— В таком случае договорились. Если ты меня подведешь, то не получишь двухсот тысяч долларов. Я подстраховался.

Миллионер Джон Уэйт захохотал, его лицо исказилось от спазматических судорог.

— А зять… Этот идиот не знает, что мне известно о его романе с мисс Пилар. Глупец! Только кретин может думать, что двадцатидвухлетняя медсестра на самом деле, не думая о выгоде, любит пятидесятилетнего мужчину, который ожидает, что очень скоро разбогатеет! Ха, ха, ха! Я им все карты спутаю! — Он умолк, откинулся на подушку, затем посмотрел прямо в глаза нотариусу. — Спасибо тебе за все эти годы. Теперь уходи и, согласно договоренности, вернись через месяц. Меня тогда уже может не быть на этом свете…

Нотариус вздрогнул:

— Не говори так. Врачи считают, что… ты еще поживешь.

— Не в такой семейке. Эгоисты. Верь мне и будь бдителен. Действуй по моим указаниям — не пожалеешь.

Нотариус встал. Ему не хотелось верить в то, что сказанное стариком — правда. Он знал дочь Уэйта, Кэти, с детства. Он присутствовал на ее свадьбе с Крисом, видел, как росли их дети, Диана и Питер. Конечно, он заметил, что медсестра появлялась в поле зрения Криса чаще, чем это было необходимо. Знал он и о том, что у Питера были неприятности, — случалось, он играл в казино до самого утра. Больше всего ему было жаль Диану. Ее помолвка продлилась недолго, но как она была влюблена! Действительно, после разговора с господином Уэйтом жених уехал, оставив короткое письмо:

«В настоящее время я не могу обеспечить тебе жизнь, к которой ты привыкла. Ты заслуживаешь лучшей партии. Я буду ждать в течение полугода, быть может, ситуация к тому времени изменится».

Некрасивое письмо от жалкого человечишки. Диана, несмотря на то, что прошло уже полгода, не смогла простить деду его роли в разрыве помолвки.

Но Кэти? Ласковая, добрая Кэти? Она не смогла бы обидеть отца.

Джон Уэйт сделал глубокий вдох, и его голос стал тише:

— Ты всегда был хорошим другом. Спасибо за все. И сдержи данное слово.

— Обещаю, — сказал нотариус. — До встречи.

Пожилой человек отрицательно покачал головой.

— Прощай, — проговорил он. — И иди. Нотариус и свидетель тихо закрыли за собой двери.

II. Инспектор Дэвид

Инспектор Дэвид Кроуб еще не оправился от серьезного испытания. С тех пор как в его жизни не стало Элен, он перестал чего-либо ждать. Поэтому без особого сожаления он отменил бронирование гостиничного номера в Пушингтоне, где ему предстояло наслаждаться первым за два года службы отпуском. Утром его разбудил телефонный звонок шефа:

— Миллионер Джон Уэйт скончался. Поезжай туда и разберись. Вся эта история дурно пахнет.

Инспектор Дэвид побрился, не глядя в зеркало. Он знал, каким будет его отражение: усталое лицо тридцатичетырехлетнего мужчины, брошенного женой. Ради его же лучшего друга. Как он мог это допустить, как не заметил? Элен забрала не только его друга, но и сделанные за семь лет сбережения, предназначенные для покупки загородного домика. С утратой денег нетрудно было смириться. Тяжелее пережить потерю Элен. Чего не предусмотрел? Что он ей не смог дать? Ведь он так ее любил!

Воспоминания уже не причиняли боли, но какое-то странное отупение осталось. Он стал работать за двоих, брался за сложные дела, выезжал на места преступлений. Теперь он мог себе это позволить, потому что дома его никто не ждал.

Резиденция Джона Уэйта внушала уважение. Автомобиль Дэвида реагировал на небольшие горки сильным ревом мотора. Миновав с правой стороны озеро, блестевшее в красивой долине, он попал в тень липовой аллеи. Подъезжая к резиденции, затормозил, размышляя, правильно ли поступает.

В дверях появилась стройная женщина с медового цвета волосами, уложенными в высокую прическу. Инспектор вышел из автомобиля. Кэти Чайлдхуд подала ему руку:

— Я надеюсь, вы выясните причину смерти отца. — В ее глазах появились слезы.

Она не изображала горе — Дэвид чувствовал, что ее слезы были настоящими.

— Я вам обещаю, что докопаюсь до истины.

Кэти посмотрела на него, и теперь ему показалось, что она забеспокоилась. Они проследовали в просторный холл. Хозяйка проводила его наверх.

— Вот ваша комната. Приглашаю вас отобедать через час, затем мы будем в вашем полном распоряжении.

Инспектор бросил сумку на кровать и подошел к окну. Его внимание привлекла красивая девушка в цветастом платье, похожая на Кэти. Она подавала многозначительные знаки рукой какому-то человеку, идущему со стороны конюшни. Дэвид высунулся из окна и увидел юношу. Сын Чайлдхудов Питер и дочь Диана — он узнал их по фотографии.

Девушка что-то вложила в руку брата и направилась к дому. Питер принялся рассматривать маленький сверток. Инспектор достал бинокль. Из дома вышла Кэти. Молодой человек, увидев мать, запаниковал в поисках подходящего места для коробочки. Он нагнулся и слегка сдвинул мраморного амура.

Кэти подошла к сыну. Опытный инспектор заметил, как Питер спрятал сверток под правой стопой улыбающегося покровителя любви, потом мать с сыном пошли по направлению к дому. Инспектор хотел отложить бинокль, когда в поле его зрения внезапно попали молодая женщина и господин средних лет. Скрытые кустами тамариска, их силуэты образовали единое пятно. Крис Чайлдхуд, зять покойного, крепко держал женщину за руку, но она вырвалась и бросилась к входу для прислуги. Показавшийся через мгновение мужчина вытирал лоб платком. Он был очень взволнован, отметил инспектор.

Звук гонга, приглашающего на обед, разнесся по резиденции Уэйта тихим глубоким гулом. После прогулки по саду и нескольких телефонных звонков инспектор сменил рубашку и спустился вниз. Кэти подала знак человеку, стоявшему за тамариском:

— Инспектор, позвольте вам представить моего мужа.

Сильное рукопожатие свидетельствовало о том, что Крис был человеком решительным.

— Моя дочь Диана. — Голос Кэти зазвучал мягко, когда в дверях появилась прелестная брюнетка.

Как только инспектор почувствовал ее ладонь в своей, его сердце сжалось, а в ушах запел хор ангелов. Девушка, передавшая сверток брату, смотрела на Кроуба невинными голубыми глазами:

— Питер, это инспектор Дэвид, он обещал, что найдет убийцу дедушки.

— Очень приятно, — сказал Питер. Он неохотно подал руку инспектору.

Дэвид размышлял о том, как отреагирует Питер, когда увидит, что из тайника под стопой амура исчезла бутылочка с лекарством для сердечников. Это средство, как выяснил инспектор в ходе телефонного разговора с коллегой, могло убить дюжину тяжело больных миллионеров.

Когда все садились за стол, двери открылись и в столовую вошла блондинка. Именно ее инспектор видел в зарослях тамариска.

— Прошу прощения за опоздание — я только вернулась из магазина.

— Это мисс Пилар, медсестра. Она до последнего момента ухаживала за отцом, — пояснила Кэти.

Блондинка протянула руку, и инспектор почувствовал, что ее ладонь слегка вспотела.

— Я прямо с дороги, простите.

Фальшь в ее голосе была для инспектора совершенно очевидной — такие же фальшивые ноты он слышал в голосе бывшей жены, Элен, когда она говорила, что едет к больной маме, а сама отправлялась известно куда.

Инспектор удивился, что, кроме него, на волнение мисс Пилар никто не обратил внимания. Он осторожно наблюдал за собравшимися. Каждый из них мог быть преступником. Но почему ему так не хочется, чтобы убийцей оказалась темноволосая Диана? Ей больше других выгодна смерть деда. И в ее распоряжении было полгода, чтобы воссоединиться с любимым.

Голос мисс Пилар заставил инспектора Дэвида сосредоточиться.

— Вы меня слушаете, господин инспектор? Я знаю, кто убил господина Уэйта.

III. Мисс Пилар, медсестра миллионера Джона Уэйта

В тишине, воцарившейся в столовой после слов мисс Пилар, звон разбитого бокала прозвучал как пушечный выстрел. Инспектор посмотрел на Криса. Он стал багровым, как свекла. Разлитое на белоснежную скатерть вино напоминало кровь. Крис поднялся из-за стола.

— Я запрещаю вам говорить подобные вещи! — крикнул он. — У вас нет никаких доказательств!

Мисс Пилар опустила голову, а когда вновь подняла, в ее глазах блестели слезы. Инспектора пронзила дрожь. В глазах его жены, клявшейся в любви к нему, говорившей, что была у подруги, но в действительности ездившей известно куда, тоже блестели слезы.

— Я должна сказать правду! Господин Уэйт не заслуживал такой смерти! Это она! — Покрытый золотым лаком ноготь был направлен на особу, сидевшую напротив. — Я знаю, что это она! Я слышала, как она скандалила с господином Уэйтом. Он о чем-то ее просил, а она кричала: «Могла бы тебя убить!»

Инспектор смотрел на руки медсестры, но боковым зрением фиксировал то, что происходило между Питером и Дианой. Быстрый взгляд — понимающий взгляд — вот что он заметил. А кроме этого? Облегчение? Смятение? Смятение Дианы пробудило к жизни его мертвое сердце. Почему она беспокоится? Что у нее на совести?

Ноготь мисс Пилар повис в воздухе напротив лица Кэти. Крис положил руку на плечо жены.

— Это не она! Не она! Это не моя жена, инспектор, прошу мне верить!

— Ха! — Лицо мисс Пилар исказила злобная гримаса. — Поинтересуйтесь, не спрашивала ли она меня о сердечных средствах. Разве она не задала мне в пятницу вопрос, какой дозы было бы достаточно, чтобы сердце остановилось? То, что способно помочь, может также причинить вред. Но я не могу молчать, не могу! — Мисс Пилар разрыдалась. — Господин Джон был так добр ко мне…

Диана опустила голову, и через мгновение инспектор мог любоваться прямым пробором, разделявшим ее волосы. Почему она разбудила в нем давно забытую нежность? Ангельский хор зазвучал в его ушах еще громче.

Звук отодвигаемого кресла был слишком громким для столь изысканного общества. Крис встал и сказал:

— Господин инспектор, мисс Пилар не знает, что говорит. Действительно, лекарства для сердца всегда были в нашем доме, тесть принимал их регулярно. Мы все находимся под впечатлением произошедшего, но, в самом деле, моя жена не имеет к этому никакого отношения!

Дрожащими руками Крис взял салфетку, чтобы вытереть губы. Кэти сидела неподвижно. «Лжет, — подумал инспектор, — лжет, как Элен, говорившая, что у них все в порядке».

— Инспектор, я знаю, где госпожа Кэти спрятала лекарство! Я видела, как она вышла с ним из комнаты старика! Маленькая склянка с желтой этикеткой. Увидев меня, она заторопилась. Это было через два дня после разговора о действии таблеток! Признайтесь! Даже Крис знает, где она их спрятала, он сам мне об этом сказал!

Пузырек с желтой наклейкой находился в сумке инспектора, в его комнате наверху. Там же лежала записная книжка, в ней инспектор перед отъездом успел записать результаты вскрытия, кое-какие факты и данные из других документов.

Кэти гордо подняла медового цвета голову и посмотрела в глаза инспектору:

— Мисс Пилар не лжет. Это я дала отцу смертельную дозу лекарства. Он меня об этом просил. Ему больше не хотелось жить. Опухоль мозга, обнаруженная три месяца назад, убивала бы его постепенно, выключая все функции организма. Я не могла этого позволить. А сейчас я готова понести ответственность за содеянное!

— Мама! — вскрикнула Диана быстро и громко. Питер, успокаивая, положил руку ей на колено.

Ничто не могло ускользнуть от внимания инспектора.

Но он смотрел в темные глаза Кэти и видел, что она говорит неправду.

Мисс Пилар села и залпом выпила вино. Кэти ждала ответа инспектора. Дэвид накладывал в свою тарелку картофель и медленно собирался с мыслями. Это не она, не Кэти. Тогда зачем она лжет?

Мисс Пилар перехватила измученный взгляд Криса, который, однако, стоял за столом, как каменный.

Инспектор почувствовал усталость.

— Прошу вас сесть. Вы знаете, где ваша жена спрятала пузырек с лекарством?

— Я не должен свидетельствовать против жены! — вырвалось у Криса.

Что за чудовище. Инспектор поднес ко рту кусочек бифштекса. «Может, у него действительно вырвалось невольно?» — подумал он, но вслух сказал:

— Я еще никого не обвинил.

— Как родственник, я могу отказаться от показаний…

Ничего хуже он сказать не мог. Хотя… Инспектору надоело это представление.

— …и не воспользуюсь этим признанием, — закончил Крис.

Мисс Пилар замерла от изумления. Кэти сидела не шевелясь.

— Ну ты и подлец, папа. — Питер, не вставая со стула, отодвинулся от стола.

Диана смотрела на инспектора, и от ее взгляда он замер. В глазах девушки таилась ненависть. Такая же, как во взгляде Элен, когда она уходила.

— Я знаю, где спрятан пузырек, потому что сам его туда положил. — Крис стоял напротив Дэвида, гордый и величественный. — Я спрятал его, потому что это я убил тестя.

IV. Крис Чайлдхуд, зять миллионера Джона Уэйта

— Это неправда! Неправда!

Писклявый голос мисс Пилар прервал всеобщее молчание. В воцарившейся тишине инспектор услышал тихий выдох Дианы. Питер сел и с недоумением посмотрел на отца.

Джон Бойн

— Ты обманщик! — пищала мисс Пилар. — Обманщик! Весь план к чертям! Как ты посмел так со мной поступить? Мы могли бы быть счастливы! Такова правда, инспектор! У нас роман! Жена совершенно его не понимала! Он с ней несчастлив! Что ты делаешь? Зачем ты ее защищаешь?

Лестница в небо

С этими словами мисс Пилар бросилась на Криса. В этот же момент, не проронив ни слова, Кэти мягко упала на пол без чувств. Сильные руки Криса без труда подняли ее. Питер вскочил и склонился над ними обоими. И хотя инспектор не подслушивал, до него донеслись приглушенные слова Питера:

A Ladder to the Sky by John Boyne

— Отец… Пузырек у меня…

Copyright © John Boyne 2018

— Могу я проводить жену в спальню? Я не убегу, с ней останется дочь. Вернусь через пару минут. — Голос Криса звучал властно. — А ты, — обратился он к мисс Пилар, — уволена.



— Никто не будет уволен без моего разрешения. — Инспектор ненавидел себя за эти слова. Взгляд Дианы пронзил его насквозь. Ангельский хор в его ушах сменился траурным звоном.

© Максим Немцов, перевод, 2019

© Андрей Бондаренко, макет, дизайн обложки, 2019

Крис заботливо взял на руки Кэти и вместе с сыном и дочерью скрылся в глубине дома. Мисс Пилар покраснела от злости и вышла, хлопнув дверью.

© “Фантом Пресс”, издание, 2019

Инспектор сидел за столом один и потягивал вино. Он знал, что Джон Уэйт находился в тяжелом состоянии. Дэвид понимал: наследство позволило бы Диане воссоединиться с любимым. Питер же мог бы расплатиться с кредиторами и обеспечить девушку, которая ждала от него ребенка. От Криса инспектор объяснений не ждал — на банковском счете его жены висел долг в триста двадцать тысяч долларов, о чем инспектору стало известно перед обедом.

* * *

Дело было не настолько простым, как казалось вначале. И хотя он подозревал, чувствовал, кто убил миллионера, одна мысль об этом вызывала у него ледяную дрожь. Это невозможно, нужно быть очень осторожным, думал он. Такой дьявольский план мог придумать только глубоко израненный человек.

Очень скоро в дверях появились отец с сыном. Крис сел рядом с инспектором. Питер был спокоен, но холодом отдавало каждое его движение.

Стивену Уолшу
Крис потянулся за бутылкой и налил себе полный бокал вина.



— Вы можете меня арестовать, инспектор. Мне нечего терять. Действительно, у меня был роман с Пилар. Моя жена… — Крис запнулся. — В последнее время мы охладели друг к другу. Я…

Часть первая

Питер напряженно смотрел на отца.

Перед тем, как рухнула стена

— Я не знал, что делаю… Хотел начать новую жизнь с Пилар. Для этого были нужны деньги… Деньги Джона… Я рассказал Пилар, где жена…

— Где вы спрятали пузырек? — Инспектор медленно допил вино.

— В моей голове все перемешалось, я устал… Эта… эта… — Крис искал подходящее слово, — воспользовалась информацией о долге, висящем на Кэти. Бог, наверное, отнял у меня разум. Что делать… Лучше…

— Пусть лучше ваша жена выплачивает долг, который составляет триста двадцать тысяч долларов, правда?

Все, что происходит в области секса, – не частное дело личности, а означает жизнь и смерть нации. Генрих Гиммлер[1]
Питер непонимающе смотрел на отца. Крис побледнел:

1. Западный Берлин

— Откуда вы знаете? Ведь информация о банковских счетах является тайной.

Едва я принял это приглашение, как занервничал из-за поездки в Германию. В конце концов, столько лет прошло с тех пор, как я побывал там в последний раз, что уже непонятно, какие воспоминания зашевелятся во мне, когда я вновь окажусь в этой стране.

— Но не в случае расследования дела об убийстве.

— Кэти… Она не знала, что делала… На что шла… В прошлом году на бирже я вложил… но…

— У нее был мотив убить собственного отца. Со дня на день банкиры могли выставить ваш дом на аукцион.

Была весна 1988-го – того года, когда в язык вошло слово “перестройка”, – и я сидел в баре гостиницы “Савой” на Фазаненштрассе, осмысляя свой шестьдесят шестой день рождения, до него оставалось всего несколько недель. На столике передо мной стояли бутылка рислинга и бокал, форма которого, как извещала сноска в меню, повторяла форму груди Марии-Антуанетты. Оно было очень хорошо – вино из тех, что подороже в обширном списке отеля, – но от того, что я его заказал, совесть меня не мучила: издатель заверил, что они с удовольствием покроют все мои расходы. Такой уровень щедрости был мне в новинку. Моя писательская карьера, начавшаяся более тридцати пяти лет назад и породившая шесть коротких романов и непродуманный сборник стихов, никогда не была успешной. Ни одна из моих книг не привлекла много читателей, несмотря на в общем положительные отзывы, да и большого международного расположения не снискала. Однако, к моему громадному удивлению, прошлой осенью меня удостоили значительной литературной награды за мой шестой роман “Трепет”. В кильватере Премии книга продавалась сравнительно неплохо, и ее перевели на многие иностранные языки. Равнодушие, каким обычно встречали мою работу, вскоре сменилось восторгом и критическим изучением, пока литературные страницы спорили друг с дружкой, кому следует воздать должное за мое возрождение. Меня вдруг бросились приглашать на литературные фестивали и звать на книжные гастроли по зарубежным странам. В Берлине происходило одно такое событие – ежемесячные чтения, проводимые “Литературхаусом”[2], – и, хотя я родился в этом городе, дома в нем себя вовсе не чувствовал.

— Нет, инспектор, нет! Я знаю эту женщину двадцать пять лет. Я ее люблю. Это невозможно! — Крис овладел собой. — Невозможно, потому что старика убил я. И эти деньги растратил я. Расскажу правду…

Я вырос неподалеку от Тиргартена, где играл под сенью статуй прусских аристократов. Ребенком частенько бывал в зоопарке и фантазировал, как однажды устроюсь туда смотрителем. В шестнадцать я стоял с несколькими своими друзьями по гитлерюгенду, у каждого нарукавная повязка со свастикой, и мы ликовали, когда в самую середку парка от Рейхстага доставили Бегасов памятник Бисмарку: Гитлер тогда планировал “Вельтгауптштадт Германия”[3]. Год спустя я уже стоял один на Унтер-ден-Линден, а тысячи солдат вермахта маршировали перед нами после успешного присоединения Польши. Через десять месяцев после этого я оказался в третьем ряду митинга в Лустгартене, среди солдат-сверстников, – мы отдавали честь и клялись в верности фюреру, который ревел на нас с помоста, установленного перед собором Тысячелетнего Рейха.

Питер не сводил с отца напряженного взгляда.

Когда в 1946 году я наконец покинул отечество, меня приняли студентом в Кембридж, где я изучал английскую литературу, а потом провел несколько тягостных лет учителем в местной средней школе; акцент мой стал источником многих насмешек у юнцов, чьим семьям четыре десятка лет вооруженных конфликтов и шатких перемирий между двумя нашими странами нанесли раны и ущерб. По завершении докторантуры, однако, я выиграл место на факультете Кингз-колледжа, где ко мне отнеслись как к некоей диковине: парнягу выволокли из рядов смертоносного тевтонского поколения и приняли в благородную британскую институцию, которая в победе готова была выглядеть великодушной. Не прошло и десятка лет, как меня наделили профессорской ставкой, а надежность и респектабельность, связанные с таким титулом, впервые с детства позволили мне чувствовать себя безопасно и обеспечили дом и положение на весь остаток моих дней.

— Да, я забылся. Мисс Пилар была близко, а Кэти… Кэти уже меня не любила. Она обвиняла меня в том, что я вложил ее деньги… и проиграл. Она меня ненавидела. Я думал, что смогу начать новую жизнь… Мисс Пилар говорила, будто любит меня, но она любила наследство Джона. А старый скряга не давал нам ни цента. Кэти не могла потерять дом, в котором выросла.

Тем не менее, когда меня знакомили с новыми людьми – с родителями моих студентов, скажем, или с каким-нибудь заезжим благотворителем, – часто замечалось, что я “также романист”, дополнение для меня как неуклюжее, так и постыдное. Разумеется, я надеялся, что у меня имеется хоть толика таланта, и жаждал более широкой читательской аудитории, но моим обыденным ответом на неизбежный вопрос: “А мне могут быть известны какие-то ваши книги?” – было: “Вероятно, нет”. Как правило, новый знакомый просил меня назвать какие-нибудь мои романы, и я выполнял просьбу, предвидя унижение, наблюдая растерянность на лице собеседника, пока я перечислял свои работы в хронологическом порядке.

— Крис, — раздался ласковый женский голос, — как ты мог подумать, что я тебя ненавижу… — Кэти стояла в дверях, опираясь на руку Дианы. — Ты сделал это для меня… чтобы я не утратила того, что больше всего люблю… Но я это потеряю, если ты виновен… Я могу жить где угодно, но только с тобой, разве ты не понимаешь?

В тот вечер – вечер, о котором рассказываю, – мне пришлось трудно в “Литературхаусе”, где я принял участие в публичном интервью, взятом журналистом из “Ди Цайт”. Поскольку я неуверенно говорил по-немецки – этот язык я почти совсем забыл по приезде в Англию более сорока лет назад, – читать публике вслух главу из моего романа наняли актера, и когда я сообщил ему, какой именно раздел я выбрал, он покачал головой и потребовал, чтобы ему разрешили вместо этого читать из предпоследней главы. Конечно, я с ним поспорил, поскольку в том куске, что он выбрал, содержались откровения, призванные стать сюрпризом для читателя. Нет, стоял на своем я, все больше раздражаясь наглостью этого Гамлета-лишенца, которого в конечном счете наняли просто встать и почитать вслух, а затем уйти через заднюю дверь. Нет, сказал я ему, повысив голос. Не эту. Вот эту.

Крис мгновенно оказался рядом с женой. Инспектор прослезился. Он решительно был очень утомлен. Это, наверное, реакция на цветочную пыльцу. Дэвид отвернулся от супружеской пары.

Актер весьма обиделся. Похоже, у него имелся некий стандарт чтения публике, и был он таким же строгим, какой могла бы стать и его подготовка к вечеру на сцене “Шаубюне”[4]. Я же решил, что он просто набивает себе цену, о чем ему прямиком и сказал, – тут мы оба чуть не перешли на крик, что меня расстроило. Наконец он уступил, но без учтивости, а мне знания немецкого хватило, чтобы понять: читал он вполсилы, недобирая той театральности, какая требовалась, чтобы по-настоящему увлечь публику. После, возвращаясь пешком в гостиницу неподалеку, я был разочарован во всей этой затее и мне хотелось домой.

И тогда раздался решительный голос Питера:

— Ты ничего не потеряешь, мама, потому что это я убил деда…

Паренька этого я уже замечал – молодой человек лет двадцати двух разносил напитки по столикам; он был очень красив и, казалось, поглядывал в мою сторону, пока я пил вино. В уме у меня вылепилась поразительная мысль: я притягиваю его физически – пусть даже знал я, что это нелепица. Что уж там, я старик и никогда не бывал особенно привлекателен, даже в его возрасте, когда у большинства магнетизм юности компенсирует любые физические недостатки. После успеха “Трепета” и последовавшего за этим моего возвышения до литературной знаменитости газетные портреты неизменно описывали мое лицо как “умудренное временем” или “лицо человека, пережившего свою долю невзгод”, хотя спасибо уже на том, что они не знали, насколько невзгоды эти бывали тяжки. Меня, однако, подобные замечания не язвили, поскольку личного тщеславия у меня не имелось и я уже давно отказался от мыслей о романтике. Жажда, грозившая уничтожить меня в юности, за годы поутихла, девственность моя так никому и не покорилась, а облегчение, порожденное отбытием похоти в ссылку, оказалось сродни тому чувству, какое возникает, быть может, если тебя отвязали от дикой лошади, выпущенной скакать по прерии. Для меня это стало большим благом, поскольку, из года в год соприкасаясь с нескончаемым потоком миловидных юношей, протекающим через лекционные залы Кингз-колледжа, причем некоторые бесстыже со мною заигрывали в надежде получить оценки получше, я поймал себя на том, что равнодушен к их чарам, вульгарным фантазиям или постыдным связям, предпочитая нечто вроде сдержанного добродушия. Я не назначал любимчиков, не выбирал себе протеже и никому не предоставлял причин подозревать в моей педагогической деятельности нечистые помыслы. Поэтому-то мне и оказалось как-то удивительно глядеть на молодого кельнера и ощущать столь пылкое желание к нему.

V. Питер Чайлдхуд, внук миллионера Джона Уэйта

Наливая еще один бокал вина, я потянулся к сумке, которую оставил рядом со своим стулом, кожаному ранцу, в котором лежали мой дневник и две книги: издание “Трепета” на английском и сигнальный экземпляр романа одного старого друга – эта книга должна была выйти через несколько месяцев. Я продолжил там, где бросил, быть может углубившись в книгу на треть, но поймал себя на том, что мне трудно сосредоточиться. С такой бедой я обычно не сталкивался и потому оторвался от страниц и спросил себя, в чем дело. В баре не было чересчур шумно. Нет никакой особой причины, какой я б мог объяснить эту рассеянность. И тут мимо прошел юный кельнер, в воздухе повеяло сладким и пьянящим ароматом мальчишеского пота, и я понял, что источник моего отвлечения – он. Он прокрался ко мне в сознание, подлец, и не желал сдавать позиции. Я отложил роман в сторону и стал наблюдать за тем, как он убирает с соседнего столика, после чего протирает его влажным полотенцем, раскладывает по местам бирдекели и вновь зажигает свечу в стакане.

У инспектора голова пошла кругом. Одно убийство и три человека, по очереди признающиеся в совершении преступления. Такое случается только в романах. Он увидел мертвенно-бледное лицо Дианы и полные изумления глаза Кэти. Крис неподвижно стоял рядом с женой. Инспектор почувствовал, что ему нужно выйти на воздух. В столовой было душно, или он выпил слишком много вина. Слабым голосом одновременно с Крисом он спросил:

На нем была типовая униформа “Савоя”: темные брюки, белая рубашка и элегантный малиновый жилет с вышитым гербом отеля. Роста среднего, обычного телосложения, кожа гладкая, как будто по ней редко водили бритвой. У него были полные красные губы, густые брови и копна непослушных темных волос, которая выглядела так, словно готова противостоять любой расческе, какая попробует ее усмирить, с решимостью трехсот спартанцев в Фермопильском ущелье. Он мне напомнил портрет юного Миннити кисти Караваджо, которым я всегда восхищался[5]. Превыше всего прочего, однако, виднелась в нем эта безошибочная искра юности, могучий сплав жизненной силы и порывистой сексуальности, и мне стало интересно, как проводит он свое время, когда не дежурит в “Савое”. Я счел его милым, порядочным и добрым. И все это – вопреки тому, что мы с ним пока еще не обменялись ни единым словом.

— Да?

— Это я убил деда. Пузырек с лекарством спрятан под стопой амура в саду.

Я попробовал вернуться к книге, но она теперь не шла мне впрок, поэтому я потянулся к дневнику – напомнить себе, что мне припасли следующие месяцы. Рекламная поездка в Копенгаген и еще одна в Рим. Фестиваль в Мадриде и череда интервью в Париже. Приглашение в Нью-Йорк и просьба, чтобы я принял участие в серии курируемых чтений в Амстердаме. Между всеми визитами, конечно, я буду возвращаться в Кембридж, где мне предоставили годовой отпуск, чтобы я воспользовался своими нежданными рекламными возможностями.

Инспектор не мог не заметить осуждающего взгляда Дианы, обращенного к брату.

Мои фантазии прервал скучный голос – наглый шум, осведомившийся, не нужно ли мне чего-либо еще, – и я раздраженно поднял взгляд на коллегу юноши, мужчину постарше, тучного и с темными мешками под глазами, это он возник передо мной. Я глянул на рислинг – бутылка почти опустела, неужто и впрямь я выпил один целую бутылку вина? – и покачал головой, уверенный, что уже пора спать.

— Я положил его туда сегодня перед обедом, боясь обыска или чего-то в этом роде. Я влез в долги: то неожиданные расходы, то карточный долг. Гариетт беременна. Я думал, что… Дедушка был тяжело болен. Я избавил его от мук. Сейчас принесу вам пузырек. — Питер направился к двери.

— Нет необходимости, молодой человек. Вещественное доказательство уже у меня. — Инспектор потер руки. Ладони почему-то вспотели.

– Но скажите мне, – спросил я в надежде, что любопытство мое не станет причиной унижения. – Мальчик, который обслуживал раньше. Он еще здесь? Я хотел его поблагодарить.

— Это единственное вещественное доказательство, которым вы располагаете, инспектор? — Голос Дианы был трогательным. Сердце инспектора Дэвида едва не выпрыгнуло из груди, а хор ангелов в его ушах зазвучал радостнее.

– Его смена закончилась десять минут назад, – ответил он. – Надо полагать, он уже ушел домой.

— Единственное, но этого достаточно, — ответил он, хоть и ненавидел себя за эту ложь.

— Мама, распорядись, чтобы подали чай. — Диана села рядом с инспектором и улыбнулась. — Выпьем чаю.

Я постарался не выказать расстройства. Так давно уже не испытывал я ни к кому столь могучего и нежданного влечения, что не знал даже, как действовать, если меня отвергнут. Я не был уверен, чего от него хочу, но опять-таки – чего хочется от Моны Лизы или статуи Давида, кроме того, чтобы молча сидеть в их присутствии и ценить их загадочную красоту? Домой я должен был возвращаться назавтра днем, поэтому не мог даже замыслить тайный визит в бар на следующий вечер. Вот и все, я больше его не увижу.

Кэти подняла медный колокольчик и позвонила. Вошел слуга с чайником из китайского фарфора и чашками. В такой момент думать о чае? И сразу же после обеда? Это не укладывалось в голове инспектора. Но из рук Дианы… Не спеша, очень заботливо она до краев наполнила чашку. Затем подала ему сахар. Его бывшая жена никогда не подавала ему чай. Инспектор сделал глоток. Все в смятении наблюдали за происходящим. Дэвид поморщился.

У меня вырвалось нечто вроде вздоха, и я, возможно, рассмеялся бы над собственной глупостью, только сейчас не было во мне смеха – одни лишь истома и сожаление. То одиночество, что я претерпевал всю свою жизнь, прекратило мучить меня много лет назад, но теперь нежданно-негаданно вновь подняло голову, и моего внимания потребовали старые забытые боли сердечные. Мысли мои обратились к Оскару Гётту и единственному году нашего знакомства. Стоило закрыть глаза, как я по-прежнему видел перед собой его лицо, его сообщническую улыбку, глубокие голубые глаза и дугу его спины, когда он спал в потсдамском пансионе в те выходные, когда мы устроили себе велопоход. Если сосредоточиться, я б мог даже припомнить ту тревогу, какую ощущал: вдруг он проснется и обнаружит мою непристойность.

— Я помню ваше выступление по радио. При обсуждении вопроса о возможности легализации эвтаназии вы высказались против.

— Только корова никогда не меняет своего мнения, инспектор.

И тут, к моему удивлению, меня вновь прервали. Я поднял голову и увидел юного кельнера, он переоделся теперь в темные джинсы, повседневную рубашку с двумя расстегнутыми у горла пуговицами и кожаную куртку с меховой оторочкой воротника. В руках он держал шерстяную шапочку.

— Я также припоминаю показания прислуги… Процитирую господина Джованни: «Тогда взволнованный господин Питер выбежал из комнаты господина Джона с криками: „Ты не заставишь меня пойти на это!“ Разве речь не шла о просьбе больного избавить его от страданий? — Инспектор испытующе смотрел на Питера.

— Нет. Дед требовал, чтобы я женился на Гариетт. Он считал, что мужчина должен отвечать за свои поступки. А я не выношу, когда мне диктуют, как следует поступать. Это все, что я могу сказать…

– Простите, что беспокою вас, – произнес он, и я тут же понял, что он не немец, как я допускал, а англичанин: голос его выдавал отзвуки Йоркшира или Озерного края. – Вы же мистер Эрих Акерманн, так?

— Но, Питер, — прошептала Диана, — ведь ты…

– Верно, – сказал я, удивившись, что он знает мое имя.

— Замолчи! — Питер словно топором обрубил слова сестры. — Ничего не говори!

– Можно пожать вам руку?

— Вы хотите дополнить показания брата? — Инспектор повернулся к Диане и, к своему удивлению, увидел, как она расправила плечи. — Нет? — Он окинул взглядом присутствующих.

Он протянул свою. Кожа на его ладони казалась мягкой, и я заметил, до чего аккуратно у него подстрижены ногти. Чистоплотное существо, подумал я. На среднем пальце правой руки он носил простое серебряное кольцо.

Хороша семейка, ничего не скажешь. Не сходится. Ему необходимо осуществить тщательно продуманный план. «Самый, на первый взгляд, невинный человек — виновен», — думал инспектор.

– Разумеется, – сказал я, слегка изумленный таким поворотом событий. – Но мы же, по-моему, не знакомы?

— Арестуйте меня! — крикнул Питер. — И закончим этот спектакль!

– Нет, но я ваш большой поклонник, – сказал он. – Прочел все ваши книги. Я читал их еще до того, как вышел “Трепет”, поэтому я не просто пошел за стадом.

Почему он так нервничает? Инспектор был утомлен. Он пил чай, наслаждаясь изысканным вкусом напитка. День был слишком долгим. А может, так на него подействовал свежий воздух? Кроуб почувствовал невыносимую усталость.

– Это очень любезно с вашей стороны, – сказал я, стараясь скрыть свой восторг. – Очень мало кто так поступает.

— Прошу прощения, но мне необходимо отдохнуть. Закончим завтра.

Инспектор встал из-за стола и неуверенно направился в свою комнату. Лестница показалась ему бесконечной, он едва дошел до кровати и не заметил, как заснул.

– Очень мало кто интересуется искусством, – ответил он.

Он не услышал, как кто-то прокрался в его комнату…

VI. Джованни, слуга миллионера Уэйта

– Это правда, – согласился я. – Но такая нехватка аудитории останавливать художника не должна.

Утром инспектор проснулся с тяжелой головой. Он медленно поднялся, разделся и долго простоял под душем. Завернувшись в полотенце, Дэвид вернулся в комнату. Только сейчас он заметил, что его вещи лежат в полнейшем беспорядке. Без сомнения, пузырек с лекарством исчез. Блокнот с записями и бинокль он положил в сумку. Наивность семьи Чайлдхуд была безграничной. Жаль. Прежде чем он поговорит с Дианой, необходимо выслушать Джованни. Нужно выяснить пару вещей. Попались на приманку с лекарством? По дороге в резиденцию миллионера инспектор навел справки в местной аптеке: кто, что и когда там покупал. Провинциальные аптекари относились к своей работе гораздо серьезнее, чем столичные. Дэвид изучил списки покупок за последние два месяца. И подозрение у него вызвало отнюдь не сердечное лекарство, которое миллионер принимал последние несколько лет.

– Я даже читал ваш сборник стихов, – сказал он, и я скривился.

Они сами подпишут себе приговор, если будут продолжать самообвинения в таком же темпе. Рано или поздно. Он закрыл глаза и, не снимая полотенца, лег на кровать. Бедная Диана! Думает, что была бы счастлива с тем парнем, если бы она была богата. Но здоровье и любовь невозможно купить за деньги. Увы, эта истина открывается нам слишком поздно. Джон Уэйт постиг ее.

– Они были непродуманны, – произнес я.

Инспектор с теплотой думал об этом совершенно незнакомом человеке.

– Не согласен, – сказал он и процитировал строку одного стихотворения, отчего я вынужден был вскинуть руки и попросить его остановиться. После этого он просиял и рассмеялся, показав чудесно белые зубы. При этом под глазами у него возникли легкие морщинки. До чего же красив он был.

Телефонный разговор с нотариусом ни к чему не привел. Тот сказал лишь, что завещание должно быть оглашено ровно через месяц после смерти миллионера. Он также заметил, что свидетелем последней воли покойного был Джованни. Сам же нотариус в течение ближайшего месяца будет в разъездах.

– А зовут вас? – спросил я, довольный тем, что у меня есть возможность на него пялиться.

– Морис, – ответил он. – Морис Свифт.

Инспектор не мог заснуть. Перед его глазами стоял образ измученного, умирающего человека, окруженного близкими, не испытывавшими к нему ничего, кроме ненависти. Деньги не приносят счастья.

– Очень приятно с вами познакомиться, Морис, – сказал я. – Славно знать, что не перевелись еще молодые люди, интересующиеся литературой.

Когда Дэвид снова открыл глаза, комната была залита солнечным светом. Половина седьмого. Замечательное время для разговора с Джованни. Но подойти к этому нужно с умом.

Дэвид оделся и спустился в холл. Он не ошибся — весь дом спал, только на кухне суетилась прислуга. Джованни приготовил кофе, и они присели на террасе.

– Я хотел изучать ее в университете, – сказал он. – Но моим родителям такое было не по карману. Потому-то я и приехал в Берлин. Чтобы сбежать от них и самому зарабатывать себе деньги.

В его тоне звучала некая обида, но он умолк, не успев сказать больше. Меня удивило, до чего много драмы возникло в нем, – и так быстро.

— Но, инспектор, мне ничего не известно, — предупредил верный слуга.

– Не могу ли я вас угостить? – продолжал он. – Мне бы очень хотелось задать вам несколько вопросов о вашей работе.

Кофе был замечательно ароматным.

– Это было б восхитительно, – ответил я, возбужденный случаем провести с ним еще немного времени. – Прошу вас, Морис, садитесь. Но я должен настаивать, чтобы мне все включили в мой счет. Я б никак не мог позволить вам платить.

— Когда господин Уэйт узнал, что обнаруженная у него опухоль мозга неизлечима?

Он огляделся и покачал головой.

— Ах, давно, но точно я не помню.

– Мне здесь выпивать не разрешают, – сказал он. – Работникам нельзя ни с кем общаться на территории. Если меня поймают, то уволят. Вообще-то я даже разговаривать с вами не должен.

— Чем вы были так потрясены в день его смерти, что надели туфли от разных пар?

– А, – произнес я, ставя бокал и бросив взгляд на часы. Было всего десять – времени полно до того, как закроются бары. – Ну, быть может, тогда сходим куда-то еще? Очень бы не хотелось, чтобы у вас были неприятности.

— Ничем, ничем, правда!

Инспектор не обращал внимания на волнение Джованни.

– С большой радостью, – сказал он. – Я к вам на интервью забежал сегодня минут на двадцать, когда у меня был перерыв. Надеялся застать ваше выступление, но там какой-то актер читал из “Трепета” – и не очень хорошо при этом, как мне показалось.

— Почему в день смерти господина Уэйта была уволена служанка Беатрис?

– Его раздражало, что я ему выбрал отрывок, который ему не понравился.

— Она… — Джованни замялся.

– Но это же ваш роман, – сказал Морис, нахмурившись. – Ему-то какое дело?

— Разве не потому, что ей было известно, кто заказал в аптеке большое количество сердечных средств? А кто заказал шприцы?

– Вот и я так же подумал, – ответил я. – Но у него было иное мнение.

— Но… Ведь господину Уэйту были предписаны внутривенные вливания.

– Ну, к тому времени, как мне настала пора уходить, он еще читал, поэтому не довелось услышать, как вы отвечаете на вопросы, а я сам хотел спросить у вас о многом. Вы там все время хмурились, мистер Акерманн.

— Через капельницу господину Уэйту постоянно поступало лекарство. Однако пятнадцатого числа мисс Пилар заказала двадцать штук. Кому понадобилось столько шприцев?

Я рассмеялся.

– Попросту говоря, это был не вполне приятный вечер, – ответил я. – Хотя теперь он значительно улучшился. И прошу вас, зовите меня Эрих.

— Но это не госпожа Кэти… — прошептал Джованни. Инспектору стадо не по себе.

– Ну что вы.

— Помогите мне, пока в тюрьме не оказался невинный.

– Но я настаиваю.

– Значит, Эрих, – тихо произнес он, проверяя слово на языке и, как мне показалось, немного нервничая. Быть может, все дело в моем эго, или пробудившихся во мне порывах, или в смеси того и другого, но я был счастлив ощущать, как ручей почитания прокладывает путь от его уст к моим ушам. – Вы уверены, что хотите куда-то идти? – спросил он. – Я не хочу вам навязываться. Вы не слишком устали?

Джованни вспотел.

– Я вовсе не устал, – сказал я, хотя был крайне вымотан ранним рейсом и унылым мероприятием. – Ведите, прошу вас. Смею надеяться, город вы знаете лучше, чем я.

— Господин Джон ужасно сердился, что они ничего не хотят для него сделать, а только и ждут, когда он сдохнет, как собака. Он страшно злился, а они были так добры к нему… Только из-за него Диану бросил жених… Сначала он обещал дать денег, но потом передумал. Это совершенно не в его стиле. Госпожа Чайлдхуд очень просила его изменить решение, но он кричал, что они ни цента от него не получат, если ничего не в состоянии понять! И господин Крис с ним говорил, я случайно слышал, как он кричал: «Отец это специально делает! Но я найду способ!» И господину Питеру после женитьбы понадобились наличные…

Поднимаясь, я проклял себя за то, что с моих губ слетел легкий стон – когда члены мои приспосабливались к тому, чтобы снова держаться вертикально, и, вовсе не собираясь этого делать, я дотянулся и на миг уцепился за его плечо. Мышцы были тверды и напряглись от моего касания.

— Питер женат?

– Куда пойдем? – спросил я, и он назвал бар на другой стороне Тиргартена, у Бранденбургских ворот. На миг я ощутил сомнение – это приведет нас близко к руинам Рейхстага, а то место мне не очень хотелось навещать вновь, – но я кивнул. Не мог рисковать тем, что он передумает.

По лбу Джованни катились крупные капли пота.

– Это недалеко, – сказал он, видимо ощущая мое сомнение. – Десять минут, если возьмем такси. И в это время вечера там обычно тихо. Можно разговаривать, не перекрикивая шум.

— Боже, я обещал, что не скажу никому ни слова, это тайна… Ведь мисс Гариетт была беременна, а они давно собирались пожениться. Только господин Питер потребовал держать это в секрете, чтобы дед не узнал и не решил, будто они ему уступили… Не забывайте…

– Великолепно, – сказал я. – Ведите.

В это мгновение инспектор заметил побледневшую Диану, которая вышла из-за дерева и приблизилась к ним. Но она вела себя так, словно не видела инспектора. Она уставилась на Джованни, который под ее взглядом попятился.

Выходя из дверей гостиницы, он произнес фразу, которая обычно приводила меня в ужас, но теперь необъяснимо пустила через все мое тело волны воодушевления.

— Почему ты мне об этом не сказал? — прошептала Диана, и Дэвид понял, что она испугана. Почему он не мог ее защитить?

– Я тоже писатель, – произнес он, несколько смущаясь такой откровенностью, как будто признавался в желании слетать на Луну. – Ну или пытаюсь им быть, во всяком случае.

— Но мне господин запретил. Сказал, что сам объявит об этом, когда придет время… Пожалуйста, госпожа, не смотрите на меня так, я хотел как лучше… Мне больше нечего сказать, нечего…

2. Копенгаген

— Ты свободен, Джованни. — Диана села рядом с инспектором. — Не мучайте его. Нам надо поговорить.

Джованни взглянул на Диану и встал.

Мой визит в Данию был назначен на три дня в начале апреля; кроме интервью прессе планировалось публичное чтение в Королевской библиотеке следующим вечером. Мой датский издатель предложил мне покрыть расходы за лишнюю ночь, чтобы я смог хоть как-то посмотреть город, и я его предложение принял, забронировав еще один номер за свой счет для Мориса – он согласился меня сопровождать в слегка неопределенной роли личного помощника. В заботе о том, чтобы номера наши располагались по соседству друг с другом, я отправил тщательно составленный запрос в гостиницу за две недели до приезда. Это, говорил я себе, для того, чтобы мой юный друг оказался под рукой, если он мне вдруг понадобится. То была одна из множества неправд, каких я наговорил себе за год нашего с ним знакомства.

— Это я заказала шприцы. Мой дед не умер от приема сердечных лекарств. Я ввела ему четыреста граммов калия. Такая доза может убить любого. Мой брат знал об этом и решил меня спасти, — сказала Диана, и в ту секунду инспектор почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Ему были известны результаты вскрытия — Диана не лгала.

Он посмотрел на Джованни — слуга был явно потрясен. Но стоило инспектору отвернуться, как в стеклянных дверях появилось удивительное отражение: Джованни безмятежно улыбался, и, конечно, инспектор заметил это.

Месяца за полтора до того, в Берлине, я, прощаясь с Морисом, дал ему свой адрес, пригласив не терять связи, и по возвращении в колледж с надеждой ждал письма, но оно так и не пришло. Я уже начал подумывать, уж не задевал ли он куда-нибудь тот клочок бумаги, на котором я написал адрес, или, возможно, он мне что-то отправил, а оно потерялось при пересылке. Я размышлял, не начать ли мне корреспонденцию самому, не написать ли через “Савой”, но всякое письмо, что я сочинял, казалось мне трагичнее предыдущего, поэтому я счел всю эту задумку зряшной. Наконец, после почти месяца молчания, я решил, что больше не услышу о нем, но в тот же день поэтически своевременно мне доставили объемистый конверт с именем “Морис Свифт” и берлинским обратным адресом, начертанным на задней стороне.

VII. Инспектор Дэвид и Диана, внучка миллионера Джона Уэйта, сестра Питера

В своем письме он извинялся, что так долго не выходил на связь, утверждая, что не был уверен, следует ли ему воспользоваться тем, что я предложил прочесть его работу, или же с моей стороны это была обычная вежливость после слишком многих бокалов вина. Тем не менее он прилагал рассказ, озаглавленный “Зеркало”, и спрашивал, не гляну ли я на него, умоляя меня не щадить его чувств.

Инспектор шел с Дианой через поле. Мысли, одолевавшие Дэвида, были сумбурными. Все потеряло смысл. Диана впервые за все это время выглядела спокойной. Ее темные волосы блестели на солнце, и инспектор едва сдерживался, чтобы не прикоснуться к ним. Волосы убийцы… Он не очень хорошо понимал, что с ним происходит, но почувствовал, что хочет бросить свою работу.

Конечно, я не собирался отказываться от своих слов, но, к моему неудовольствию, его рассказ не оказался ничем особенным. Главный герой, очевидное художественное воплощение его самого, представлялся робким и умаляющим собственные достоинства, потешно неумелым в связях с девушками и вечно влипающим в сексуальные передряги. И все же в этом упражнении виделась толика тщеславия, ибо ясно было, что все, кто встречался Морису на пути, считали его совершенно обворожительным. Но, невзирая на всю приземленность сюжета, писательское мастерство было внушительным. Он явно трудился над своими фразами, и я схватился за это как за свидетельство дремлющего таланта. Если бы сама история не была такой скучной, решил я, рассказ мог бы даже оказаться пригодным к печати.

— Мы любили деда, он был добрым, — говорила Диана. — Потом он изменился, мы все это ощущали. Вероятно, это произошло из-за болезни. Мама забрала удеда пузырек с лекарствами, которые купила по его просьбе Беатрис, уволенная служанка. Он хотел их принять, чтобы покончить с собой. Мама не знала, что это за лекарство, и потому спросила мисс Пилар об их действии. Могло показаться, что она… Отец держался превосходно, правда? Я знала: он всегда любил маму. Он взял вину на себя, чтобы ее спасти. А мама думала, что это сделал Питер, поскольку ему больше других были нужны деньги. У Гариетт есть состояние, но он не хотел зависеть от нее. Поэтому он и откладывал женитьбу. Хотел сначала встать на ноги. Они очень любят друг друга.

Стараясь не выглядеть слишком уж рьяным и припоминая, сколько у него ушло на то, чтобы написать мне, я выждал три нескончаемых дня, а потом ответил – отправил тщательно обдуманный критический анализ его работы, в котором склонялся к похвалам, отмечая те или иные моменты, которые, чувствовал я, могли бы выиграть от чуть большего внимания. В постскриптуме я упомянул поездку в Копенгаген и намекнул, что, раз я становлюсь старше, а эти поездки могут оказаться утомительны, возможно, Морису покажется интересным меня сопровождать. “Это сообщит вам, какова писательская жизнь, – сказал ему я, надеясь, что такое само по себе станет достаточным стимулом. – Естественно, я буду оплачивать все ваши расходы и предложу вам стипендию в обмен на те небольшие обязанности, исполнения которых могу от вас ждать, пока мы будем в поездке”.

Диана смотрела на инспектора, а его сердце сжималось все сильнее. Дэвид чувствовал, что если бы встретил негодяя, который бесчестно бросил эту девушку, то убил бы его. За глупость и безрассудство. За то, что обладал сокровищем и не смог этого понять. Инспектору также стало ясно, что он сам был глупцом, тоскуя по Элен, если на свете есть Диана. Навсегда для него недоступная. Он любовался ее профилем, изящным, как на старинной китайской гравюре, и не заметил, как задал вопрос:

— А этот хлыщ стоил того?

Теперь он ответил почти мгновенно воодушевленным “да”, и планы должным образом составились. Однако на той неделе, что предшествовала нашему отъезду, я все больше стал нервничать из-за новой встречи с ним, волноваться, что восхитительный вечер в Берлине превратится в нечто неловкое, когда мы попробуем воссоздать его на более длительное время в Дании. Но нет, Морис оказался сговорчив и дружелюбен с момента нашей новой встречи и если и замечал, как пристально я смотрю на него, то был достаточно любезен, чтобы этого не выказывать. Мой взгляд улавливал мельчайшие детали: рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами, отчего взору мимолетно открывалась голая кожа под тканью и впадина посередине его груди, где разделялись мышцы, и эту ложбинку хотелось исследовать; то, как слегка подтягивались его брюки, когда он скрещивал ноги, и пленительная лодыжка, появлявшаяся в такие мгновения, поскольку Морис никогда не надевал носки – эту манерность я считал несуразной и эротичной в равной мере; то, как у него меж губ мелькал язык, облизывая их всякий раз, когда приносили еду, и как его аппетит никогда не утолялся, словно у сельского батрака в конце долгого дня уборки урожая. Я брал на заметку все это – и не только. Я все записывал, я заучивал это наизусть, я позволял негативам покоиться у себя в мозгу для будущей проявки, и пока Морис говорил, я просто наблюдал за ним, ощущая, как меня омолаживает присутствие этого мальчика в моей жизни, и меж тем старался не думать о том, как мучительно будет, когда он вновь неизбежно выпадет из нее.

— Он изменился, — сказала Диана, а у инспектора захватило дух. — Уже давно не играет. А ребенку нужен отец. Но он хотел защитить родителей. Надеюсь, вы понимаете.

Теперь инспектор почти ничего не понимал. Ах вот в чем дело, она все еще говорит о брате…

— Питер очень хороший. Но я была привязана к дедушке больше других, вам это любой скажет. Я не могла равнодушно смотреть на его страдания. Я думала, что не стоит… Столько лекарств! Калий ведь не оставляет следов… Дедушка принимал калий… Он не мучился, всего секунда…

В наш последний день я предложил поездку в замок Фредериксборг под смутным предлогом того, что обдумываю исторический роман на тему пожара 1859 года и роли пивоварни “Карлсберг” в восстановлении здания[6]. Он согласился и, прекрасно играя роль помощника, забронировал два билета на поезд в первый класс и составил кое-какие заметки об истории и архитектуре дворца, которыми и поделился со мной, пока мы туда ехали. После нескольких приятных часов, потраченных на осмотр сокровищ замка и прогулки по садам, мы отыскали поблизости ресторанчик, где сели за угловой столик и заказали по пинте местного пива с тарелками мясных фрикаделек.

— Я спрашивал не о Питере. Я имел в виду того… ведь вы хотели, чтобы он вернулся…

– Вот о чем я всегда мечтал, – объявил Морис, воодушевленно оглядываясь по сторонам, и голубые глаза его смотрели живо и внимательно. – Стать профессиональным писателем и путешествовать в другие страны, чтобы рекламировать там свое творчество или заниматься исследованиями для следующего романа. Вам бы не хотелось бросить преподавание и писать все время? Теперь вы б, вероятно, могли, я предполагаю, – после успеха “Трепета”.

— Инспектор, — ласково улыбнулась Диана, — я не дала бы за его возвращение и ломаного гроша… Я сделала это ради дедушки, а не ради него… Тот человек меня не любил, он обожал мои деньги… Поэтому мне так трудно с этим смириться… А Питер замечательный человек. Сколько нужно отваги и мужества, чтобы решиться на такой поступок! Гариетт не бедна, а у него ничего нет. Он колебался. Это трудно для мужчины. Я надеюсь, они будут очень счастливы. Гариетт любит его, а не деньги. Хорошо, что мой брат это понял.

Инспектор принял решение. Пусть он потеряет работу, но уничтожит вещественные доказательства. Избавится от аптечных квитанций, никто не докопается до правды. Эта девушка не заслуживает наказания. Если бы подобное произошло в Голландии, никто бы не пострадал. Нет, он не сторонник эвтаназии, но ради любимой женщины готов поступиться принципами.

– Нет, – ответил я, качая головой. – Кембридж предоставил мне дом и уклад на сорок с лишним лет, и я чрезвычайно это ценю. Я б никогда не смог перестать писать, это внутренняя часть меня самого, но я не жду того дня, когда буду вынужден прекратить преподавать.

Только все остальные хранили молчание. Если уж они способны так непринужденно лгать, пусть продолжают это делать. Джон Уэйт был избавлен от страданий, а у Дианы вся жизнь впереди. Да, это она его убила, потому что ей одной была известна причина его смерти.

Инспектор взял ее за руку:

Он вынул из сумки блокнот – голубой “Лёхттурм 1917” с нумерованными страницами и резинкой – и принялся что-то записывать; таким он занимался с нашего первого с ним разговора в Копенгагене, и мне это крайне льстило.

— Послушайте меня, Диана. Вещественные доказательства в моем распоряжении. Я их уничтожу. Я не могу позволить, чтобы ваша жизнь была разрушена. Я не разделяю ваших убеждений о возможности эвтаназии. Я считаю, что Бог дает нам жизнь, и только Он во власти ее забрать. Однако это не имеет значения. Вы нарушили закон, но я не могу быть причастным к вашей гибели. Мне известно, что значит, когда уходит близкий человек. Однако жизнь на этом не заканчивается. Будьте счастливы. Я поеду в город после полудня. Поговорите с семьей. Придумайте версию, которой все станут придерживаться. Расследование прекратят вследствие отсутствия вещественных доказательств. Да поможет вам Господь!

– Что? – спросил я у него с улыбкой. – Я произнес что-то особенно мудрое?

Фиалковые глаза Дианы оказались невозможно близко. Инспектор не успел сообразить, что происходит, как влажные губы девушки коснулись его губ.

– Дом и уклад, – ответил он, не отрываясь, продолжая яростно корябать. – И я записываю кое-что о равновесии. Похоже, вы достигли хорошего баланса между рабочей жизнью и жизнью художественной. Вероятно, мне так тоже нужно. Обслуживать столики – занятие для интеллекта не очень-то стимулирующее.

— Вы чудный человек! Я могла бы вас полюбить. Но я не приму этот подарок. Так будет проще.

С этими словами Диана отвернулась и побежала к дому. Он мгновение стоял на месте, пытаясь успокоиться. И почему ему когда-то казалось, что он любил свою бывшую жену?