спросила Мария.

Я ткнул пальцем. Три яблока — и каждое со следами детских зубов — были насажены на конечности трех мягких игрушек, разного цвета динозавриков. Полет фантазии малыша Деймиена. Наш маленький сынишка побывал в комнате своей сестрички.

Я пошел к двери, и Мария снова улыбнулась мне. И подмигнула. А потом прошептала — никогда в жизни не забуду я эти ее слова: «Я люблю тебя, Алекс. Никто никогда не будет любить тебя, как я».

Глава 2

Балтимор расположен в сорока милях к северу от округа Колумбия. Неподалеку от гавани, на Саут-Хай-стрит, в клубе «Святой Франциск», в тот вечер было двадцать семь посетителей — капо и рядовые гангстеры. Они играли в карты, пили граппу и кофе-эспрессо.

В клуб «Святой Франциск» не принято приходить просто так, без приглашения — на дверях висела табличка: «Вход по членским билетам». Но именно сюда вошли два длинноволосых отморозка. Они были вооружены и нагло улыбались.

Один из них, Майкл Салливан, встал в дверях. Он спокойно приветствовал присутствующих. Его товарищ, Джимми Галати по прозвищу Шляпа, оглядел зал из-под широких полей поношенной черной фетровой шляпы — такую носил Сквигги, персонаж популярного телесериала «Лаверн и Ширли». Этот клуб был обычным заведением такого рода — стулья с прямыми спинками, карточные столы, примитивный бар, деревянные панели, изъеденные жучком.

— Ну что, никакой торжественной встречи не будет? И никакого оркестра? — спросил Салливан, который, казалось, жил только для того, чтобы кого-нибудь задеть, все равно кого, задеть словом или действием. Они всегда были вдвоем — Майкл и Джимми Шляпа, с тех пор, как им стукнуло по пятнадцать и они сбежали из дому.

— Вы кто такие, черт бы вас побрал? — спросил какой-то гангстер-шестерка, поднявшись из-за шаткого карточного стола. Роста он был шести футов и пары дюймов, с иссиня-черными волосами. И весил, наверное, фунтов за двести, и к тому же явно работал с гирями, качался.

— Вот он — Мясник из Слайго. Слыхал о таком? — спросил Джимми Шляпа. — Мы из Нью-Йорка. Слыхал о таком городе, Нью-Йорке?

Глава 3

Закаленный в уличных схватках парень пропустил эту тираду мимо ушей, а вот мужчина постарше, в черном костюме и белой рубашке, застегнутой на все пуговицы, поднял руку и медленно, намеренно четко произнес с сильным акцентом:

— И за что мы удостоились такой чести? Конечно, мы слыхали о Мяснике. А зачем вы заявились в Балтимор? Чем мы можем быть вам полезны?

— Мы тут просто проездом, — ответил Майкл Салливан. — Надо один заказ выполнить в округе Колумбия — для мистера Маджоне. Вы слыхали о мистере Маджоне, джентльмены?

Присутствующие ответили утвердительными кивками. Тон разговора свидетельствовал о том, что дело явно серьезное. Доминик Маджоне был главой мафиозного клана в Нью-Йорке, а этот клан контролировал почти все Восточное побережье, до самой Атланты.

В клубе знали, кто такой Доминик Маджоне. Знали и то, что Мясник — его самый безжалостный киллер. Репортер «Ньюс дей» написал однажды об одном из совершенных им убийств: «Человек не мог сотворить такое». В бандитских кругах Мясника боялись, боялась его и полиция. И то, что знаменитый киллер так молод и выглядит как киноактер — длинные светлые волосы и сверкающие синие глаза, — стало для собравшихся настоящим сюрпризом.

— Ну и где же знаки уважения? Слова-то всякие я много раз слыхал, — усмехнулся Джимми Шляпа, который, как и Мясник, славился скверной репутацией.

Качок, который поднялся из-за стола, вдруг бросился вперед, но рука Мясника метнулась навстречу, как молния. Острое лезвие срезало парню кончик носа и мочку уха. Гангстер зажал порезы и отступил назад, но поскользнулся, потерял равновесие и тяжело рухнул спиной на дощатый пол.

Да, Мясник умел обращаться с ножом, он был достоин своей клички. И действовал так, как действовали в старину убийцы из Сицилии — у них он, собственно, и научился искусству боя на ножах, особенно восхищал его старый налетчик из Южного Бруклина. Лишить жертву конечностей или раздробить ей все кости — это было для него легкой забавой. Он считал это своим фирменным знаком, торговой маркой, символом своей безжалостности.

Джимми Шляпа уже вытащил пистолет сорок пятого калибра. Его еще звали Джимми Прикрывающий: он всегда прикрывал спину Мясника.

Потом Майкл Салливан медленно обошел зал. Пинком перевернул пару карточных столов, выключил телевизор и кофейный автомат. В зале запахло смертью. Но почему? Почему Доминик Маджоне напустил на них этого безумца?

— Как я вижу, кое-кто уже ожидает небольшого шоу, — оскалился Салливан. — По глазам вашим вижу. Чувствую. Ну ладно, черт с вами. Не буду вас разочаровывать.

Внезапно он упал на одно колено и ударил ножом раненого боевика, лежавшего на полу. Он ударил его в горло, потом в лицо, потом в грудь — пока тот не перестал дергаться. Сосчитать все удары было трудно, их было не меньше дюжины, может, и больше.

А потом случилось самое страшное. Салливан поднялся и поклонился, стоя над мертвым телом. Как будто все это было для него лишь спектаклем.

Затем Мясник повернулся ко всем спиной и беззаботной походкой направился к двери. Не опасаясь ничего и никого. Лишь бросил через плечо:

— Рад был с вами познакомиться, джентльмены. В следующий раз окажите хоть какое-то уважение — если не нам с мистером Джимми Шляпой, то мистеру Маджоне.

Джимми прикоснулся пальцем к шляпе.

— Во-во, он такой, он крутой! — ухмыльнулся он. — И еще скажу вам: с пилой он еще лучше управляется!

Глава 4

Почти всю дорогу до Вашингтона Мясник и Джимми Шляпа гоготали до посинения, вспоминая о том, что произошло в клубе. В столице предстояла более сложная работа. Мистер Маджоне приказал им заехать в Балтимор, чтобы произвести должное впечатление на местных. Дон подозревал, что парочка тамошних капо крысятничают. Мясник считал, что задание он выполнил.

Это было основой его репутации: он не только слыл профессиональным убийцей, но он и был неотвратим, как инфаркт, для любого, кто ест яичницу с беконом.

Они уже въезжали в округ Колумбия, двигаясь по обычному для туристов маршруту: мимо памятника Джорджу Вашингтону и других достопримечательностей.

— «Страна моя, любимый край!» — пропел Джимми Шляпа очень серьезно и очень фальшиво.

Салливан коротко рассмеялся:

— Ну и певец из тебя, Джимми, мой мальчик! И где это ты только выучился таким песням — «Страна моя, любимый край!»?

— Приходская школа Святого Патрика, Бруклин, Нью-Йорк. Там я выучился всему: читать, писать, считать. И там же встретил этого чокнутого урода по имени Майкл Шон Салливан.

Двадцать минут спустя они припарковали свой «понтиак» и присоединились к толпе молодежи, допоздна болтавшейся на Эм-стрит в Джорджтауне. «Куча бездельников и уродов из колледжа, панки траханые и профессиональные киллеры, — думал Салливан. — Ну и кто из нас лучше устроился в жизни? Кто добился своего, а кто нет?»

— Ты когда-нибудь хотел пойти в колледж? — спросил Шляпа.

— Не-а. Никак не выходило, чтоб на это бабки оставались. В восемнадцать я заколачивал семьдесят пять штук в год. А кроме того, мне нравится моя работа!

Они зашли в бар Чарли Мэлоуна, местную забегаловку, популярную у студентов Вашингтона. Причину этой популярности Салливан никогда не мог понять. И сам он, и Джимми Шляпа среднюю школу не закончили, но, очутившись в баре, Салливан легко вклинился в разговор двух студенток около двадцати лет. Салливан много читал, и у него была хорошая память, так что он мог трепаться с кем угодно на любую тему. Нынче его репертуар состоял из информации о недавнем расстреле американских солдат в Сомали, о паре популярных фильмов и чтения стихов поэтов-романтиков — Блейка и Китса, что, кажется, очень понравилось студенткам.

К тому же Майкл Салливан очень неплохо смотрелся и знал об этом: поджарый, хорошо тренированный, рост — шесть футов и один дюйм, длинные светлые волосы, улыбка, способная очаровать любого, кому он ее подарит.

Так что не было ничего удивительно в том, что двадцатилетняя Мэриэнн Рили из Беркиттсвилла, штат Мэриленд, стала строить ему глазки и как бы невзначай касаться его пальчиком, как это нередко делают очень продвинутые девицы.

Салливан наклонился к девушке, от которой пахло полевыми цветами.

— Мэриэнн, Мэриэнн, — пропел он. — Песенка такая была… кажется, в стиле калипсо… Помнишь? Мэриэнн, Мэриэнн?..

— Не-а, наверное, это было до меня, — ответила она и тут же подмигнула. У нее были потрясающие зеленые глаза, полные яркие губы и очень симпатичная коса, уложенная короной. Салливан сразу понял, что она собой представляет — Мэриэнн была немного динамистка, но ему на это было наплевать, он и сам любил подобные игры.

— Понятно. А мистер Блейк, мистер Китс и мистер Байрон — они ведь тоже были до тебя, а? — Его улыбка из очаровательной превратилась в сияющую. Он взял руку Мэриэнн и поцеловал ее. А потом легко приподнял с табурета у стойки бара и крутанул в ритме джиттербага под песню «Роллинг Стоунз», звучавшую из музыкального автомата.

— Куда это мы идем? — спросила она кокетливо. — Куда это ты меня тащишь, мистер?

— Тут недалеко, — ответил Салливан, — мисс Мэриэнн.

— Недалеко? — переспросила она. — И что это должно означать?

— А вот сама увидишь. Не стоит беспокоиться. Просто доверься мне.

Она рассмеялась, клюнула его в щеку и снова засмеялась.

— Ох, я просто тащусь от твоего взгляда!

Глава 5

Мэриэнн подумала, что ей и в самом деле совсем не хочется сопротивляться этому красавчику из Нью-Йорка. А кроме того, в этом баре она в полной безопасности. Что здесь с ней может случиться? Что он может сделать? Поставить на музыкальном автомате что-нибудь из репертуара «Новых парней из нашего квартала»?[1]

— Мне не нравится это освещение, — сказал он, увлекая ее в глубину бара.

— Ты что, считаешь себя Томом Крузом, а? И эта твоя улыбка… Она что, всегда срабатывает? И обеспечивает тебе все, что ты хочешь? — спрашивала она улыбаясь.

Она словно бросала ему вызов.

— Ну не знаю. Иногда здорово срабатывает.

Потом он поцеловал ее в полутемном коридоре в конце бара, и поцелуй был такой, какого Мэриэнн и ожидала, — очень романтический. Он не стал ее оглаживать, пока они целовались — она бы, конечно, не возражала, но так было еще лучше.

— Ух ты! — выдохнула девушка и помахала ладонью перед лицом, как веером.

— Тут вроде бы жарковато, тебе не кажется? — вкрадчиво спросил Салливан, и на лице юной студентки снова расцвела улыбка. — И тесно, не правда ли?

— Извини, но я с тобой никуда не пойду. У нас ведь даже не свидание.

— Понятно. Я и не думал, что ты уйдешь со мной. Даже мысль такая в голову не приходила.

— Ну конечно, не приходила! Ты ж у нас джентльмен!

Он опять поцеловал ее, на этот раз жарче. Мэриэнн нравилось, что он так просто не сдается. Это, правда, не имело никакого значения — она все равно никуда с ним не пойдет. Она такого себе не позволяла. Во всяком случае, пока.

— А ты здорово целуешься, — заметила она. — Этого у тебя не отнимешь.

— Да и ты тоже не промах. И целуешься просто замечательно. Это был самый лучший поцелуй в моей жизни, — улыбался он.

Салливан всем телом навалился на соседнюю дверь, и они вдруг ввалились в мужской туалет. И тут же снаружи возник Джимми Шляпа и встал у двери как часовой. Он всегда прикрывал Мяснику спину.

— Нет, нет, нет! — сопротивлялась Мэриэнн, однако не смогла удержаться от смеха — случившееся ее развеселило. Мужской туалет? Вот кайф! Сущее безумие, но кайф! Такие штучки обожают выделывать ребята в колледже. — И ты уже решил, что тебе все может сойти с рук? — спросила она.

— Ответ будет «да». Я всегда делаю то, что хочу, Мэриэнн.

Внезапно у него в руке появился скальпель — сверкающее, острое лезвие оказалось совсем близко от ее горла, и все сразу переменилось, в одно мгновение.

— Ты права, это у нас вовсе не свидание. И чтоб ни звука не было слышно, Мэриэнн, иначе это будет твой последний день на этом свете. Клянусь тебе здоровьем собственной матери!

Глава 6

— На этом лезвии уже есть кровь, — произнес Мясник шепотом, стремясь запугать ее. — Видишь? — И он помахал скальпелем у нее перед глазами. — Это лезвие может сделать тебе очень больно. Изуродует твое прелестное личико. Я вовсе не шучу, студенточка!

Он прижал скальпель к горлу Мэриэнн — но не поранил ее. Потом схватил подол юбки.

— Я не хочу тебя резать. И ты это уже поняла, не так ли?

— Я, правда, не знаю… — Мэриэнн задыхалась.

У нее по крайней мере хватило ума не кричать и не сопротивляться, не бить его коленом и не царапаться. Он показал ей несколько фотографий, которые принес с собой. Чтоб удостовериться, что она поняла свое положение, поняла до конца.

— Эти фотки я сам сделал. Погляди на них, Мэриэнн. И запомни: никогда никому о сегодняшнем ни слова! Никому, особенно полиции! Поняла?

Она кивнула, не поднимая глаз.

— Я хочу услышать это от тебя, девочка. И чтобы ты смотрела на меня, хоть тебе это и неприятно.

— Я все поняла, — ответила она. — Я никому не скажу.

— Посмотри на меня.

Она подняла голову, встретила его взгляд — и он сразу заметил, как изменилось их выражение. Теперь там были страх и ненависть, и это доставило ему истинное наслаждение. Это была длинная история, почему он испытывал такое наслаждение, история его взросления в Бруклине, история его отношений с собственным отцом, и он предпочитал никому об этом не рассказывать.

— Умница. Хорошая девочка. Странно — ты мне даже нравишься. Я хочу сказать, у меня возникла к тебе настоящая привязанность. Прощай, Мэриэнн, Мэриэнн.

Прежде чем покинуть туалет, он обшарил ее сумочку и забрал бумажник.

— Страховка, — пояснил он. — Никому ни слова!

Мясник отворил дверь и вышел. Мэриэнн Рили, дрожа, опустилась на пол. Она никогда в жизни не забудет, что с ней только что произошло. И особенно ужасные фотографии.

Глава 7

— И кто это так рано встал? Господи, помилуй, да вы только поглядите! Это же Деймиен Кросс! А там кто? Неужели Дженель Кросс?

Нана появилась точно в половине седьмого утра, чтобы взять на себя заботы о детях, как делала каждый рабочий день. Когда она вошла в кухню, я кормил овсянкой Деймиена, а Мария возилась с Дженни. Девочка опять плакала. Бедненькая больная малышка.

— Некоторые дети почему-то любят просыпаться посреди ночи, — сообщил я своей бабушке, поднося ложку с кашей к кривящемуся рту Деймиена.

— Деймиен и сам мог бы с этим справиться, — недовольно проговорила Нана, кладя сверток на кухонную стойку.

Она принесла свежие бисквиты, еще теплые, и варенье из персиков, тоже собственного приготовления. Плюс обычный набор детских книг на весь день: «Черника для Сэл», «Спокойной ночи, Луна» и «Дары волхвов».

— Нана считает, что ты и сам можешь есть, приятель, — сказал я Деймиену. — А от меня ты это скрываешь?

— Деймиен, возьми ложку! — велела Нана.

И он, конечно, взял. Кто же станет возражать Нане?

— Господи Боже, еще теплый, — сказал я ей и взял бисквит. Вкус потрясающий, прямо рай на земле. — Благослови тебя Господь, старушка!

Нана кивнула.

— Он теперь всегда ест сам. Он же не хочет остаться голодным! Хочешь остаться голодным, Деймиен? Конечно, нет, мой мальчик!

Мария уже начала собирать свои бумаги. Вчера она засиделась в кухне за полночь. Она работала в городской социальной службе, и у нее были очень сложные подопечные. Вот она сняла сиреневый шарф с вешалки за дверью и свою любимую шляпку — дополнение к ее плащу черно-синего оттенка.

— Я люблю тебя, Деймиен Кросс. — Она чмокнула сына в щечку. — И тебя я люблю, Дженни Кросс. Даже после прошлой ночи. — И она поцеловала дочь в каждую щечку. Потом схватила в объятия Нану и поцеловала и ее. — И тебя я люблю!

Нана расцвела в улыбке:

— И я тебя люблю, Мария. Ты — просто чудо!

— Меня тут нет, — заявил я со своего поста подслушивания возле двери в кухню.

— Ну об этом нам давно известно, — заметила Нана.

Прежде чем отправиться на работу, я тоже всех перецеловал и сообщил, что я их всех тоже люблю. И это было замечательно. И пусть чума хватит любого, кто думает, что у вечно занятых и задерганных родителей не может быть в семье любви и веселья. А у нас всего этого было предостаточно.

— Пока! Мы всех вас очень любим! — говорили мы с Марией, выходя из дому.

Глава 8

Как и всегда по утрам, я подвез Марию в ее офис, размещавшийся в новом жилом квартале Потомак-Гарденс. Езды туда — минут пятнадцать-двадцать, и все это короткое время мы были только вдвоем.

Мы ехали в черном «порше» — свидетельство гонораров, которые я получил за три года частной практики в качестве психолога, прежде чем уйти в полицейское управление округа Колумбия. У Марии была своя белая «тойота-королла», которая, правда, мне не очень нравилась.

В то утро, когда мы ехали по Джи-стрит, мне показалось, что она пребывала где-то очень далеко.

— У тебя все в порядке? — спросил я.

Она рассмеялась и подмигнула мне в своей обычной манере.

— Устала немного. Но вообще-то, принимая во внимание все последние события, я отлично себя чувствую. Просто задумалась о деле, по которому вчера выступала консультантом. Одну студентку из Университета Джорджа Вашингтона изнасиловали в мужском туалете, в баре на Эм-стрит.

Я нахмурился и покачал головой:

— Насильник тоже студент?

— Она говорит, что нет, но подробностей не рассказывает.

Я поднял бровь:

— Значит, она наверняка его знает. Может, кто-то из профессоров?

— Нет, она утверждает, что нет. Клянется, что совершенно его не знает.

— И ты ей веришь?

— Кажется, да. Конечно, я всегда верю людям и поддаюсь их влиянию. А она такая хорошая девочка.

Мне не хотелось совать нос в дела Марии. У нас это не принято, мы стараемся не посвящать друг друга в свои заботы.

— Я могу чем-то помочь?

Мария покачала головой:

— Нет, ты и так занят. Я с ней снова попробую сегодня поговорить, с этой Мэриэнн. Надеюсь, мне удастся помочь ей быть более откровенной.

Пару минут спустя я подкатил к Потомак-Гарденс, новому кварталу на Джи-стрит, между Тринадцатой улицей и Пенсильвания-авеню. Мария пришла сюда работать по собственному желанию, оставив гораздо более спокойную и удобную работу в Джорджтауне.[2] Думаю, это произошло потому, что она жила в Потомак-Гарденс до восемнадцати лет, прежде чем переехала в Вилланова.

— Поцелуй меня, — потребовала Мария. — Мне нужно, чтобы ты меня поцеловал. Не просто в щечку, а как следует. И в губы!

Я наклонился и поцеловал ее — а потом еще раз. Мы крепко прижались друг к другу. И я думал о том, как я ее люблю и как мне повезло, что я ее встретил. И что она по отношению ко мне испытывает такие же чувства.

— Ладно, мне пора, — сказала она, выбираясь из машины. — Но тут же наклонилась к открытому окну: — Может, по мне это незаметно, но я счастлива. Очень счастлива. — И снова подмигнула мне.

Я смотрел, как она поднимается по крутым каменным ступеням к зданию, в котором работала. Мне страшно не хотелось, чтобы она уходила, — такое со мной происходило почти каждое утро.

Катажина Грохоля

Мне хотелось, чтобы она обернулась посмотреть, уехал я или нет. И она обернулась, увидела, что я еще здесь, улыбнулась и замахала рукой, словно сошла с ума или по крайней мере сошла с ума от любви. И исчезла.

Я вам покажу!

Такое тоже происходило почти каждое утро, но мне и этого было мало. Особенно не хватало мне ее подмигивания. Никто никогда не будет любить тебя, как я.

Да я ни секунды не сомневался в этом.

Глава 9

От всей души посвящаю эту книгу Войтеку Эйхелъбергеру за то, что он опрометчиво уговорил меня продолжить писать и даже — о ужас! — читал почти каждый машинописный вариант.
Я в тот период много и плодотворно работал — все время в погонях, все время в поисках, всегда в курсе всех событий. И мне уже стали поручать достаточно сложные дела. Последнее, к сожалению, не из этой категории.

СИНДРОМ РАЗДРАЖИТЕЛЬНОСТИ

Полиции Вашингтона было известно, что итальянская мафия никогда не занималась крупными делами в округе Колумбия. Вероятно, в силу договоренности с определенными государственными учреждениями вроде ФБР и ЦРУ. Однако недавно пять мафиозных кланов провели в Нью-Йорке встречу, где приняли решение начать дела в Вашингтоне, Балтиморе и некоторых районах штата Виргиния. Нечего и говорить, что местные уголовные авторитеты были отнюдь не в восторге от такого развития событий, особенно азиаты, которые контролировали здесь торговлю кокаином и героином.

Крупный китайский наркодилер по имени Джан Анло неделю назад велел замочить двоих эмиссаров итальянской мафии. По слухам, нью-йоркские уголовники отрядили сюда одного из своих самых классных бойцов, а может, даже целую команду громил, чтобы расправиться с Джаном.

Я сидела в кухне и грустно смотрела в окно. Стоит мне сесть в кухне и начать смотреть в окно, как меня моментально одолевают всякие тревожные мысли. Что же будет с нашей Вселенной, когда все теплеет и теплеет, если верить одной газете, и холодает и холодает, если верить другой? Во второй напомнили, что через каждые десять тысяч лет наступает ледниковый период и очередное десятитысячелетие — не знаю, правильно ли подсчитали, — как раз истекает то ли в этом, то ли в следующем году. Как откроешь эти газеты, жить становится страшно. Ледниковый период! Только бы после Тосиных выпускных экзаменов!

Все это я узнал в ходе почти часового утреннего брифинга в штаб-квартире полицейского управления. И вот теперь мы с Джоном Сэмпсоном катили к офису Джан Анло, который размещался на углу Восемнадцатой и Эм-стрит, в районе Норт-Ист. Мы входили в группу детективов, назначенных в наблюдение в утреннюю смену. Операцию эту мы назвали «Подонок».

В кухню вошел Сейчас и с вызывающим видом запрыгнул на стол. Мне-то что, ну и пусть расхаживает себе по столу, коли миру и так не сегодня-завтра придет конец. К тому же «удаленность Марса весьма угрожающе изменяется». Разве не идиотизм писать об «удаленности», если что-то приближается? Уместнее было бы говорить о приближении. Мало того, по всей видимости, на Венере есть жизнь, несмотря на то, что там пятьсот градусов по Цельсию. Интересно, как измерили, если там не были? Кстати, разве градусники не плавятся при такой температуре? Так вот, на Венере есть какие-то микроорганизмы, которые ассимилируют серу, за счет чего и живут.

Мы запарковали машину между Девятнадцатой и Двадцатой улицами и стали наблюдать. Дом, который занимал Джан Анло, был старый, выцветший, с отслаивающейся желтой краской; снаружи он выглядел совершенно запущенным. Передний дворик был завален мусором и выглядел так, словно тут взорвалась пината.[3] Большая часть окон забита досками или оцинкованным железом. И тем не менее Джан Анло был крупным воротилой в торговле наркотиками.

Совсем как мой бывший: сера любимая среда его обитания. Если не закатит скандал — он просто больной. Тося провела у него выходные. Говорит, у отца, вероятно, андропауза, он все время бесится, точно в жизни что-то не удалось, а Йоли нет, она записалась на какие-то курсы повышения квалификации и по субботам и воскресеньям не бывает дома. Папочке приходится сидеть с малышом, и он нервничает, бог весть почему. Я ничуть не удивляюсь Йоле. Будь я умнее, тоже могла бы пойти на какие-нибудь курсы, лишь бы от него хоть немножко отдохнуть. Хотя бы денек! Если бы я, конечно, была еще с ним. Но к счастью, сие меня миновало и ни на какие курсы совершенствования записываться не нужно. Да и вообще, что это я? С ума, что ли, сошла?

— А ну марш отсюда! Быстро! — прикрикнула я на ни в чем не повинного Сейчаса.

Становилось жарко, и многие местные жители выбирались на прогулку или выходили на веранды своих домов.

Почему Улины кошки не влезают на стол? А собака и войти не смеет в ту часть дома, где ковровое покрытие? Как такое возможно, что Борис вмиг оказывается на моей кровати, стоит оставить открытой дверь, а кошки — те вообще повсюду? Никто со мной не считается.

— Банда Джана чем занимается? Экстази, героин? — спросил Сэмпсон.

Сейчас соскочил со стола и с укором посмотрел на меня. Я отложила газеты, которые должны были повысить мой IQ (коэффициент интеллектуального развития), но лишь избавили от последних крупиц разума, и открыла банку с кормом. С буфета спрыгнул Потом.

— Гонит на рынок РСР.[4] По всему Восточному побережью — округ Колумбия, Филли,[5] Атланта, Нью-Йорк. Доходный бизнес — потому итальяшки и захотели влезть в это дело. А что ты думаешь по поводу назначения Луиса Френча в ФБР?

— Киски мои любимые, — умилилась я при виде двух клубочков — одного серебристого, а второго черного, склонившихся над мисочкой, — кисули мои…

— Ты не в духе? — Голубой появился в дверях кухни, а я не слышала, как он приехал. Борис даже не тявкнул, а ведь он всегда лает на домашних.

— Да я его совсем не знаю. Но раз его назначили, стало быть, он для этой работы не годится.

— Жизнь — сплошной кошмар! — Я подставила щеку.

Я засмеялся: Сэмпсон был прав, хоть и шутил. Мы устроились поудобнее в ожидании громил из мафии, которые попытаются вытащить Джан Анло наружу. Конечно, если полученная наводка соответствует действительности.

— Об их киллере что-нибудь известно? — спросил Сэмпсон.

— Жизнь прекрасна, мужчины обворожительны, а потери неизбежны, — улыбнулся мой любимый и поставил в холодильник четыре банки пива, а одну, прохлаждающуюся там уже какое-то время, достал.

— Считается, что он ирландец, — ответил я и посмотрел на Джона, ожидая его реакции.

— Так начинается алкоголизм! — Я бросила на него выразительный взгляд.

Сэмпсон поднял брови, потом повернулся ко мне:

— А так начинается паранойя. — Он погладил меня по плечу. — Я устал до смерти, — сообщил мой милый, открыл пиво, сгреб под мышку газеты и удалился в комнату.

— Ирландец? И работает на мафию? Разве такое бывает?

— Считается, что он большой специалист. И к тому же безбашенный отморозок. Его зовут Мясник.

Кошки умяли всю банку и запрыгнули на подоконник. Почему они не могут ходить по-человечески, как у Ули, или сидеть под балконной дверью и послушно ждать, мяукая время от времени? Так ведь нет! Носятся как угорелые: быстрее открывай, немедленно, сию же минуту!

В этот момент какой-то пожилой, сгорбленный тип начал переходить Эм-стрит, аккуратно поглядев налево и направо. Он передвигался, затягиваясь сигаретой. На середине улицы он встретился с тощим белобрысым человечком с алюминиевой тростью, зажатой под локтем. Они поздоровались, торжественно поклонившись друг другу.

Я открыла окно и задела цветочный горшок, он с грохотом свалился в мойку. Ничего не разбилось, а Адасик, который когда-то давно был такой чуткий, никак не отреагировал на шум. Я могла бы сама упасть в мойку, разбиться, переломать себе все, а он бы и не шелохнулся.

— Ну и парочка! — сказал Сэмпсон и улыбнулся. — Мы с тобой тоже когда-нибудь станем такими.

Собственно говоря, какое мне дело до какого-то чертового ледникового периода, который должен наступить чуть ли не завтра? И до Марса? Коли мы пережили солнечное затмение, то, может быть, и с Марсом как-нибудь обойдется! Беспокоит меня совершенно другое. Разве нормально, что он едет в эту опасную Америку? Едет как ни в чем не бывало, а я остаюсь одна как перст с ребенком?

— Может быть. Если нам повезет.

Не годится оставлять женщину одну с ребенком, это безнравственно. Как же я буду жить?

Джан Анло выбрал именно этот момент, чтобы впервые за нынешний день появиться на сцене.

— Почему собака жрет кошачий корм? — Адам вернул меня к действительности.

Борис стоял над пустой кошачьей миской и делал вид, что не понимает, о ком идет речь. Просто уму непостижимо! Улин пес даже близко не подойдет к тому месту, где едят кошки. Хотя оно находится в той же самой кухне, но по диагонали, в противоположном углу. А Борис всегда улучит момент, когда киски что-нибудь оставят, и подъест. Ведь известно, что кошки маленькие и не едят сразу много. Может быть, в моей кухне отсутствует диагональ?

Глава 10

Впрочем, что за вопрос: почему собака ест? А почему бы и нет? Если бы я была собакой и кто-нибудь поставил что-нибудь вкусненькое, я бы тоже съела. К примеру, бифштекс по-татарски с аппетитным маринованным грибком… Или свиную рульку… Но в этом лучше не сознаваться, потому что свиная рулька — еда не для уважающих себя дам.

Джан был высокого роста, выглядел истощенным, с чахлой черной козлиной бороденкой, свисавшей на шесть дюймов.

— Борис! — позвала я пса, спрятавшегося под стол, откуда торчал лишь черный хвост. — Адам тебя о чем-то спрашивает!

Адасик бросил на меня беспокойный взгляд, открыл холодильник и достал вторую банку пива. Борис выполз из-под стола и положил морду мне на колени, а я, конечно, ее прижала.

Наркодилер имел репутацию человека умного и изощренного, опасного для соперников и безжалостного, причем часто совершенно не нужно безжалостного. Жизнь для него, видимо, была большой опасной игрой. Он вырос на улицах Шанхая, потом перебрался в Гонконг, потом в Багдад и в конечном итоге оказался в Вашингтоне, где теперь правил несколькими районами подобно новоявленному китайскому императору.

— Если будешь плохо себя вести, мы запретим тебе смотреть телевизор, — пригрозила я псу. — И не бери пример с папули — никогда, слышишь, никогда не пей двух банок пива подряд, не успев прийти с работы и не сказав ни слова своему любимому существу, обещай…

Я оглядел всю Эм-стрит, стараясь обнаружить признаки опасности. Двое телохранителей Джана вроде бы были начеку, и я подумал, может, его предупредили? А если да, то кто? Кто-то из подкупленных полицейских? Такое вполне возможно.

Борис смущенно помахал хвостом и сполз с моих коленей.

— Любимое существо, — сказал Адам, — я валюсь с ног от усталости. Можно мы начнем общаться после того, как я немного отдохну?

И еще я думал: насколько профессионален этот ирландский убивец?

— Конечно, — ответила я с обаятельной улыбкой. — Так ведь я разговариваю с собакой, а не с тобой. Поешь что-нибудь?

— Охранники нас засекли или нет? — спросил Сэмпсон.

— С удовольствием.

— Думаю, что засекли, Джон. Мы с тобой тут в роли сдерживающей силы.

«Ну и готовь себе сам! — думала я, вытаскивая кастрюлю из холодильника и с грохотом швыряя ее на плиту. — Во мужик! Крутись вокруг него и хлопочи без роздыху! Прислуживай и обхаживай! Корми и заботься!»

— Киллер тоже нас засек?

Кастрюля перевернулась, и мясо вывалилось на плиту. Я пустила газ и зажгла все конфорки, огонь вспыхнул до потолка, пришлось схватить сотейник со вчерашним томатным супом и опрокинуть на горелки, суп зашипел, я запустила тарелкой в окно…

Я открыла глаза. Да ведь это же мой Голубой! (Напоминаю, что прозвала я его так за то, что он писал мне послания на голубой бумаге.)

— Если он здесь. И если он настоящий профи. Если киллер уже здесь, он наверняка нас засек.

— Сейчас разогрею. — Я открыла холодильник. Человек, измотанный, приходит с работы, а дома его встречает недовольная баба — нелегко, я его понимаю. Вот так-то. Я зажгла самую маленькую горелку и поставила кастрюлю на огонь. Мясо приятно зашипело, я подлила полстакана воды, чтобы не подгорело.

Когда Джан Анло был на полпути к сверкающему черному «мерседесу», стоявшему у тротуара, на Эм-стрит вывернула еще одна машина — «бьюик-ле-сабр». Вот он набрал скорость, взревев мотором. Шины с визгом прокрутились по мостовой, оставив облачко дыма от сгоревшей резины.

— Я люблю тебя, — признался Голубой и исчез в синей дали с предателем Борисом, послушно шагающим рядом.

Телохранители Джана тут же обернулись в сторону несущегося авто. В руках у них уже были пистолеты. Мы с Сэмпсоном резко распахнули дверцы.

Я чистила картошку и во время этой полезной деятельности пришла к выводу, что, собственно говоря, пора принять решение, потому что жить в неуверенности невыносимо. И если я не начну первой, то мы уже, наверное, никогда не поговорим. Он спокойно уедет и оставит меня одну, а коль скоро он так настаивает на этой свадьбе, то, может, мы успеем до его отъезда… Вместо отпуска, который Голубой мне обещал в прошлый четверг. Я поставила вариться картошку, открыла холодильник и вынула кусок сыра. Французы едят сыр как дополнительное блюдо к обеду, почему бы и мне не попробовать?

— Сдерживающая сила, как же! — буркнул он.

Когда я забивала свои кровеносные сосуды большой дозой холестерина, ловко запрятанного в сыре, в кухню влетела Тося и крикнула:

— Что ты делаешь?

Джан застыл на месте, но лишь на секунду. И бросился бежать — длинными, неуклюжими прыжками, словно бежал в длинной юбке. Он возвращался к дому, из которого только что вышел. Он, видно, сообразил, что если броситься вперед, к «мерседесу», то все равно опасности не избежать.

Холестерин вместе с тарелкой, на которой он лежал, грохнулся на пол.

Но все ошиблись. И Джан, и его охрана, и мы с Сэмпсоном.

— Ем, — беспечно ответила я, напрочь забыв, что диаметр моих кровеносных сосудов с каждым днем уменьшается. Впрочем, нет, я еще размышляла о том, не стоит ли поторопиться со свадьбой, прежде чем холестерин полностью перекроет поступление крови в мой мозг.

Выстрелы раздались позади наркодилера, с противоположной стороны улицы.

Непонятно откуда появился Борис и принялся за обе щеки уплетать мой вкусненький сыр. И чавкать при этом.

Три громких выстрела из длинноствольного оружия.

Разумеется, я могла бы выйти из себя. Что-что, а психовать по каждому поводу я мастерица, но надвигаются Тосины выпускные экзамены — сдает всего лишь через каких-то дурацких девять месяцев! — и несчастный холестерин способен помочь мне перенести этот тяжелый стресс.

Джан упал на землю и замер в полной неподвижности. Из головы струей била кровь, словно из фонтана.

— Тося, почему ты кричишь?

Я обернулся и посмотрел на крышу дома из красно-коричневого ракушечника.

— А почему ты ешь эту дрянь? — Дочь посмотрела на меня с отвращением. — И почему швыряешь тарелки?

И увидел блондина, который делал что-то странное: он кланялся нам! Я глазам своим не верил! Он нам поклонился!

— Нервы сдают, — ответила я через минуту, рассудив, что правда все-таки лучше.

Мы с Сэмпсоном рванули через улицу и влетели в здание. Бегом поднялись наверх — четыре лестничных пролета в одну минуту. Когда мы выбрались на крышу, стрелок уже исчез.

— Да вроде бы все в порядке, — неуверенно заметила Тося.

Это был ирландский киллер? Мясник? Тот самый, кого итальянская мафия прислала из Нью-Йорка?

— Вот именно, — философски вздохнула я.

Дочь взглянула на меня с сочувствием, а потом приоткрыла крышку.

Да кто ж еще?!

— У тебя подгорит, — сказала она.

Я никак не мог поверить в то, что видел. Меня поразило не то, что он так легко уложил Джана Анло, а то, что он нам поклонился, когда сделал свое дело.

— Не подгорит.

Я встала, тарелку засунула в мойку и приняла твердое решение: поговорю немедленно, сейчас же, иначе просто сойду с ума.

Глава 11