2) Канц[елярія] министерства юст[иціи].

Марта медленно приближается к ее кровати:

3) Канцелярія Сената.

— Отвратительная сцена! И мне пришлось в этом участвовать! Когда я тебя защищала…

— Я не нуждаюсь в твоей защите, Марта. — Ивона печальна. — Уже нет. Мы знаем, как все было. Прости, что так произошло. Но я уехала. Уехала, как только узнала, что он меня не хочет. — Плачет. — Что вам еще от меня нужно? Я ведь уехала. Уехала, уехала! Оставьте меня в покое хоть теперь…

4) Письмоводитель коменданта. Гд содержались не самыя важныя?

Ивона всхлипывает, неловко вытирает глаза, отворачивается от света и Марты, натягивает на себя одеяло. Сейчас она спрячется, и никто ее не найдет.

Марта смотрит на нее, мгновение неподвижно стоит у дверей. Не слышно ни звука. Затем она медленно подходит к кровати.

— Ивона?

Но та не отвечает. Марта наклоняется к ней, приподнимает одеяло:

5) Гробницы царей въ Петропавл[овк].

— Ивона?!

— Не втягивайте меня в ваши дела, пожалуйста… Я уже… Марта срывает с Ивоны одеяло:

— Посмотри на меня!

И Ивона смотрит. Приподнимается. Ее ресницы еще влажны.

— Тебе недостаточно того, что я уехала? — Ивона требует ответа.

Марта вновь замечает в Ивоне ее чертову жертвенность, но отказывается принять ее:

— У тебя опять начинают расти крылья?

— Ты, идиотка! — Уже без слез. — Я это не для тебя сделала! Я сделала это для себя! Я хочу остаться одна, оставь меня!

Теперь Марта должна отвернуться и уйти, потому что Ивона наглухо закрыта одеялом и говорить что-то еще бессмысленно.

Вечер

Марта наклоняется над спящей Ивоной, ставит в вазу букет цветов, осторожно подходит к умывальнику. В зеркале — бледное лицо. Сестринская шапочка сжимает виски. Наполнив вазу водой, Марта закрывает кран. Вынимает из волос невидимки, несколько раз поворачивает голову — волосы рассыпаются. Марта поднимает руку и привычным движением отбрасывает их назад — на аккуратных ногтях переливается перламутровый лак. Марта осторожно ставит вазу на столик. Скатерть снова ниспадает до пола, но это не может помешать мыть пол.

— Спим? Очень хорошо… Сон очень полезен. — Марта говорит негромко. Приближается время приема лекарств.

Ивона потягивается.

— Сон оздоравливает.

Марта склоняется над ней, подтягивает ее за плечи, взбивает подушку.

— Сейчас поправим подушку, будет удобнее лежать. — Голос Марты звучит профессионально тепло. — Сменим постельное белье.

Ивона тяжело падает на подушку.

— Уже лучше. Удобно? Наверное, нам стало удобнее.

На простыне эти мерзкие крошки. Один взмах руки — и постель готова вновь принять беззащитное тело.

— Зачем снова начинаешь? — Ивоне трудно говорить. — Хочешь все испортить? Что тебе от меня нужно?

— Спокойно, все будет хорошо, не волнуйся…

— Что будет хорошо? Что будет хорошо? Может, тебе и будет хорошо, но не нам…

— Боже, я не хотела тебя обидеть!

— Тогда не обращайся ко мне покровительственным тоном. Я это ненавижу, ненавижу. Оставь себе нежности, прибереги их для других пациенток, а я — это я. И это неуместное безмятежное выражение лица! — Ивона повышает голос, почти кричит. — И это твое «все будет хорошо», «все хорошо»… Все хорошо, Алина, Сралина, а что это тут у нас? Мы описались, сделали под себя… Чудно. Нет! Не мы, только я. Исключительно я. Мы были плохо воспитаны, подглядывали в окна, нам было больно. Нет! Дорогая сестра, это я! Это я лежу, а не мы. Это я таращусь в потолок, я корчусь от боли, и не мы были вынуждены ночью звать сестру, чтобы она сделала укол! Тебя здесь в тот момент не было! Только я!

Марта, потрясенная этим взрывом, отходит. Сейчас напряжение переместится в живот, там и останется. Снова она сделала что-то не так. Затем спокойно говорит:

— Хорошо. Можешь плюнуть мне в лицо. Я — кретинка. Ты права. — И происходит чудо: то, что должно было пробраться в живот, исчезает, она легка как перышко, никакой опасности.

— Конечно, я права. — Ивона смотрит на Марту исподлобья, но больше не кричит. — Разве это я задаю тебе дурацкие вопросы? Обращаюсь к тебе во множественном числе? Мы вчера приготовили обед? Наш муж немножко вчера сглупил? Ходили мы в гости?

— Ты права! — Марта кричит, но в животе — пустота.

— Я знаю, — отвечает Ивона и замолкает. Тогда Марта решается:

— Прости. Плохо себя чувствуешь?

— А почему я должна себя плохо чувствовать? Ну что на это скажешь? Марта вновь путается:

— Лежим?

— Угадай.

Неправильно. Нужно по-другому.

— Тебе что-нибудь нужно?

— С чего ты это взяла? Я себя великолепно чувствую. — Ивона саркастически усмехается. — Лежу себе пятую неделю. Рукой шевельнуть не могу. С трудом встаю. Но мне замечательно. Капельница. Чистая постель. Божественно! Хочешь поменяться?

— Ты раздражена, но я тебя понимаю. — Самое главное — не дать себя спровоцировать.

— Правда? — Голос Ивоны звучит более привычно.

— Да, понимаю.

Теперь взгляд Ивоны внимателен и кажется незнакомым. Марта не знает, как ей себя вести. Она ждет.

— Можешь для меня кое-что сделать?

— Все, что хочешь, — кивает Марта с облегчением.

Тогда Ивона с трудом приподнимается, ее белая ладонь тянется к тонкой трубочке, благодаря которой в ней все еще теплится жизнь.

— Отключи, — просит она, показывая на капельницу.

— Я не могу! Лекарство должно поступать до двадцати двух часов. — Марта жалеет, что слишком поспешно пообещала сделать «все».

— Я хочу встать. На секунду. Пожалуйста. Марта зажимает прозрачную змейку:

— И что теперь?

— Помоги мне. — Ивона протягивает ладонь, Марта хватает ее. Делая над собой усилие, Ивона встает и медленно опускает ноги с кровати.

— Что ты делаешь? — Марта крепко держит Ивону.

— Господи, ты мне поможешь или нет?

— Хочешь встать? — Вопрос глуп, потому что Ивона уже поднялась. Она едва держится на ногах, прозрачный проводок от капельницы не пускает ее, она делает пару шагов в сторону стула.

— Поправь все, пожалуйста…

Ах вот в чем дело. Марта стряхивает простыню, заправляет края под матрас, берет за два конца пододеяльник и расправляет в нем одеяло, взбивает подушки.

— Так? — Вопросительно смотрит на Ивону. — Удобно будет лежать?

Она готова помочь ей лечь, но Ивона, показывая рукой на кровать, говорит:

— А теперь ложись.

— Что?

— Ложись.

— Ты с ума сошла?

— Пожалуйста, ляг.

Марта послушно вытягивается на кровати.

— Вот кислородная трубка. А вот капельница. Удобно? — Неловкими движениями Ивона кладет ей кислородную трубочку под нос и прикрепляет правую руку к кровати ремнем.

Марта не сопротивляется. Кровать удобная, после тяжелого дня ее мышцы наконец расслабляются.

— Да. Хорошо.

— Лежи. Сделай вид, что тебе удобно.

Марте не нужно притворяться — она устала и блаженствует в постели.

— Да? — Она устраивается удобнее и больше не двигается.

— Вот именно.

— Сколько мне так лежать? Кто-нибудь может войти. Ивона накидывает на себя халат и подает ей руку.

Марта снимает зажим с прозрачной трубочки, и капельки снова начинают проникать в вену. Ивона переставляет подставку для капельницы ближе к креслу и садится рядом с Мартой.

— Никто не войдет. Всем известно, что здесь ты. Делай вид, будто не можешь двигаться. Закрой глаза.

Ивона опирается на поручень кровати. Тяжело дыша, она пытается освоиться в новой позе. Постепенно сердцебиение успокаивается, унимается дрожь в ногах.

— Увидишь, что значит так лежать, — говорит она тихо, — и быть не в состоянии ничего сделать. Поймешь, какое это удовольствие. Последнее. Ты полежи, Марта, а я посижу рядом. Пусть у тебя немеет рука, позвоночник, заболит поясница.

Дыхание Марты ровно и спокойно. Ивона смотрит на нее и продолжает:

— А потом поговорим. Когда кислород закончится. Зато полезно. И тогда, может быть, мы поймем друг друга… Потому что другого выхода у нас нет. И возможно, ты больше не будешь входить с вопросом «лежим?». Потому что я вынуждена лежать, верно? — Ивона, не слыша ответа, поднимает голову и замечает, что Марта спит.

У Ивоны возникает желание ее толкнуть, сбросить с кровати — пусть знает… Но она замирает, вглядываясь в Марту. Ее передник сбился, а правая нога неудобно подогнута. Зрелище это вызывает у Ивоны сострадание. На щеках Марты длинная тень от ресниц. Ивона, собрав все свои силы, приподнимается, подтягивает одеяло и аккуратно накрывает Марту. Затем вновь садится рядом. Из капельницы в Ивону медленно перетекает жизнь.

— Ты не знаешь… — шепчет Ивона. — Может, это и хорошо…

Поздний вечер

— До свидания… — Она, не отрывая глаз от хмурого Костиного лица, попятилась. — Меня зовут Ляля, — неожиданно выпалила на пороге. — А тебя… а вас?

— Господи! — Марта пытается вскочить, но не может — ее рука привязана к кровати. — Который час? Я заснула! Ивона!

Ивона насмешливо смотрит на Марту, пытающуюся отстегнуть ремень:

— Я здесь.

— Капельница! — внезапно вспоминает Марта, и в ее глазах отражается ужас.

Ивона с гордостью протягивает ей руку:

— Все в порядке. Я обо всем позаботилась.

— Прости… Я была так измучена…

Марта помогает Ивоне лечь и с нежностью накрывает ее.

Ивона улыбается:

— Отдохнула?

— Ну… — Может, сказать правду? Ивона протягивает руку:

— Помоги мне.

Марта обхватывает ее за плечи, удобно усаживает. Ивоне хочется сидеть, а не лежать.

— Что же ты вытворяешь, что ты делаешь? — Какой стыд, что она уснула!

— Ты не можешь знать. — Ивона смотрит в темноту палаты. — И я не могу знать.

— Знать? Что?.. — Марта старается, но не может понять.

Ивона не вдается в объяснения. Уложила ее — но ведь больна не Марта. Сидела рядом, но сиделка не она. Весь эксперимент — к черту.

Марта смотрит на часы — начало одиннадцатого.

— Уже поздно. Прими лекарство, тебе станет лучше. Будешь спать… Спокойной ночи… — Говоря это, Марта укладывает звонок рядом с ладонью Ивоны, поправляет одеяло, а когда больная закрывает глаза, моет посуду, гасит свет, выходит, но дверь прикрывает не до конца, так, что свет из коридора просачивается в палату через небольшую щель. Она оборачивается в дверях и мягко произносит: — Приду завтра…

Глаза Ивоны закрыты, может, она уже спит. Марта тихонько опускает ручку и в тот момент слышит:

— Марта? А что, твой муж нас немножко вчера одурачил?

Похоже, Ивона улыбается.

Утро

— Все.

Марта наклоняется и убирает судно. Ивона укладывается поудобнее. Тени под глазами увеличились, глаза запали еще глубже.

— Это так унизительно…

— Что ты говоришь… Вот увидишь, все будет в порядке… Начали делать уколы. Так и должно быть. Через пару дней тебе станет лучше… — Голос Марты звучит убедительно. Сказывается опыт.

— И никаких воспоминаний, — жалуется Ивона.

— Перестань. Прекрати так говорить! Еще не все потеряно!

Но Ивона не слушает. Ей хочется говорить.

— Глупость, когда говорят, будто вся жизнь проходит перед глазами. Ночью я до отупения молюсь: только бы не болело, лишь бы перестало болеть! Как я могла докатиться до этого! Думать только о том, чтобы не болело! Чтобы мне сегодня удалось нормально сходить в туалет. Пусть бы только сегодня! Почему я раньше не знала о том, что обычный стул — это огромное, поразительное счастье?

— Пожалуйста… — Марта нежно дотрагивается до ее щеки — кожа сухая и тонкая.

— Не проси меня! Почему все мои желания свелись к одному — нормально ходить в туалет? Почему мне так больно?

Марта ощущает эту боль, нужно сделать обезболивающую инъекцию. Боль пройдет. На мгновение.

— Подожди. Я сделаю укол!

Марта вскакивает, наклоняется за судном и быстро выходит из палаты. Ей необходимо поговорить сврачом.

Полдень

Сегодня Марта принесла книгу. Дома читать или здесь, в палате, какая разница? Ивона спит. Марта переворачивает страницу за страницей, затем откладывает книжку.

— Ты все время здесь была? — Марта вздрагивает от голоса Ивоны.

— Нет… Да… — улыбаясь, отвечает она. — Ивона?

— Что?

Марта опускает руку в карман свитера, красивый светло-коричневый свитер обтягивает ее бедра.

— Я пришла тогда… Я не знала, что Томаш будет… Я пришла, чтобы вернуть тебе чек.

Ивона смотрит ей прямо в глаза:

— Ты ничего не можешь от меня принять?

— Могу… — Марта сжимает чек в вытянутой руке. — Но… То дежурство не стоило так дорого. Я не хочу этих денег…

— Ладно. — Ивона протягивает руку. Их ладони соприкасаются.

— Давай. — Ивона забирает чек. — Тебе не жаль?

Марта набирает воздуха и с шумом его выдыхает.

— Жаль. Жаль. Чертовски жаль! Столько денег! Еще как жаль. Но зато сейчас мне гораздо лучше. Теперь мне хотелось бы кое-что у тебя попросить.

Ивона кладет чек на столик.

— Вон там лежит… — указывает пальцем на ящик в столике. — Здесь…

Марта достает перстень, переливающийся в свете солнца, внимательно рассматривает его.

— Этот перстень был предназначен для меня.

— Но подарен он был мне.

Марте это известно. Ничего не поделаешь.

— Ты не хочешь мне его отдать, потому что он тебе дорог?

— Из-за элементарного злорадства.

— Ты не хочешь мне дать то, что я прошу у тебя. Тебе хочется давать мне только то, что ты считаешь нужным.

Ивона кивает:

— Весьма близко к истине.

Марта должна объяснить, о чем идет речь.

— Может, он меня интересует именно потому, что дорог тебе…

Ивона протягивает руку, забирает у Марты перстень и надевает на безымянный палец. Он болтается, как обруч.

— Спадает со всех пальцев… А на большом я не могу его носить.

— Очень красивый.

Ивона наклоняется и кладет перстень на место в ящик.

— Я не хочу отдавать его тебе, Марта.

Ивона близка к обмороку. Марта не должна этого допустить.

— Эй, ты здесь? Ты тут? — удается непринужденно произнести ей.

— Я здесь, но я уже очень слаба. Что говорит доктор Саранович?

— Саранович? — Марта застигнута врасплох — она не ждала этого вопроса.

— Ты его видела? — На лице Ивоны безразличие.

— Доктора Сарановича? Он, наверное, еще не приехал.

— Я слышала его голос в коридоре.

Ах дьявол! Нужно немедленно что-нибудь придумать, ответить, не делая паузы, не обдумывая, не позволяя Ивоне говорить.

— Может, он и вернулся, но откуда мне знать, что он говорит. — Марта замечательно вошла в роль, ложь звучит естественно. — Ты что, думаешь, что я целыми днями баклуши бью? Я на части разрываюсь. Давно не было такого ужасного дежурства. Помнишь, я тебе говорила о пациентке, которую привез муж и бросил на кровать? Самоубийца чертова. Я просила: оставьте венфлон. Но доктору, конечно, виднее. «Убрать, завтра выписываем». А у нее давление упало. Мы с Басей носимся, доктор бежит, но…

— Это та, которая из-за мужа отравилась?

— Хм… У нас даже в глазах потемнело. — Марта делает глубокий вдох. Не останавливаться, не переставать говорить. — Бася только и объявляет: «Сто на шестьдесят, восемьдесят на сорок, шестьдесят на тридцать». А пациентка: «Я умираю». Затем: «Сорок на ноль». Если бы был венфлон, можно было бы дать… Когда я могла Сарановича о чем-то спрашивать?

— Марточка…

— А потом еще две диабетические комы, процедуры.

— Марточка… — взывает к ней Ивона.

Боже, только не сейчас! Марта еще больше страсти вкладывает в свои слова.

— Ах, представь, в наше отделение пришел на работу некий Пилат. Забавная фамилия, правда? За мной стоит молодой врач, Яцек, из гинекологии и шепчет мне на ушко: мол, у нас такая смертность, что только Библия нам и поможет.

— Марточка…

— Но я тебе обещаю, завтра сразу же…

— Марточка, мне нужно тебе кое-что сказать… — Ивона улыбается, но не радостно, а грустно. Тогда Марта понимает: что-то случилось, о чем ей неизвестно, и как она смешна с этим рассказом о Пилате.

— Он здесь был? — Марта не в состоянии справиться со страхом.

— Нет, — тихо отвечает Ивона.

Марте нужно скрыть тревогу. Она не секунду отворачивается к окну, затем вновь смотрит на Ивону.

— Вот видишь, — говорит она уверенно. Ивона усмехается и делает глубокий вдох.

— Я делала анализы в Париже, поэтому и вернулась…

Тишина. И в это мгновение Марта вдруг отчетливо понимает, что происходит. Она закрывает рукой лицо, затем встает, подходит к окну, потом возвращается и тяжело опускается на кровать. Ей недостает смелости, чтобы посмотреть Ивоне в глаза. Тяжелеют плечи, ноги, все тело.

— Почему? — вырывается у нее с болью.

— Я тебе иногда верила… Что некому изучить анализы… Что все у меня…

— Ну почему, почему? — Марта в отчаянии. Все ее старания оказались бессмысленными.

— Ты надеялась. Ты не знала, что я умираю. — Ивона говорит спокойно, так, что каждое слово отзывается в Марте болью. Ведь она знала. — Я делала вид, что тоже ничего не знаю.

— Я с самого начала все знала, — вырывается у Марты. Вернуть слов нельзя, поздно.

Ивона улыбается, в ее глазах пляшут огоньки, знакомые Марте с детства.

— В некотором смысле это хорошо. Марта смотрит на нее с удивлением:

— Мы можем больше не возвращаться к разговору о Сарановиче.

Нужно что-то сказать, немедленно что-то сказать, стучит в голове Марты, и вот уже готова новая реплика:

— Но это еще не значит, что…

— Конечно, Марта. — Ивона обрывает ее. — Это ничего не значит. Совершенно. А я совсем… У меня осталось очень мало времени. Я знаю это потому, что постоянно хочу спать. Иди, Марта, иди, я хочу спать…

И Марта в очередной раз встает и идет по темно-зеленому линолеуму к дверям. Ивона лежит неподвижно.

День

Ивона с радостью смотрит на Марту. Она красива, действительно красива. Ей очень идет новая прическа. И хорошо, что она перестала носить брюки из «платяного шкафа тети-провинциалки». У нее прекрасные глаза, необычный «мышиный» цвет волос. Три светлые пряди замечательно оттеняют основной тон. Глядя на Марту, Ивона принимает трудное решение и закрывает глаза.

— Я боюсь умирать, — тихо говорит она, не открывая глаз. Ждет.

Молчание, дыхание Марты ускоряется.

— И я этого боюсь, — произносит Марта и, поразившись собственным словам, хочет убежать, но бежать ей некуда. Она смотрит на Ивону, и в ее глазах видит благодарность.

— Ведь уже ничего нельзя сделать, да?

— Всегда есть надежда. — Марта громко сглатывает.

— Не бреши, сестра. — Интонация противоречит смыслу сказанного. — Ничего ведь уже нельзя сделать, правда?

— Все, что можно было сделать, сделано. В больничной палате звонкая тишина.

— Нет для меня спасения?

— Всегда есть надежда, — мертвым голосом повторяет Марта.

— На чудо?

— На чудо.

Ивона вытягивает руку. Марта поспешно принимает ее. Ивона слабо пожимает ладонь Марты.

— Спасибо тебе, — шепчет она распухшими губами, благодарность угадывается и в этом пожатии.

Марта теряет над собой контроль:

— Я так боюсь, сестричка.

— Боюсь, сестричка… — повторяет Ивона и сжимает ее ладонь. — Мне иногда кажется, я не вынесу этого страха. — Ивона сворачивается калачиком, ее голос едва слышен, Марта вынуждена нагнуться над ней. — Чтобы сразу… А потом думаю: хорошо, что еще не конец… Когда светит солнце… Но солнце встает независимо от всего, верно?

— Да.

— И будет всходить после моей смерти. — Взгляд Ивоны обращен к окну. Сквозь ветки раскидистого каштана сочится свет. Пожелтевшие листья дрожат на ветру. — Как будто ничего не произошло. После смерти родителей… После их смерти в моей жизни не было ничего святого. А в твоей тоже?

Ивона смотрит на Марту, и в той поднимается волна давнего возмущения. Нужно поправить постель, одеяло, подушку. Лучше ничего не говорить, потому что спокойствие хрупко…

— Марта! Я тебя спросила: а в твоей тоже? Марта?

Почему Ивона не оставит ее в покое? Но обида жжет все сильнее, лицо Марты становится злым.

— Как ты можешь? Как можешь меня спрашивать, что для меня свято?

— Не понимаю, — реагирует Ивона, ей действительно непонятно. Пришло время высказаться.

Марта, стоя возле кровати, склоняется над Ивоной и стискивает поручень так сильно, что, кажется, металл вот-вот погнется.

— Как ты смеешь говорить «тоже»? Ты забыла, что это я ухаживала за мамой, мыла ее, страдала вместе с ней, это я отзывалась на каждый крик, я все это видела!

— Но я… — пытается протестовать Ивона, но Марта не позволяет. То, что клокотало в ней, выливается мощным потоком, который она не в состоянии остановить.

— Снова воспользуешься деньгами? Конечно, благодаря твоим средствам мы могли покупать дорогие лекарства. Но это все. А по сути — ничего! Я выла от отчаяния! Я видела, как она угасает день за днем. А она даже тогда не обращала на меня внимания и ощущала лишь твое отсутствие. Мне приходилось без конца слушать рассказы о тебе, о том, как было, когда была ты. Ты, ты, ты! — Марте не хочется, чтобы в ее голосе звучала горечь, но скрыть это не удается. — Она тосковала по тебе, а я держала ее за руку…

Ивона удобнее усаживается на кровати, откладывает трубку с кислородом и пытается что-то сказать:

— Марта!

Но Марта резко оборачивается к ней:

— Нет! Не прерывай меня! Ты надеялась, мне не хватит смелости высказать, все, что я думаю? Все оплевать! Надругаться надо всем! Всегда ты! Такая замечательная! — Голос Марты звучит пискляво и несерьезно: — «Бери с нее пример, дорогая. Почему ты не одеваешься так же элегантно, как Ивона? Ивона — одаренный ребенок, видишь, какая она смелая, никогда не боялась рисковать. Я так счастлива, что Ивона устроила свою жизнь. Ивона очень старательная. Она добьется выдающихся успехов». — Марта размахивает руками, словно стоит на сцене и рассказывает многочисленным зрителям о чем-то важном. Затем поворачивается к стулу и приторным, неестественным голосом добавляет: — «Но хорошо, что ты трудолюбива. А у Ивоны есть фантазия, вы видели, что она сделала в своей комнате? Ивона — яркая, но мы и тобой гордимся, детонька». — Марта приближается к Ивоне, теперь ничто не мешает смотреть ей прямо в глаза. — Даже когда тебя не было рядом, тебя было слишком много… А ты не приехала… — Невидяще глядя на Ивону, Марта повторяет: — А ты не приехала…

— Марта, я…

Но Марта отходит от кровати. Она обращается не к Ивоне, а к целому миру:

— Ты не приехала! Даже на похороны. А что с Ивоной, все мысли об Ивоне, для Ивоны. Ивона? — Голос Марты становится насмешливым. — Мамочка, Ивона не приедет, потому что ей не оплатят дорогу. Потому что, если она приедет, то не сможет выехать, вернуться на свою новую родину, au revoir[2]! И к Петру. Она не сможет вернуться. Поэтому здесь только я. Я, которая всегда была менее любимой, сижу с тобой и не боюсь, что буду чего-то лишена. К сожалению. Только та, менее дорогая, сидит рядом с тобой и слушает восторженные слова об Ивоне. — Интонация Марты неожиданно меняется. — Мама, прости, что я не Ивона. Мы могли бы поменяться местами, потому что я приехала бы к тебе с конца света, меня бы не испугало введение военного положения. Наша деловая Ивона тоже не боится, она ведь такая отважная. Ей, вероятно, невыносима мысль о том, что ты умираешь, мама. Она всегда была мужественной. Она просто не может смириться с тем, что ты умираешь. Поэтому здесь только я. Столько людей умерло у меня на руках, мамочка. Ты не расстраивайся. Я как-нибудь справлюсь. Я всегда справлялась. К тому же я привыкла. Я же сама выбрала эту профессию. Хотя мне хотелось порадовать тебя, мамочка. Вот я тебе все и высказала. — Ее голос ломается, мгновение она колеблется, но, преодолев неуверенность и все еще кипя от злости, она возвращается к кровати. У нее сейчас достаточно сил, чтобы, глядя в эти голубые утомленные глаза, наконец сказать правду. — Не играй со мной! Не сейчас! Это один из твоих любимых приемов! Сейчас ты такая несчастная, что тебе ничего подобного нельзя говорить, да?

Но Ивона ее не видит. Тогда Марта еще раз в отчаянии повторяет:

— А когда еще у меня будет возможность тебе это высказать, когда?

Ивона не отвечает. Марта, наклонившись над ней, трясет ее за плечи:

— Ответь мне!

В ту же секунду она замечает, что Ивона не может дышать — кислородная трубочка лежит рядом. Трясущимися руками Марта вставляет ее в нос Ивоне, увеличивает подачу кислорода, берет ее руку и проверяет замирающий пульс.

В умелых руках Марты спасительный шприц. Уверенным жестом она вводит в вену Ивоны иглу с животворной жидкостью.

— Спокойно, Ивонка. — В ее голосе звучит ответственность и нежность. — Спокойно… секунду… уже лучше, малышка… Сейчас станет лучше, потерпи, горе мое… Дыши, дыши, вот так…

Марта убирает шприц, всматривается в лицо Ивоны. Та открывает глаза, жадно вдыхает.

— Нет… — Ивона делает рукой движение, словно отгоняет мух.

— Боже, что я сделала… — Марта потрясена. — Я не в состоянии вынести это напряжение…

— Нет… не останавливайся. Продолжай… Пожалуйста.

— Прости меня, не знаю, что на меня нашло, все неправда. Это подло с моей стороны…

Ивона с каждой секундой набирается сил и уже тверже произносит:

— Нет… Я никогда не думала… Тебе, наверное, было так страшно. Ужасно.

— Нет. Я от злости это сказала, я вовсе так не думаю.

— Думаешь, слава Богу, думаешь. Марта, прости меня, что тебе пришлось мне это сказать…

Марта вдруг чувствует, что в ней поднимается волна ненависти. Каждой частичкой своего тела она ощущает, как незнакомый холод наполняет ее. Она отходит от окна и бросает в сторону кровати и испуганной Ивоны леденящие душу слова:

— К сожалению, я тебя ненавижу. Даже сейчас ты хочешь быть лучше? Не ощущаешь зуда над лопатками? Может, у тебя начали расти крылья? Господи, как же я тебя ненавижу!

— Заткнись и дай мне сказать!

— Ты заплатила за дежурство, чтобы все было как дома, и неплохо заплатила! Но сейчас я не собираюсь тебе подыгрывать! Ничего не выйдет! Ничего! — Она вспоминает, как Ивона во время того памятного, хорошо оплаченного дежурства сказала: «Моя сестра писается в штанишки», — и передразнивает ее: «Прости меня, сестренка, за то, что я была отвратительной мерзавкой, высмеивавшей тебя на каждом шагу!» Скажи это, пока еще можешь говорить!

Ивона кашляет, но Марта спокойно смотрит, как сестра сама нажатием на рычаг пытается увеличить поступление кислорода. Она наблюдает за тщетными усилиями Ивоны, но не подходит, а замирает в напряженном ожидании, словно от этого зависит ее жизнь.

— Прости, прости, прости, — отрывисто произносит Ивона, а Марта продолжает стоять. Но на смену злости приходит грусть.

— В чем я перед тобой провинилась, что ты так чудовищно надо мной издевалась? — Марта смотрит на каштан за окном, одинокий осенний каштан, который вскоре сбросит на зиму листья и будет выглядеть зловеще с раскидистыми голыми, кривыми ветвями.

— Я тебе завидовала. — Марту настигают твердые, неожиданные слова Ивоны. — Вот и все.

Марта чувствует себя так, словно получила сильный удар в живот. Она не может справиться с изумлением…

— Ты???

6) Входъ въ Сенатъ. Гд дожидают[ся]? Гд проходятъ Сенат[оры]? Ихъ мундиръ? Оберпрок[уроръ], секретарь, гд сидятъ?

— Это я тебя ненавидела. — Ивона говорит так, будто оглашает общеизвестный факт. — Ненавидела этот твой порядок… Ненавидела то, что с тебя, мерзавки, должна была брать пример. Я на голову вставала, чтобы завоевать уважение. Мои тетрадки никогда не были образцовыми. И я ни одного чертова стихотворения не помнила наизусть. Пыталась выучить «Отца зачумленных»[3], чтобы наконец… «Три раза луна возвращалась…»

— Обновлялась, — машинально поправляет Марта. — «Обновлялась с тех пор, как здесь, средь песков, я разбил свой шатер…»

7) Какая статья — педрастія?

Ивона с горечью усмехается:

8) Обсуживаютъ ли вслухъ въ Сенат?

— Вот видишь? — умолкает она на секунду, затем продолжает: — «Приехал сюда я с детьми и женою, грудного младенца кормила жена…»

— «Три сына, три дочери были со мною…» — Марта делает шаг в сторону кровати.

9) Много ли всхъ Сенаторовъ?

— «А ныне земле вся семья предана», — произносит Ивона с печальной улыбкой.

Грязныя истор[іи] Сенаторовъ.

В пустой больничной палате их голоса звучат напевно, в унисон. Марта приближается к кровати.

10) Пріемная Побдон[осцева]. Канцелярія Синода.