2

В кабинете Саблина поджидал Глебовский.

«Принесла нелегкая, — подумал инспектор. — Придется выложить информацию…» И он пересказал все, что услышал от дьякона.

— Ничего существенного, — подытожил следователь. — Беспредметная болтовня. Ваш оперный дьякон, вероятно, считает, что Вдовину убил не Михеев, а бывший фарцовщик Востоков, колоритная фигура для дешевого детектива. Как теперь ваш пыл, товарищ инспектор, не остыл?

— Пыла уже нет, — вздохнул Саблин. — Только уголек тлеет.

Вошел Князев в сопровождении Веретенникова.

— Какими новостями порадуете, Юрий Александрович? — спросил подполковник.

— Нет хороших новостей, Матвей Георгиевич. Есть негативная характеристика Андрея Востокова. Можно, конечно, вызвать его для «прощупывания». Только я думаю, ничего нам этот вызов не даст. Приклеить Востокова к убийству Вдовиной пока просто нельзя.

— Пока? — вопросительно подчеркнул Князев. — А может быть, вообще нельзя? Биография, говоришь, негативная, но сейчас он чист — Веретенников проверил. В комиссионном им довольны. Да и твои епархиальные экскурсы пока безрезультатны. Пожалуй, соглашусь с Глебовским: надо заканчивать следствие и передавать дело в суд.

Вечер. Борис растянулся перед камином, в которым уже прогорели дрова. Я лежала потная, оба кота — на мне, вытягивали из меня болезнь. Решила позвонить Уле — может быть, Тося у Агаты. Набирала Улин телефон с дрожью в сердце.

— Это я, Юдита…

— Повременим, — осторожно сказал Глебовский.

Подполковник даже не понял — так удивился он реплике следователя.

— О Господи, как хорошо, что ты звонишь! — захлюпала в трубку Уля. — Я думала, ты уже никогда со мной не захочешь говорить…

— Как повременим? Зачем?

У меня потеплело в груди. Уля действительно не желала мне зла. Просто это роковое стечение обстоятельств.

Вот и все.

— Ну что ты, Уля, — захрипела я в телефон (не приняла днем лекарство, и результат слышен). — Я уже не сержусь… прости, но я должна была тебе все сказать…

— У Саблина еще тлеет уголек надежды, Матвей Георгиевич. Впрочем, Юрий Александрович, объясните подполковнику все сами.

— Ты что, болеешь? — заволновалась Уля.

Саблин взглядом поблагодарил Глебовского.

— Немножко… Тося у вас?

— Когда Вдовина покинула дом отца Серафима, — начал он, — услужать ему стал псаломщик. В церковной иерархии это — дьячок. Готовит церковь к утренней и вечерней службе, помогает священнику и дьякону при богослужении, поет псалмы, когда хору петь не положено, обходит молящихся с шапкой по кругу, иначе говоря, с тарелочкой для пожертвований — что-то вроде «шестерки» в причте. Этот псаломщик после Вдовиной ближе всех стоял к протоиерею. Тот и умер у него на руках. Так вот: сейчас он еще жив и, по словам дьякона, довольно бодр, несмотря на свои восемьдесят с лишним. Уж если он ничего не слыхал о «сокровище», сдаюсь.

— Я сейчас к тебе приду! — закричала подруга, и я не услышала, у них Тося или нет.

Уля сделала мне двойную порцию чая с четырьмя дольками лимона, мы с ней обнялись и расцеловались, несмотря на мое воспаление легких. Не бывать тому, чтобы какой-то проклятый Эксик нас разобщил, поссорил и сломал нашу дружбу. Собственно говоря, даже хорошо, что я ей все высказала, другой случай мог бы не представиться. Наверное, с дружбой так же, как с любовью, — то, что нас мучает, нельзя откладывать на потом. И что бы там ни было, хорошо, что есть Уля.

— А я не настаиваю на сдаче, Матвей Георгиевич, — сказал следователь. — Саблин проник в закрытый мир и от одного к другому в этом мире может что-нибудь узнать об интересующих нас ценностях. Версия его соблазнительна, и не стоит отказываться от нее.

Когда я осталась одна, позвонила Якубу, но он сегодня не виделся с Тосей. Потом сделала осторожный звонок родителям, но им тоже ничего не известно. Потом позвонила бывшему, трубку сняла Йоля: нет, конечно, Тоси у них нет, а если бы она была у них, я бы сама об этом прекрасно знала, правда ведь?

Неправда.

Дневник отца Серафима

Я решила, что не буду ни беспокоиться, ни нервничать. Еще не так ужасно поздно, Тося, видно, уходя, не захотела меня будить. Я не должна ее проверять и контролировать. Она куда-то на минутку ушла и сейчас вернется.

1

Я поплелась к кровати с телефонной трубкой в руке, Борис шел за мной. Шел — слишком сильно сказано. Я понимала, что неминуемо приближается тот час, когда я вызову Маньку и провожу Бориса туда, где не страдает ни одна собака, где он сможет вволю бегать, тайком от других собак подъедать кошачий корм — и никто из-за этого не устроит ему скандал и не будет над ним смеяться. Борис положил морду на одеяло, смотрел на меня, я приподняла ему задние лапы — пусть полежит на кровати, пока он еще здесь.

Дверь Саблину открыл дряхлый высокий старик, костлявый, но годами не согнутый, заросший седыми космами, торчащими из-под черной скуфьи. Одет он был, несмотря на припекавшее летнее солнце, в вывороченный дубленый полушубок, древний, как и его владелец, насквозь вытертый и заштопанный, неопределенного грязного цвета. Открыл он дверь одноэтажной дворницкой каморки с топившейся русской печью. На Саблина пахнуло затхлым и жарким пылом.

— А ведь я к вам, отче, не знаю, как именовать вас. Послал меня отец дьякон. Поговорить надо.

Я завернулась в одеяло и принялась сосать таблетки от боли в горле. Стоило мне поудобнее устроиться, раздался телефонный звонок, и в трубке я услышала самый желанный на свете голос, полный любви и тепла:

— Это можно, — сказал старик. — Я с властями в мире живу.

— Ютка? Ютка, я настоящий су… я настоящий идиот, да?

Он вышел на улицу, указав на стоявшую под окном дворницкой такую же доживающую свой век скамью — покосившуюся, щербатую.

Я лишилась дара речи.

— Тосю вырвало. Что она ела? Боюсь, она не в состоянии ехать обратно на поезде. Можно мне ее привезти? Ютка, ты слышишь? Моя дрель хотела бы спросить, найдется ли для нее место у тебя в шкафу…

— Жарковато тебе будет, товарищ начальник, у меня в идоловом капище. Я его сейчас под баньку сотворяю.

— Я вас ненадолго задержу, отче, — извинился Саблин.

— Так и зови, — подтвердил старик. — Для отца Панкратия рылом не вышел: звание не то. А Панкрашкой вроде бы и неловко: все-таки дьячок. А ты хорошо говоришь, товарищ начальник. Вежливо. По-церковному.

— А почему вы меня называете «товарищ начальник»? Я же не в форме.

— Я тебя и в форме видел, когда ты в собор приходил. На участкового непохож. Значит, начальство.