Теперь у жены был отдельный кабинет, и она самозабвенно занималась, словно наверстывала упущенное время: сидела по вечерам за письменным столом, обложившись книгами, листала их, шурша страницами, делала пометки; лишние книги сбрасывала под стол, в ноги. Иногда Андрей Данилович осторожно заглядывал в кабинет: одну половину ее лица розово освещала из-под абажура настольная лампа, и волосы на голове, пронизанные светом, казались пушистыми, легкими; в тени неосвещенной стороны волосы были другими — тяжелыми и темными, точно смоченными водой.
Не изменилась она и после защиты кандидатской диссертации: стала подумывать о докторской и все так же часто сидела по вечерам за столом.
Но иногда Вера на несколько дней забрасывала занятия, не подходила к столу, не листала книги. В доме становилось шумно и по-особенному весело. Она возилась с детьми, на нее находил стих помогать на кухне матери, она тормошила Андрея Даниловича и заигрывала с ним, как девушка; он тоже дурачился и в такие дни вел себя так, словно она еще не жена ему и он только-только за ней ухаживает.
Когда обставляли Вере кабинет, то твердо договорились: детям туда вход будет заказан. Но Соня с молчаливым своим упрямством быстро нарушила этот принцип. Она вообще росла удивительной девочкой: помнится, устроили ее в детстве в садик, он отвел ее утром, а вечером воспитательница сказала, что Соня весь день простояла, заложив руки за спину, в углу за кадкой с большим фикусом — ни голод, ни уговоры, ни другие дети не помогли ее оттуда вытянуть.
Утром на следующий день Соня без возражений собралась в садик, а вечером он уже вместе с Верой пошел за ней; оказалось, повторилась та же история. Она даже на горшок не просилась.
Не весной, как обещала, а в начале лета, раньше не вышло с отпуском.
Юрьев Зиновий
— Как хотите, дорогие родители, но нельзя ее водить в садик, — сказала воспитательница. — Бывают такие дети, и нельзя их травмировать.
Алыча, конечно, давно отцвела. Зато вовсю цвели розы.
Человек, который читал мысли
Вера согласилась:
Одна из особенностей Севастополя — он почти всегда в цветах. Парад цветов в феврале и марте начинает алыча. И вместе с нею миндаль. Затем черед цвести персикам, сливам и абрикосам. Медленно разгорается на глазах иудино дерево — фиолетовые огоньки вспыхивают не только на его ветках, но также и на стволе, такое уж это странное дерево. В мае город заполняет до краев дурманный, чуть приторный запах акации, а июнь — это месяц роз.
Зиновий Юрьев
— Да, действительно попадаются...
Человек, который читал мысли
Июнь. Розы. Нетерпеливое ожидание счастья.
Так Соня в садик и не ходила — хорошо, что за ней было кому присматривать.
Сознание возвращалось к Дэвиду Россу толчками. При соприкосновении с действительностью оно словно отскакивало и снова взмывало куда-то вверх, в облако неясных, бесформенных образов. Но при каждом \"приземлении\" сознание захватывало какую-то частичку окружающего мира: ощущение сухого тепла постели, цвет зеленоватой стены и бело-голубого халата сестры. Видимо, поэтому, едва Дэвид очнулся, он уже понимал, что находится в больничной палате. И в тот же момент он вспомнил... Он сидит за рулем своего старенького, но бойкого \"шеви-два\". Включен обогреватель, и его уютное шипение вместе с шумом мотора сливается в привычный звук дороги. Дэвид Росс был здоров, как младенец на этикетке детских консервов, и с несокрушимым оптимизмом своих двадцати девяти лет был уверен, что так будет всегда. Конечно, будут сменяться машины, может быть, даже у него когда-нибудь будет \"кадиллак\", будут новые газеты, может быть, он даже станет когда-нибудь главным редактором, но ему всегда будет хорошо.
Он относился к жизни точно так же, как и к дороге: всматривался лишь в то, что мчалось навстречу. То, что уносилось назад, теряло реальность, превращалось просто в мили и даты.
Да, грустно сейчас вспоминать об этом!..
Кабинет матери почему-то очень ей полюбился: во время вечерних занятий Веры она тихонько приоткрывала дверь и останавливалась на пороге, молча смотря в сторону матери.
Шоссе круто скатывалось в ложбину между холмами, и Дэвид нажал на акселератор: он любил разогнаться на спуске и стремительно выскочить на подъем. Стрелка спидометра дрожала где-то между восемьюдесятью и девяноста милями. Шелест шин перешел в рев, \"шеви\" миновал впадину; быстрый подъем слегка вдавил Дэвида в сиденье. \"Шеви\" выскочил на гребень холма, и тут Дэвид увидел прямо перед собой черную машину. Она только что обогнала огромный автобус с эмблемой гончей на боку. Слева от черной был автобус, справа кювет.
Я сижу на Приморском бульваре. Букет, нет, букетище роз у меня в руках. Мыкола стоит, опершись на парапет. На нем командирская фуражка, белый китель.
— Сонечка, не мешай, — скажет Вера.
Черная двигалась на него плавно и неспешно, будто в замедленной киносъемке. Дэвиду казалось, что у него достаточно времени, чтобы нажать на тормоз, выйти из \"шеви\" и крикнуть водителю: \"Ты что, спятил?\" Но почему-то и его движения были такими же медлительными и плавными, как и наплыв встречного автомобиля.
И так же медленно его сердце сжал первородный животный ужас перед неизбежным. \"Шеви\" медленно летел в кювет, и Дэвид услышал треск, вернее, начало треска: после удара он начал томительно медленно проваливаться в бесконечную черноту.
Все же, по-моему, форма курсанта больше ему шла. Фланелевка подчеркивала широкую выпуклую грудь, а из треугольного выреза, как башня, поднималась загорелая, крепкая шея. Но это ничего, он нравится мне и такой — лейтенантом.
Дочка уйдет, походит по дому и вновь приоткроет дверь кабинета.
В его выключившемся в момент удара сознании застыло ожидание смерти, и потому больничная палата с зеленоватыми стенами знаменовала собой жизнь. Он пошевелил руками, ногами, головой. Какая это восхитительная штука: захотеть шевельнуть ногой или рукой и в ответ почувствовать угодливое сокращение мышц: \"Что вам угодно?\" - \"Я повелеваю вам приподнять левую ногу\". - \"Ах, не лежится вам, хозяин, спокойно. Ну, так и быть\".
— К чему же вы готовите себя, товарищ лейтенант? — шутливо говорю я, продолжая начатый разговор.
Дэвид засмеялся чисто и весело - смехом радости жизни. Сестра в углу комнаты пробормотала:
Вере однажды стало жалко ее, и она сказала:
- Бредит, бедняга.
— Ты, может, удивишься, Надечка. Я готовлю себя к предстоящим мне пятнадцати — двадцати минутам.
— Заходи, что же ты...
Он ответил:
— Минутам?!
- Дорогая сестра, я не в бреду. Я жив, в здравом уме и готов расцеловать вас, хотя это, наверное, запрещается администрацией.
Соня забралась с ногами в кресло и молча просидела в нем весь вечер.
- Ого, видно, вы себя неплохо чувствуете, мистер Росс? Речь идет о поцелуях - значит, все в порядке. Отделаться в такой аварии всего несколькими ушибами...
— Видишь ли, на одной из своих лекций наш преподаватель сказал: «Чтобы разоружить вражескую мину, тем более неизвестного образца, понадобится, допустим, пятнадцать — двадцать минут. Мало? Накинем еще полчаса. Но к этим решающим в вашей жизни минутам вы должны готовиться неустанно, упорно — всю жизнь».
- Потому-то я и засмеялся, сестра. А вы сказали, что я, наверное, в бреду.
С тех пор вход в кабинет был для нее полностью открыт. Жена говорила:
- С чего это вы взяли? Я ничего не говорила.
— Готовиться — иначе тренироваться?
— Она мне совсем не мешает. Наоборот — помогает сосредоточиться.
- Как не говорили? Или мне это померещилось?
- Вот видите, вам нужно еще отдохнуть. После сильных потрясений организм нуждается в покое. Постарайтесь заснуть.
— Шире. Тренировать не только пальцы, всего себя. Главным образом волю. Ты мне говорила об этом в Москве.
Незаметно для всех Соня оборудовала в закуточке между книжным шкафом и креслом себе уголок для игр: часами могла там молчаливо играть, не мешая матери заниматься. Уже во втором классе характер ее игрушек резко изменился: она поставила в уголок детский шкаф и наклеила на его дверце из красной бумаги крест; в шкафу хранились бинты, старый, треснувший шприц, коробочки из-под лекарств... Загадкой осталось для всех, откуда Соня принесла Айболита в белом халате и тоже вот с красным крестом на руке.
Нужно будет позвонить Присилле, подумал он. Впрочем, она сегодня его не ждет, и нечего пугать ее звонками из больницы.
И снова делается тревожно за него.
Вскоре Андрей Данилович стал замечать, что жена могла, забыв про свои занятия, долго разговаривать с дочкой в кабинете: Соня всегда слушала ее как-то по-взрослому — сосредоточенно хмурясь.
— А если повезет и не будет этих пятнадцати — двадцати решающих минут? Обстоятельства сложатся так.
В газете наверняка еще никто ничего не знает. Черт с ними, может он хоть один день не думать о газете...
Школьницей, а потом и студенткой, она очень любима заниматься за столом матери, если кабинет был свободен.
— Но это не значит, что мне повезет!
Дэвид закрыл глаза. С самого детства, когда он был совсем маленьким, в кровати ему вдруг начинало казаться, что он никогда в жизни не сумеет заснуть. Он изо всех сил сжимал веки и даже закрывал руками лицо, но сознание упорно не хотело растворяться в темноте. Потом темнота начинала расширяться, тесня его, а он все собирался встать и зажечь свет. С этой мыслью он обычно и засыпал.
Зато Колю туда явно было нельзя пускать: мальчик рос крепким, подвижным — все бы там перевернул за одну минуту. Андрей Данилович и его теща всегда следили за ним, старались вовремя перехватить, если он туда направлялся. Затем и Соня стала хранительницей покоя матери: если мальчик, расшалившись, внезапно врывался туда, то она вставала на его пути каменной преградой.
— Ну, не повезет, пусть так. Что тогда?
Но сейчас Дэвид погрузился в дремоту спокойно и естественно, будто не спеша вошел в теплую воду.
В конце концов мальчик полностью уяснил, что ходить в кабинет ему не разрешается.
— Все равно жизнь не пройдет даром, — задумчиво после паузы говорит Мыкола. — Она будет целеустремленной, пройдет в подготовке к подвигу.
Проснулся он от звука торопливых шагов. В палату стремительно влетел врач, схватил со стола листок и повернулся к Дэвиду спиной.
В какой-то мере Андрея Даниловича это даже радовало: сын почти всегда был рядом с ним. Но вот что он сумел ему дать в детстве? Почему-то остро запал в памяти, казалось бы, незначительный случай... Утром, собираясь на работу, он решил по пути отвести Колю в детский сад, заставил быстро его одеться, а потом они вместе пошли на кухню. На окне там висела тюлевая занавеска, и по ней, цепляясь коготками, бегал мышонок, неизвестно как на нее попавший: спрыгнуть на пол он, видимо, боялся — занавеска поднималась над полом довольно-таки высоко.
Слово «подвиг» он произнес негромко, смущаясь…
- Гм, ловко у него получилось, один случай из ста, - сказал врач каким-то удивительно плоским, бесцветным голосом. Дэвид затруднился бы даже сказать, какой это был голос, высокий или низкий, грубый или мягкий. Но тем не менее он звучал у него в голове ясно и четко.
Андрей Данилович схватил совок и хотел тут же прихлопнуть мышонка, но Коля закричал:
Солнце только что зашло. Море за спиной Мыколы стало разноцветным, оно в багровых, розовых, белых и бледно-желтых пятнах. Словно бы это лепестки роз, покачиваясь, неторопливо плывут по воде.
— Папа, не бей его, он такой красивый: серенький и глазки красненькие...
- Вы правы, доктор, ловко получилось. Один случай из ста. Такая авария...
А мы тут толкуем о минах, о каких-то решающих минутах! Можно ли при взгляде на этот безмятежно тихий вечерний рейд поверить в неизбежность войны? Представить себе, что вот-вот она ринется сюда из густеющей на западе фиолетово-зеленой дали и мгновенно избороздит воду взрывами снарядов, бомб, мин?..
Мелькнула мысль о воспитании в душе ребенка доброты, ведущей к гуманности, и он взял со стола чистую кастрюлю, аккуратно стряхнул в нее с занавески мышонка и выпустил его из кастрюли в сени, где мышонок сразу же побежал за ларь — к какой-то дырке в свою нору.
- Да, да, - рассеянно ответил врач и вдруг стремительно навел на Дэвида толстые объективы очков. - Простите, как вы сказали?
— Хорошо, что кот где-то шляется, — сказал Андрей Данилович. — А то бы мигом его сожрал.
Я подавляю вздох. Конечно, жене вот этого молодого лейтенанта будет очень трудно. И все же я хочу ею быть.
— Как... сожрал? — изумился мальчик.
- Я сказал, что вы правы.
— Ты вздохнула, Надечка? Почему? — Мыкола заботливо наклоняется ко мне.
— А просто: аам — и нет. Проглотил бы и хвоста не оставил. Ему что, мурлу усатому. Для него законы не писаны.
- В чем я прав?
Я смотрю на него снизу вверх. Блестящие глаза его медленно приближаются…
Они пошли рядом по улице. Обычно Андрей Данилович за руку Колю не брал: любил, когда мальчик старался идти, как и он, ступая с тяжеловатой, размеренной силой.
Но нам помешали.
- Доктор, вы ведь заметили, что у меня это ловко получилось, один случай из ста...
О чем-то он тогда задумался, глубоко ушел в свои мысли и вдруг — как удар по затылку — резкий, визгливый скрип тормозов.
Он встрепенулся и увидел такую картину: на противоположный тротуар въехал колесом грузовик, вблизи машины куда-то торопится с палкой Коля, а от него, задрав хвост, прыжками улепетывает большой рыжий кот.
- Я так сказал?
Из-за клумбы с цветами вдруг появились лейтенанты, целой гурьбой, товарищи Мыколы, тоже выпускники. Они тесно обступили нашу скамейку:
- А что, нет? - Дэвид испуганно приподнял голову с подушки.
— Здравия желаем! Мыкола, что же ты? Познакомь.
Врач успокоенно улыбнулся и мягко толкнул Дэвида в лоб, заставляя снова лечь.
- Все в порядке, молодой человек. Просто мне показалось, что я не сказал \"у вас это ловко получилось\", а только подумал об этом. Ну, бывает, подумаешь вслух. А вам действительно повезло. Тот, второй, в \"бьюике\", погиб. Отец четверых детей. Ну, отдыхайте, завтра мы вас отпустим.
И потом наперебой:
\"Значит, тот погиб\", - подумал Дэвид и не почувствовал ничего. Он не был ни жестоким, ни сентиментальным, и чужая смерть была для него чем-то неприятным, но неизбежным, при упоминании о котором полагается покачать головой и сочувственно вздохнуть.
Снова вошла сестра. Увидев, что Дэвид не спит, она слегка улыбнулась ему блеклой, усталой улыбкой и сказала:
— Мыкола-то какой скрытный! Спрятался за клумбой! И представьте, доктор, о вашем приезде ни гугу! Мы бы, конечно, встретили вас музыкой, цветами, — а как же иначе? Москвичка! Молодой врач! И первый раз в Севастополе!
- Красивое лицо... Как у Кирка Дугласа...
Кто-то шутливо обещал этой ночью опустошить для меня клумбу с розами. Кто-то громогласно декламировал: «Доктор, доктор! Я прекрасно болен!» В общем, стало шумно, весело, бестолково.
Дэвид смутился, хотя ее слова не были ему неприятны. Но при этом его ум зафиксировал какую-то странность... \"Красивое лицо... как у Кирка Дугласа...\" - ничего необычного, он знал, что немножко похож на знаменитого киноактера. То, что сестра сказала это человеку, лежащему на кровати...
Стоп, не в этом дело, не это заставило его несколько раз открыть и закрыть глаза. Сестра произнесла эти слова, не открыв рта! Он явственно слышал этот необычный плоский голос, такой же плоский и бестелесный, как у врача. Он не смог бы даже сказать, какого тембра был голос, но почему-то твердо знал, что исходят эти слова от сестры. Он слышал их!
Я смеялась. А что мне было делать! Пусть товарищи Мыколы видят, какая я у него!
- Вы так считаете, сестра? - спросил он.
- Что считаю? - спросила сестра, удивленно повернувшись к Дэвиду.
Но он замолчал и насупился.
- Что у меня красивое лицо и что я похож на Кирка Дугласа?
Сестра краснела медленно и мучительно.
Быстро стемнело. На деревьях загорелись разноцветные фонарики. Лейтенанты стремительно увлекли нас есть мороженое, а потом на танцплощадку.
— Стой, бандюга! — закричал сыну Андрей Данилович. — Голову откручу!
- С чего вы это взяли? - еле пробормотала она.
- Но вы же это сказали, признайтесь!
Догнал его в три прыжка, схватил на руки, ругаясь:
— О Мыкола! Ты не танцуешь? — разочарованно сказала я. — Я так люблю танцевать! Это очень легко — танцевать. Может, рискнешь? Я поведу.
- Господи, да что вы от меня хотите...
— Я тебе покажу... я тебе покажу, как по дороге за котами с палкой гоняться! — и поскорее понес его подальше от матерщины шофера.
Коля сидел на руках какой-то притихший, с отрешенным взглядом.
Теперь Дэвид слышал два голоса. Один - обычный женский с чуть слышной хрипотцой, другой - тот непривычно бесплотный и невыразительный. Первый смущенно бормотал: \"Ничего я не говорила, не выдумывайте, пожалуйста!\" Второй шептал: \"Ненормальный какой-то! Мысли он читает, что ли... Не успела я это про него подумать, а он и услышал...\"
Лейтенанты засуетились:
— Что, машины испугался? — спросил он сына.
- Простите меня, сестра. Я пошутил, - сказал Дэвид.
— Не-е... — мотнул тот головой.
Сестра, очевидно, чтобы скрыть смущение, повернулась к нему спиной и принялась что-то переставлять на столике.
— Заменим, доктор, заменим! Как не выручить товарища в беде! Разрешите?
— А-а, понимаю, на папу обиделся, что голову обещал открутить или бандюгой назвал? Так это я пошутил. Обиделся, да?
Дэвид заткнул себе уши, изо всех сил надавливая на них указательными пальцами. Но он продолжал слышать! Он слышал еще лучше. Ему казалось, что он воспринимает даже легкий шорох, с которыми катились слова.
Сын опять мотнул головой:
Кто-то галантно подхватил меня, завертел. Но, кружась, я оглядывалась на Мыколу. Он остался у стены.
Дэвид был репортером и не привык терять время на размышления о том, что выходило за привычный круг его жизни. Но сегодня он был вышвырнут слишком далеко за канаты своего будничного ринга. Он увидел приближение небытия, и вот... Дэвид заколебался, не решаясь сразу даже себе назвать это. Да, он СЛЫШИТ чужие мысли, слышит так же отчетливо, как голос собеседника, даже еще яснее. Он СЛЫШИТ.
— Не-е...
— Так что же ты у меня на руках таким истуканом сидишь, будто тебя по голове дубиной пришибли?
Он долго лежал, не в состоянии охватить умом того, что случилось. Как и большинство обычных людей, столкнувшись с чем-то незаурядным, Дэвид не думал о нем в общих терминах, а сразу мысленно приспосабливал, примеривал это непривычное к своей повседневной жизни. Получи он вдруг способность летать, наверное, первое, о чем бы он подумал, - насколько быстрее будет добираться до работы.
Внимание мужчин всегда приятно и всегда волнует. Женщина бы меня поняла. Притом не надо забывать, что до недавнего времени я была дурнушкой. И ведь это лишь красавицы могут позволить себе быть величественно-спокойными и безмолвными. Что им! В случае чего, профиль вывезет. А таким, как я, о которых снисходительно говорят: «Живая», надо похлопотать, чтобы понравиться.
— А так...
Но сейчас он вдруг понял, что никто не должен знать об этой его способности. Словно многие поколения предков, пугливо озиравшихся и торопливо прятавших найденную кость или монету, напоминали ему - спрячь, утаи...
Только много позже Андрей Данилович понял: сын очень задумался тогда над странным противоречием слов и поступков отца в то утро.
ГЛАВА, С КОТОРОЙ, СОБСТВЕННО, И НАЧИНАЕТСЯ НОВАЯ ЖИЗНЬ ДЭВИДА РОССА
Короче, товарищи Мыколы не отходили от меня ни на шаг. В перерывах между танцами мы перебрасывались шутками, как снежками. Местные девицы смотрели на меня так, словно бы я прилетела сюда на помеле.
В школе Николай учился неровно: то шли подряд одни двойки, хоть глаз не подымай от земли из-за такой бездарности сына, то косяком начинали валить пятерки... Любил он туристские походы, спорт, но тоже странно: то занимался боксом, то прыжками в высоту, то игрой в волейбол...
Дэвид вышел из больничного подъезда и медленно пошел к остановке автобуса, глядя на автомобили с новым для себя острым любопытством. Так, должно быть, смотрит солдат на мину, которая едва не отправила его на тот свет.
Когда заканчивал десять классов, то все гадал — куда же ему поступить дальше учиться?
И сам Мыкола был мрачен.
И вдруг он почувствовал, что шум улицы чем-то непривычен для него. Он остановился, и кто-то задел его плечом, пробормотав: \"Простите\". Улица была полна шороха, словно сотни шедших по ней людей безостановочно шептали себе под нос. Он даже различал отдельные слова, обрывки фраз: \"Семнадцать долларов... Она не придет сегодня... Какой он идиот... Надо купить сигарет...\"
Выбрал он автотракторный факультет политехнического института.
Значит, он СЛЫШАЛ, значит это правда! Боже мой, какое эго чудо, какое счастье, какие возможности! Должно быть, у него был слегка дурашливый вид несколько прохожих посторонились.
Дурень ты мой, дурень! И блеск в глазах, и быстрые шутки, и смех, и задорное постукивание каблучками — все ото предназначалось только ему, одному ему, угрюмому моему большому мальчику, который стоял, подпирая спиной стенку и стараясь казаться равнодушным, даже безучастным.
Скоро стало понятно, что конкурса Николай не выдержит. И здесь кто-то посоветовал скорее забрать документы и отнести в финансово-экономический институт. Николай было запротестовал.
Дэвид сидел в автобусе, раскрыв перед собой свежий номер \"Клариона\". Он смотрел на газету, но ничего не видел. Внимание его было занято тем легким ровным гулом, который всегда присущ толпе. Но пассажиры автобуса молчали. Это не был говор, это был звук их мыслей.
— Туда одни девчонки поступают.
Рядом с Дэвидом на сиденье плюхнулся грузный мужчина с мохнатыми бровями и напряженно сжатыми губами под узенькой щеточкой усов. Засунув руки по локоть в карманы серого плаща, он откинулся на спинку и прикрыл глаза. Дэвид невольно прислушался к словам, которые беззвучно рождались в чужом мозгу, в самом надежном из тайников. Мысли не предназначаются для чужих ушей, они интимны, и, прислушиваясь, Дэвид испытывал легкую неловкость. Но первые же фразы заставили его насторожиться.
— Я хочу к Мыколе! — сказала я после румбы очередному партнеру.
— А экономист сейчас самой главной фигурой в стране становится... — увещевал сына Андрей Данилович.
И чего он пугал армией сына? Даже странно это — в высшей степени. Сам бы небось, если бы не ранения, так служил бы в армии до самой пенсии... Войны, конечна, он ему совсем не желал. Но зачем было, дураку старому, пугать его армией?!
Он подвел меня к нему.
\"Как будто все должно быть в порядке. - Дэвиду показалось, что все тот же плоский, призрачный голос шепчет ему прямо в ухо. - Все сделано как надо. Воскресенье, восемь часов вечера, полно народу на главной улице, а тут... Расскажи кому-нибудь, никто бы не поверил. Только бы все шло, как задумано...\"
На экономический факультет Николай поступил без труда. Именно потому, как догадывался Андрей Данилович, что поступали туда и правда почти одни девушки, а институту конечно же хотелось иметь побольше парней.
— Ну что ты такой, Мыкола? Мне очень весело.
Поступил — и ладно. Хорошая, в общем-то, специальность. Но вот зачем он сам, спрашивается, сердясь на сына, если тот начинал проявлять строптивость, иной раз покрикивал:
Слова, которые слышал Дэвид, потускнели, исчезли, но он поймал себя на том, что мысленно видит роскошный ювелирный магазин Чарльза Майера на Рипаблик-авеню. Воскресная толпа медленно плывет мимо огромных зеркальных окон, полных радужных драгоценных искр. Женщины невольно замедляют шаг, мужчины, наоборот, стараются вывести своих спутниц из опасной зоны.
— Я вижу.
— Ну, ты, счетовод, помолчи лучше.
У самого магазина, бесшумно вынырнув из сумерек, останавливаются две машины, серый \"плимут\" и голубой \"шевроле\". Из машин торопливо выскакивают люди в черных масках под низко надвинутыми шляпами и с автоматами в руках. Гремят выстрелы. Несколько человек падают...
Картина перед мысленным взором Дэвида начала тускнеть, распадаться. Дэвид открыл глаза и посмотрел на соседа. Веки у того были прикрыты, напряженная линия губ размякла, потеряла прямоту. Голова то беспомощно наклонялась вниз, то от толчка автобуса покачивалась из стороны в сторону.
В гости к жене иногда приходили ее друзья — народ в основном шумный, на язык не сдержанный. Собственно, сказать, что они приходили, было нельзя: они как-то сбегались, не договариваясь заранее. Говорить начинали еще с порога, разговор легко перерастал в спор, подчас непримиримо-жесткий — до обид, обвинений и даже оскорблений. Сидя на обитой розовым вельветом тахте, он молча вслушивался в непонятные, часто звучавшие не по-русски слова и прятал в отяжелевших бровях ревнивые огоньки глаз; даже жену он не спрашивал о неясном, запоминал звучание слов и в одиночестве справлялся по словарю, что же они означают, а если в пылу спора к нему внезапно обращались с вопросом, то он тянул ладонь к уху и переспрашивал: от контузии при ранении он и верно был слегка глуховат на левое ухо и, пользуясь этим, ловко уходил от ответа.
— Товарищи лейтенанты! Почему вы не научите вашего друга танцевать? Девушек, что ли, не хватает в Севастополе?
Основатель, владелец и редактор \"Клариона\" Рональд Барби был человеком принципов. Принципов, правда, у него было всего два, зато он был готов защищать их с отвагой нефтяного магната, сражающегося за скидку со своих налогов. Он считал: во-первых, газета должна приносить доход, во-вторых, этого следует добиваться любыми способами.
Столкнувшись с ее друзьями, он быстро понял, что мало у него именно той самой эрудиции, которую они так ценили, и мучительно стал бояться уронить себя в глазах жены. Тогда же он заказал на мебельной фабрике книжные шкафы — полированные, с раздвижными стеклами вместо дверок. Поставленные два в ряд, они заняли всю стену. Библиотека его пополнялась быстро — всего через несколько лет шкафы стояли забитые до отказа. Но времени читать было не так уж и много, поэтому в собрании сочинений классиков литературы он прочитывал, в основном, последние, библиографические разделы. Память у него была свежей, цепкой, он хорошо запоминал прочитанное, в случайном разговоре с кем-нибудь из друзей жены мог огорошить его прекрасным знанием всей родословной Пушкина или, допустим, тем, сколько было детей у графа Льва Николаевича Толстого и что с ними со всеми стало... Но он все равно замечал: быстро вспыхивавший у них к его словам интерес быстро и затухал.
— О доктор! Вы не знаете Мыколу. Он сторонится девушек. Он их боится. Это пятно на всем нашем доблестном Черноморском флоте.
Злые языки утверждали, что Барби никогда не менял своих убеждений, по причине их полного отсутствия. Но что бы ни говорили завистники, \"Кларион\" был гибкой газетой. То он, например, защищал высокую протекционистскую пошлину, то трубно призывал к ее отмене. Все зависело от того, кто больше платил ему в этот момент - анемичная текстильная промышленность Новой Англии, дрожащая перед призраком дешевых японских тканей, либо автоэкспортеры западногерманских \"фольксвагенов\" или английских \"остинов\", не желающие упускать своей порции автомобильного пирога Америки.
Попадались у него в библиотеке и книги редких изданий. Одну из таких он случайно достал в заводском Дворце культуры: пришел туда по делам, а библиотеку — тесную, неудобную — как раз освобождали от старых книг. Пожилая женщина с длинным списком в руках продвигалась боком в узком проходе вдоль запыленных полок и сбрасывала на пол не пользовавшиеся спросом книги, а ее помощница относила их в угол, в общую груду. Андрей Данилович нарушил груду, немного порылся в ней, и ему открылась толстая книга в твердом сером переплете, с заголовком, набранным красивым древним шрифтом: «Архитектура в памятниках западного средневековья». Он выпросил книгу и унес, а дома с удивлением прочел на обложке иное название: «Агрикультура в памятниках западного средневековья». Жена, смеясь, пересказывала потом этот случай как анекдот, он и сам посмеивался над собой, но вечером, включив у изголовья тахты торшер, прилег на тахту с книгой, решив ее пролистать, просмотрел предисловие, дошел до «Начал» Исидора Севильского, прочел: «Как учит Варрон, четверояким может быть поле. Потому что либо бывает оно нивой, то есть посевным участком, либо участком насаждений, пригодным для деревьев, либо пастбищем, свободным для травы и скота, либо цветущим садом, годным для пчел и цветов» — и вдруг со стеснившим горло странным ощущением большой утраты припомнил поляну в березовой роще за дальней колхозной поскотиной и себя в жаркий день на этой поляне: березы от солнца ослепительно белые, воздух раскален и тягуч, все вокруг сомлело от жары, все словно спит, но над самой землей стрекочут кузнечики, в траве стоит звон, а с цветка на цветок, неторопливо примериваясь, грузно клоня стебли, перелетает большая мохнатая пчела с мучными крапинками пыльцы на пестрой шерстке...
— У-у, медведь!.. Товарищи, вы уронили его в моих глазах.
Газета поддерживала то республиканцев, то демократов, - в зависимости от того, на кого ставил мистер Рональд Барби. И каждый раз, восхваляя одну из сторон, редактор поносил другую за беспринципность.
Он осторожно тронул дальше страницы книги, серые, слегка пожелтевшие по краям, точно прихваченные огнем, и от знакомых названий грудь обдало теплом: борона, лемех, серпы, мотыги, новь, выгон, ярмо, дышло, мякина — все было привычным с детства, милым сердцу, а теперь вот постепенно забывавшимся. А то, как об этом говорилось в книге, трогало до умиления, он не мог спокойно лежать, сел на тахте, взъерошил волосы, а потом пошел к жене, не боясь ее потревожить: казалось, и она должна воспринять все это так же остро, как он.
— Послушай, Вера, как любопытно: «Сошник называется так потому, что силою землю взрывает, или оттого, что он извергает землю». И дальше, дальше! Это из Лукреция взято: «...загнутый железный сошник плуга тайно стачивается в ниве и через ущерб приемлет блеск». Каково, а? А знаешь, откуда название борозды произошло? От солнца. Борозда называется «от солнца», потому что пахота ухватывает солнце.
И меня снова умчали танцевать.
При этом Рональд Барби требовал, чтобы все сотрудники разделяли его высокие принципы. Если кто-либо из них осмеливался неодобрительно высказаться о зигзагообразном курсе передовых газеты, основатель, владелец и редактор \"Клариона\" топал ногами и кричал: \"Вы олух, дорогой мой! Почему вы не удивляетесь тому, что котировка акций на бирже все время меняется? А чем мы отличаемся от лезвий для безопасных бритв или синтетического волокна для рубашек? Если вам не нравятся биржевые колебания, идите в священники. Впрочем, и там, говорят, котировка заповедей не всегда устойчива\".
— Любопытно... Но что-то неясно. Как это понять: борозда... и солнце?
Вот и все, что было сказано, насколько я помню. Конечно, переход слишком резкий после того разговора, который мы вели до этого наедине. Теперь-то я понимаю. Но тогда, в пылу танцев…
- А, Дэви, ты, говорят, попал в аварию? - приветствовал его на бегу спортивный обозреватель. \"Везет дураку\", - услышал Дэвид его мысленный комментарий.
— Здесь толкуется латинское происхождение слова. У нас борозда или борозна происходит от старых — «бразда», «бразна», всякая резь желобом, как сказано в словаре Даля. А тут латинское «Сулкус» от «соль» — солнца. Поле во время пахоты рассекается, открывается, и лучи проникают глубже. Вот и выходит, что пахота как бы ухватывает солнце.
Даже я не догадывалась о том, какой он самолюбивый, по-детски обидчивый, легко ранимый.
- Специально, чтобы порадовать тебя, - ответил Дэвид зло. - Ты уж прости, что я остался жив.
Думая о своем, она протянула:
- Ты чего?
- Ничего, - ответил Дэвид и вошел в прихожую кабинета редактора.
— Раз так — то ясно.
И все же Мыкола не должен был поступать так, как он поступил. Когда, запыхавшись, я подлетела к нему, он вдруг сказал, отводя глаза:
Андрей Данилович затих и полистал страницы еще: сидел, прижимая к зардевшимся щекам ладони, читал положенную на колени толстую книгу и вдруг тихо, с восхищением простонал:
— Извини, не смогу проводить до гостиницы. Товарищи проводят. Надо дежурного подсменить. Меня только что вызвали в часть.
- Дэви, миленький, - заверещала секретарша редактора мисс Новак. - Как я рада, что все так хорошо обошлось.
— У-у, как написано. Зубы ломит. Был, оказывается, такой огородник, Валафрид Страбон. Вот что он писал: «Когда сестра старости зима — чрево целого года и грозная пожирательница огромного труда, — изгнанная приходом весны, скроется в самые недра земли, когда весна — начало круговорота года и его украшение — начнет разрушать грозные следы скупой зимы, вызывая прежние формы вещей, возвращая старый блеск захиревшему сельскому пейзажу, когда чистый воздух начнет открывать ясные дни, а травы и цветы, подымаясь вслед за Зефиром, вытянут нежные верхушки корней, долго скрывавшиеся в мрачных недрах, леса покрываются зеленью, горы — сочной травой, и на веселых лугах покажутся уже приметные кустики, — тогда и наш садик, расположенный на небольшом участке земли к востоку, прямо перед дверьми моего крыльца, заполнит крапива, и скромная землица выведет на поверхность травы, дающие жгучие яды, пригодные, чтобы ими намазывать копья. Что мне делать? Таким густым был внизу ряд сплетавшихся корней, как это бывает, если опытный мастер оплетает из гибких прутьев решетки для стойл в конюшнях. Поэтому ни минуты не медля я подхожу с плугом к слежавшимся глыбам, подымая пашню, которая цепенеет в объятиях выросшей без зова крапивы». — Андрей Данилович назидательно поднял вверх указательный палец. — Заметь: ни минуты не медля!.. — Покачав головой, он добавил: — Сразу видно, что он все сам испробовал, своими руками землю помял. Земледелец. А сколько любви и уважения к труду чувствуется. Даже название работы — не ученый трактат, не статья, не диссертация. Поэма! И верно, как стихи читается.
Поднялся шум. Кто-то из лейтенантов самоотверженно предложил подежурить вместо Мыколы.
\"Жаль, что у него есть какая-то идиотка. Я бы с удовольствием с ним...\"
Жена потянулась за сигаретой и улыбнулась:
— Мыкола? — негромко сказала я.
\"Как бы не так!\" - хотелось ему крикнуть этой наглой дуре, которая давно таращит на него глаза и вздыхает, как гиппопотам. Но вместо этого сказал:
— Не припомню, чтобы ты стихи с таким упоением читал. По крайней мере, из-за стихов меня от занятий ни разу не отвлекал.
- Джейни, радость моя, шеф один?
Андрей Данилович обиженно насупился и буркнул:
— Нет, сожалею, извини.
- Да, Дэви, он один и в чудном настроении.
— Значит, лучше стихов.
Рональд Барби возвышался над целым акром зеленого сукна, словно дуб на полянке, властный и вечный. И даже морщины на его смуглом лице напоминали дубовую кору. Он сидел так, словно родился и вырос на этой зеленой лужайке и был твердо намерен никого на нее не пускать.
Долго шевелил огрубевшие страницы, но вот дошел до беседы архиепископа Эльфрика, англичанина из десятого столетия, снискавшего славу опытного педагога, прочел ее, засмеялся и не выдержал:
- А, Дэвид... Что у вас?
И он ушел. Ей-богу, я чуть было не разревелась тут же на танцплощадке.
— Оторвись-ка на минуту. Тут есть и позабавнее... Учитель спрашивает советника: «Как ты скажешь, мудрец? Которое из мирских занятий кажется тебе стоящим на первом месте?» И советник отвечает: «Земледелие, так как пахарь всех нас кормит!»
Она пожала плечами:
- Сегодня суббота, мистер Барби, а завтра ровно в восемь часов вечера ювелирный магазин Чарльза Майера подвергнется налету. Это будет одно из самых сенсационных ограблений года.
Но потом рассердилась и взяла себя в руки.
— А тракторы, машины всякие сельскохозяйственные... Их же на заводе делают.
Рональд Барби поднял глаза и внимательно посмотрел на Дэвида:
- А откуда вы об этом знаете? Вас пригласили на пресс-конференцию грабители? Или вы раскладываете пасьянс?
Рассмеявшись, Андрей Данилович откинулся на спинку кресла и весело посмотрел на жену:
— Какие строгости у вас в Севастополе! — сказала я своим лейтенантам, улыбаясь. — Вызывают даже с танцев. Ну, что делать! Потанцуем?
Дэвид впервые за день почти не слышал того, второго голоса. Ему на мгновение показалось, что все случившееся с ним сон, химера, чушь. Но в следующую секунду он понял, что мысли редактора просто совпадают со словами, которые он произносил. \"Богатый человек может позволить себе говорить то, что думает\", - подумал Дэвид и ответил:
- К сожалению, я не могу сказать вам, как и откуда я получил информацию. Впрочем, если бы и сказал, вы все равно не поверили бы.
— О-о!.. Этого я от тебя и ждал. В беседе, между прочим, кузнец один принимает участие. Он говорит советнику: «Откуда, однако, возьмет пахарь лемех или нож? Да и стрекало он имеет исключительно благодаря моему ремеслу». А советник отвечает: «То, что ты говоришь, конечно, справедливо, но все мы охотнее искали бы гостеприимства у пахаря, чем у тебя, так как пахарь дает нам хлеб и питье». Вот как! Уел кузнеца советник. Теперь ты скажи: кто тебе дает свежие овощи?.. Скоро вот и пиво варить буду...
И я танцевала и смеялась еще час или полчаса, хотя мечтала лишь о том, чтобы уйти в тень и выплакаться там.
- Но вы уверены в ней?
Весело засмеялась и жена, оторвалась от своих книг, подошла к нему, присела на подлокотник кресла рядом.
- Почти уверен, то есть уверен. Я не хочу, чтобы это случилось.
— Эх ты, Валафрид ты мой, огородник.
- Боже мой! Единственное, чего мне не хватает в \"Кларионе\" - это сумасшедшего. У меня чудная идея! Хотите стать проповедником? У меня есть знакомства, я вам помогу. Вы выходите на паперть и поражаете воображение прихожан свежей, сенсационной проповедью на тему; \"Не убий и не укради!\".
3
- Да, но...
С нежностью погладив твердый переплет книги, Андрей Данилович поставил ее в шкаф на видное место и долгое время постоянно ее листал: он заметил, что после чтения ее у него появлялся нестерпимый зуд в ладонях, и он с увлечением работал в саду — копал землю, делал на деревьях прививки, мазал к зиме стволы известкой... Жизнь в ту пору вспоминалась ему удивительно полной. К работе он привык, а к заводу — притерся. Он полюбил уводить кого-нибудь из друзей жены в сад, усаживал на скамью за столом, сколоченным из ободранных рубанком до бархатно-мягкой гладкости досок, а сам садился на комель или расхаживал рядом и неторопливо рассказывал, словно читал лекцию, где поставит ульи с пчелами, где отроет под парники яму... Андрей Данилович замечал — в такие минуты они слушают его с неподдельным интересом. В то время он много переписывался с садоводами, они к нему тоже наезжали часто: просто так поговорить, посмотреть сад или выпросить новые саженцы — что-нибудь вроде редкой тогда в этих местах китайской вишни, чьи сладкие, бледновато-розовые ягоды не свешивались, как обычно, на длинных черенках, а прилипали, казалось, вплотную к веткам.
- Да, но. Но, да... Вы хотите предотвратить преступление? Отлично! Блестяще! Но при чем тут газета? Газета существует для того, чтобы сообщать о преступлениях, а не для того, чтобы предотвращать их. Если завтра утром \"Кларион\" сообщит о готовящемся ограблении, его просто не будет. Пусть прививками занимаются врачи, а мы заинтересованы в самой болезни.
Лейтенанты всем скопом проводили меня до гостиницы. Ночь была хорошая, теплая, звездная, и на улицах так пахло розами, что еще больше хотелось плакать.
- Мистер Барби, я все это понимаю. Я работаю не первый год. Но это же особый случай. Я уверен, что при налете могут быть человеческие жертвы.
- Тем лучше, Дэвид, тем лучше. Я не кровожадный каннибал, но мы же работаем в газете. Первая полоса! Какие фотографии! Мы выйдем раньше всех, поскольку к восьми часам лучшие фотографы будут наготове с хорошенькими телеобъективчиками, направленными на магазин.
По пути лейтенанты чопорно занимали меня разговорами о Мыколе, о его успехах в учебе, а также о достижениях в спорте.
- Мистер Барби, я не идеалист, не святой. Но если я могу предотвратить чью-то смерть...
5
В одну из зим возвращался Андрей Данилович с женой из театра. Пол в вагоне трамвая был скользким от затоптанного заледеневшего снега, на холодные скамейки никто садиться не хотел. Жена, обхватив его руку, плотно прижималась к нему боком, а захолодевший нос прятала в мех поднятого воротника.
- Я мог бы вас тут же уволить, Дэвид. Я сам буду глубоко скорбеть, если кто-нибудь погибнет. Но у нас же есть долг, который мы должны выполнить перед обществом, - мы должны давать информацию, а не предотвращать ее.
На следующий день я до обеда не выходила из номера, ждала телефонного звонка. Мыкола не позвонил. После обеда я пошла в его часть и через дежурного передала ему записку. В ней было: «Мыкола! Это глупо. Если не придешь до 8 часов, сегодня же я уеду в Москву!»
Перчатки на руках девушки-кондуктора были без пальцев: так легче считались деньги. Оторвав им билеты, она подышала на руки и принялась тусклым голосом выкрикивать остановки:
Шефу явно надоел разговор, и он упорно пытался поставить свой \"паркер\" так, чтобы он стоял вертикально.
Он не пришел.
— «Площадь восставших».
В вагоне, стоя у окна, я жадно высматривала его — вдруг все-таки прибежит прощаться? Не прибежал!
— «Сад».
\"Барби оказался прав\", - подумал Дэвид, отодвигая телефон, В магазине его не хотели и слушать. \"А, ограбление! Мы это слышим каждым день\", - сказал кто-то раздраженно и бросил трубку.
— «Музей»...
Соседи по купе попались неудачные. Три каких-то болтливых толстяка, не то из Цебельды, не то из Шемахи. Они усиленно пытались угощать вином и орехами на меду. Но по тогдашнему моему настроению впору было сажать меня на цепь. Один толстяк даже сказал с огорчением: «Такая молодая, интересная — и уже такая сердитая!» А другой прибавил: «Тебя твой муж любить не будет».
Дэвид не считал себя ни хорошим, ни плохим человеком. Подобно подавляющему большинству людей, он вообще никак не классифицировал себя с моральной точки зрения.
Почти всю дорогу я простояла в коридоре у окна, прижавшись лбом к стеклу. Напишет или не напишет?..
Сначала еще в вагоне было много народу, но ближе к окраине, когда большие дома стали сменяться маленькими — деревянными, с высокими заборами, — ехали они в вагоне одни; а девушка все равно покрикивала, выбрасывая ртом тугие клубочки пара:
Возможно, что при обычных обстоятельствах он прожил бы всю жизнь, ни разу не задумавшись над тем, что хорошо и что плохо. Он шел бы, не спотыкаясь на моральных кочках, а в случае необходимости легко бы перепрыгивал их.
— «Стройучасток».
4
Но события последних двух дней столкнули его с привычной твердой дорожки нравственного бездумья, заставили поразмыслить над вещами для него непривычными. Чувство восторга перед неожиданным даром постепенно тускнело.
— «Керосинная»...
Он не написал. Вероятно, ждал, что я ему первая напишу.
Полицейское управление Аплейка встретило его знакомым специфическим запахом, запахом одинаковым от Нью-Йорка до Пасадены. Капитан Фитцджеральд, грузный мужчина средних лет, изнемогавший от борьбы с растительностью - волосы буйствовали не только на его массивной голове, но росли в ушах, на ушах, на носу и в носу, - встретил его хмуро и настороженно.
Вышли они на пустой улице и пошли к железнодорожному переезду мимо голубеющей от лунного света двухэтажной бани. Переезд, как назло, закрыли: проходил товарный состав. Андрей Данилович не любил отпускать на шапке наушники и тер ладонями затвердевшие от холода уши. Поезд наконец прогромыхал мимо, и они пересекли путь. Миновали первую улицу из небольших домиков. Вторую. Свернули за угол третьей... Дома жена, едва скинув в прихожей пальто, тотчас же прошла в комнату и прислонилась спиной к протопленной печке; отогрелась и сказала, позевывая:
Ах, какие же мы все-таки транжиры в молодости, как разбрасываемся чувствами, своими и чужими, как беспечно расходуем время на ссоры, споры, обиды, нисколечко не жалея ни себя, ни других…
- Видите ли, капитан, - сказал Дэвид, - сегодня мы с вами, если не возражаете, поменяемся ролями. Обычно репортеры пытаются вытянуть информацию из вас. Я же хочу, чтобы вы выслушали меня.
Кислое лицо капитана приобрело еще и выражение горечи.
— Далеко мы от центра живем: едешь, едешь... Особенно зимой неприятно: в трамвае по утрам холодно — все проклянешь, пока до работы доберешься. А знаешь?.. Почему бы нам, собственно, не перебраться в город? Сейчас это, думаю, вполне возможно.
Наконец я перестала ждать от него писем.
- Ну, конечно, - сказал он угрюмо, - мало того, что ваша газетенка чуть не каждую неделю исполняет на мне джигу, я еще должен выслушивать ваши лекции. Или вы пришли расцеловать меня и пожать руку?
Плохо было все, очень плохо, дальше некуда. Коса нашла на камень.
У Андрея Даниловича окаменели скулы.
- Бросьте, капитан, я серьезно. У меня есть информация. Вы знаете ювелирный магазин Чарльза Майера на Рипаблик-авеню?
…Нет, я напрасно осуждаю Мыколу. Я виновата во всем, одна я. Не надо было тогда танцевать. Нельзя было в тот вечер танцевать.
- Вы хотите подарить мне диадему?
— А дом? — с трудом открыл он рот. — Наш дом?
Ведь то, что Мыкола сказал о себе, было несомненно лишь подготовкой к объяснению в любви. Он просто начал издалека — по своей привычке к обстоятельности. Как бы показывал мне жизнь, которая предстояла нам. Хотел предупредить: «Вот я какой, видишь? Неразговорчивый, угрюмый, замкнутый, с головой погруженный в свое любимое минно-торпедное дело. Возьмешь меня таким?»
Она пожала плечами: