В лаборатории было холодно. Центральное отопление не работало по причине летнего сезона, а за ночь резко похолодало. Контейнер, полученный отделом Боултера для изучения, был аккуратно разрезан вдоль, и теперь на столе лежали две половинки черной пластмассовой груши длиной около шести футов.

Лысый человек в белом халате с энтузиазмом вещал перед аудиторией, состоявшей из темноволосой молодой женщины в бордовом кашемировом платье и светловолосого крупного мужчины, говорившего как заправский кокни. Специалист вдруг подумал, а настоящие ли изумруды в браслете женщины. Он не знал, как зовут гостей, но ему было ведено ответить на все их вопросы.

— Очень изящно и просто сконструировано, — говорил он. — Легкая, но надежная штучка. Стенки внутри сотовидные — для прочности и устойчивости. Может находиться в вертикальном положении на глубине тридцати фатомов. Передатчик был в верхней части, но я снял его вместе с другим оборудованием.

Он сделал шаг вдоль стола и показал карандашом на металлический цилиндр длиной в фут и шириной в семь дюймов. Рядом с ним стояла опечатанная металлическая коробка.

Вилли Гарвин начал задавать вопросы, но разговоры об усилителях и интенсивности сигнала показались Модести слишком специальными. Она посмотрела на Вилли. У него было хмурое, чуть недовольное лицо человека, который тщетно пытается ухватить за кончик хвоста какую-то важную, но то и дело ускользающую мысль. Получив ответы на свои вопросы, Вилли молча уставился на передатчик.

— Ну, что-нибудь прояснилось? — спросила его Модести.

— Нет, — покачал он головой. — Я в принципе догадываюсь, где копать, но пока ничего не нашел. Я что-то вроде этого читал или слышал, но вот что именно, не могу вспомнить.

— Оставь на время.

Он кивнул и, подойдя к контейнеру, спросил:

— А эта полость для чего?

— А! Это любопытно. — Эксперт показал карандашом на отверстие в основании. — Здесь есть клапан, и вот это устройство запирает его, когда контейнер находится в вертикальном положении. Тут помещалось несколько фунтов свинцовой дроби. — Он выжидательно посмотрел на Вилли.

— Значит, эти дробинки начинают выпадать, когда контейнер оказывается на боку, то есть когда его начинают тащить на буксире? — спросил тот.

— Верно. Дробь высыпается, и контейнер делается более плавучим минут на десять.

— Зачем?

– А можно с вами в «дурака»? – нагло поинтересовалась я.

— Понятия не имею. — У эксперта вдруг сделался испуганный вид. — Я сам был бы рад услышать объяснение.

– Что? – Миха не поверил своим ушам. – Ах ты козявка! Сама от горшка два вершка, а нахальства выше крыши. Толян, ты что молчишь? – Он требовательно дернул его за рукав свитера. – Она ж к тебе шляется, ты ее привечаешь. Скажи ей!

Вилли усмехнулся и спросил:

— Контейнер настолько легкий, что даже может всплыть на поверхность?

Тот усмехнулся с невозмутимым видом:

— Нет, от этого его удерживает балласт в нижней части. Когда высыпается вся дробь, он оказывается погружен на два фатома, или двадцать футов.

Вилли досадливо взъерошил свою шевелюру.

– Почему ты решил, что ко мне? Может, ей ты понравился.

— Ни то ни се, — пробормотал он.

Десять минут спустя он уже сидел на переднем сиденье малолитражки, которую Модести обычно использовала для езды по городу. Модести сидела рядом. Они ехали на «Мельницу».

– Ага, держи карман. – Миха поднялся и пнул стул. – Я на минутку. Сейчас вернусь. Смотри, – он сердито поглядел на Толика, – чтобы к моему приходу ее здесь не было.

— Не горюй, Вилли-солнышко, — сказала Модести, положив ему руку на плечо. — От тебя никто не ожидал, чтобы ты разок взглянул на аппарат и разложил все по полочкам, словно Шерлок Холмс.

— Понимаю, Принцесса. Только сдается мне, что я нашел бы ответ, если бы сложил все куски головоломки воедино — и, главное, если бы знал, где они, эти куски.

— Выкинь это из головы на время. Впереди у нас тренировка на «Мельнице». Потом быстро перекусим, и к Тарранту. Вдруг он что-то узнал от Боултера.

Миха быстро прошел мимо меня, на ходу больно ткнув кулаком под ребра. Хлопнула дверь.

— Ладно. — Вилли заметно повеселел. — Ты можешь вести машину и играть партию, которую мы начали, когда летели из Парижа?

— Если в обоих случаях не будут горячиться, — ответила Модести.

Она перевела взгляд на дорогу и сфокусировала свое внимание на ней, но часть ее сознания представила себе шахматную доску. До этого ими было сделано восемь ходов. Модести играла белыми и предложила ферзевый гамбит, на что Вилли ответил индийской защитой.

– За сигаретами побежал, – спокойно объяснил Толик, – у него пачка спрятана в душевой за радиатором. – Он задумчиво смешал карты, бросил их на стол и внимательно посмотрел мне в лицо. – Ну, ты придумала?

— Мой последний ход — конь берет коня, — напомнил Вилли.

— Да, помню. — Когда-то Модести не могла запомнить и четыре хода, но теперь она умело доводила партию до конца, ясно представляя расположение фигур на доске. Некоторое время она сидела, погрузившись в раздумья, потом сказала: — Ферзь берет коня.

– Да. – Я прислушалась к доносящимся из коридора звукам. Поблизости громко и отчетливо разговаривала Жанна, не зло отчитывая кого-то за разорванный пододеяльник. Значит, она с минуты на минуту будет здесь. И Миха тоже. Как раз то, что нужно!

Был уже полдень, когда их машина подъехала к пивной Вилли на реке. Они вышли, обогнули пивную и двинулись туда, где у деревьев расположилось низкое длинное строение без окон. У реки маячила одинокая фигура. Это был Таррант.

Он махнул сложенным зонтиком, приветствуя их, и двинулся навстречу.

Я жестом фокусника вытащила часы, вихрем подлетела к Михиной кровати и, перевернув подушку, сунула их в вырез наволочки. Затем легонько взбила подушку и вернула ее на прежнее место.

— Решил вот заехать, — сказал он, беря в свои руки руку Модести. — Ну как, есть результаты?

Толик молча и с интересом наблюдал за моими действиями. Он хотел что-то сказать, но в это время дверь распахнулась, и в палату вошли Жанна и Миха, бок о бок, точно по заказу.

— Пока трудно сказать, сэр Джеральд. У Вилли имеются кое-какие смутные догадки.

Вилли тем временем открывал первую из двойных дверей, что вела в звуконепроницаемое помещение. Таррант вдруг забеспокоился и смущенно спросил:

— Надеюсь, это не один из тех знаменитых поединков?

– Ты еще здесь? – Миха сделал страшные глаза, однако больше ничего при Жанне сказать не посмел. Он сел и принялся смотреть, как она сноровисто и ловко складывает постель.

— Нет, не из тех, — улыбнулась Модести. — Просто надо немножко размяться, привести себя в форму.

Таррант с облегчением кивнул. Это означало тренировку на стендах для стрельбы из лука, пистолета и метания ножей, которые были оборудованы внутри. Потом занятия гимнастикой и, возможно, учебное единоборство. Правда, иногда в конце таких занятий эти двое могли устроить настоящий бой. Ему случилось присутствовать на одном таком сражении, когда Модести потеряла сознание. Таррант понимал, что такое могло случиться и с Вилли, но ему решительно не хотелось больше видеть ничего подобного.

Я тем временем обшарила глазами стол и обнаружила то, что мне в данный момент было необходимо: грязный стакан и чайную ложку. Я подошла и взяла стакан.

Вслед за Модести и Вилли он прошел в помещение. Вилли запер за собой вторую дверь и включил лампы дневного света. Посреди зала находился борцовский ковер, а справа и слева от ковра были оборудованы тиры. По одной из стен расположилась коллекция современного огнестрельного, а также холодного оружия всех времен и стран.

В конце помещения, в обложенной мешками с песком стене, имелась дверь, которая вела в мастерскую Вилли.

Жанна ободрительно кивнула и похвалила:

Модести подошла к перегородке, за которой находилась раздевалка с душем, и сказала:

— Потолкуйте пока, а я переоденусь.

— Ладно, Принцесса, — откликнулся Вилли. — Жаль только, мне пока нечего сообщить сэру Джи. — Он посмотрел на коллекцию оружия и снял со стены нож с длинным лезвием и кожаной рукояткой. — Вот этой штукой они хотели зарезать Рене Вобуа, — сказал он. — Такими ножами пользуются в Луизиане, а в Европе я их что-то не встречал. Но это была какая-то новая банда.

– Помогаешь? Молодец. Все бы были такими отзывчивыми.

Он вдруг взмахнул рукой, и нож, сверкнув в воздухе, вонзился в грудь человека-мишени в конце зала.

— Это может навести на след? — с надеждой в голосе спросил Таррант.

— Не знаю. Самое обидное, что в этом деле при всей туманности есть много информации, только мы этого не замечаем.

Я искоса глянула на Толика – тот слегка прищурился, стараясь скрыть улыбку. Миха взирал на нас мрачно, исподлобья.

— В каком смысле?

Вилли вздохнул и сказал с досадой:

Жанна закончила с постелью Толика, подошла к другой кровати и откинула покрывало.

— У Боултера имеется контейнер. И у спецслужб других стран, надо полагать, тоже. Похожая ситуация и с информацией. Каждый знает какой-то свой кусочек, только вот некому сложить все воедино. Кто платит? Кто нанял панамское торговое судно, чтобы сбросить контейнер в Северном море на прошлой неделе? Или где-то там еще.

– Это что такое? – Она нахмурилась и наклонилась.

— Все сведения передаются в Интерпол, Вилли. У них должна быть полная картина.

— Черта с два! — беззлобно сказал Гарвин. — В Интерпол входит сорок стран, и все они сообщают ему то, что считают нужным. Нет, это все идет слишком медленно. Интерпол, конечно, порой творит чудеса, но тут другой случай. Прежде чем они начнут действовать слаженно, пройдет год, а то и больше.

— Что же делать?

– Где? – Миха привстал со стула.

— Надо, чтобы представители заинтересованных стран собрались вместе и взяли дело под свой контроль.

— На это уйдет больше чем год, — рассмеялся Таррант.

– Да вот! – Жанна резким движением сдернула простыню и сунула ему под нос. В углу чернело прожженное пятно.

— Да, я знаю, — ухмыльнулся Вилли. — Ладно, что-то я разворчался. Такая неповоротливость меня вполне устраивала, когда мы трясли нашей Сетью. — Он озадаченно почесал щеку и спросил: — Только как это все скрывают от газетчиков?

— Кое-что все-таки просочилось, но в целом тут правительства проявили завидное единодушие, — сухо сказал Таррант. — Сначала писать было не о чем — это казалось сущим бредом, потом сделалось слишком сенсационным. Тут Боултер совершенно прав. Ни одно правительство не заинтересовано в такой антирекламе — получается, что оно не способно защитить своих граждан. Но с другой стороны, как защитить человека, если ему суждено умереть от удара током в ходе устройства фонтана в своем саду?

Появилась Модести — в черных брюках и рубашке и туфлях на резиновой подошве. На ней висела кобура «ган хоук», которую Таррант видел и раньше. Но сейчас она была пустая. Волосы Модести были собраны в тугой пук на затылке.

– Куришь в палате? – Жанна строго поглядела на Миху. Тот выдержал ее взгляд, не смущаясь, без особого волнения. Жанна была сама почти девочка, и старшие воспитанники ее не боялись. Да и младшие считали своей в доску, висли у нее на шее и лезли целоваться.

— Я возьму «кольт» тридцать второго калибра, Принцесса — сказал Вилли и двинулся к мастерской.

— Вы, кажется, цитировали Боултера, — сказала Модести Тарранту.

— Да, мы сегодня утром встречались. Надо сказать, что он принял мой шантаж с удивительной легкостью.

– Что молчишь, Самойлов? – проговорила Жанна, пытаясь придать голосу суровость. – Хочешь, чтобы я рассказала Марине Ивановне?

— Боултер реалист. Если бы вы завели дело о недостаточных мерах безопасности, ему пришлось бы повертеться. Ну так рассказал он вам что-то интересное?

Вилли появился с «кольтом», на ходу проверяя патроны в барабане.

— У вас поразительная интуиция, Модести, — сказал Таррант. — Вы предположили, что главный в этой операции нанимал убийц анонимно, действуя через доверенных лиц или посредников, и что где-то кто-то должен был наследить.

– Зачем Марине Ивановне? – Миха пожал плечами. – Я ж всего один раз. Подумаешь!

— Так?

— Боултер назвал мне одну фамилию. Это руководитель некой преступной группировки в Греции. К нему обратились с заказом на подобное убийство, но он отверг предложение. Есть основания полагать, что этот человек знает, кто направил к нему посредника. Вот вам и потенциальный след.

— Он заговорил?

— К сожалению, нет. Его подставил второй человек в его группировке, который был недоволен тем, что его босс отверг такое выгодное предложение.

– Вам вообще курить нельзя, категорически! – расстроенно произнесла Жанна. – Вас тут лечат-лечат, деньги на вас тратят государственные, спонсоров ищут, чтобы они помогали, а вы… – Она махнула рукой, скомкала простыню, запихнула ее в мешок и, взяв за уголки подушку, пару раз легонько тряхнула, освобождая от наволочки.

— Как же его надули?

— Он отправился по подложным документам в Югославию, чтобы вывезти оттуда любовницу попавшего в опалу политического деятеля. Тот сам еле успел выехать из страны, обхитрив тайную полицию, а любовница его спряталась. Поскольку за ее вывоз предлагались большие деньги, этот грек решил попытать удачи.

— Но Кролли сгорел, — как ни в чем не бывало продолжила Модести. — В Югославии его уже поджидали.

У меня пересохло в горле и громко застучало в висках. Я застыла у стола со стаканом в руке.

— Откуда вы знаете, что его имя Кролли? — удивился Таррант.

— Он работал у меня в Сети. И неплохо работал. Когда я решила отойти от дел, я оставила ему тот район для операций. — Она посмотрела на Вилли и сказала: — Похоже на правду. Кролли такими делами не занимается.

Раздался глуховатый стук – это серебряные часы упали на покрытый ковром пол.

— Ну и что, югославы отправили его в расход?

— Нет, они поступили умнее. Приговорили к десяти годам каторжных работ за попытку государственного переворота и содействие врагам народа.

– Матерь божья! – Жанна всплеснула руками. – А это как прикажешь понимать?

— Десятка! — присвистнул Вилли, глядя на Модести. — Ну и ну!

— Югославия входит в Интерпол, — сказала она Тарранту. — Почему они не допросили его?

– Это… это… – Михино сероватое лицо мгновенно вспыхнуло неровным клочковатым румянцем и вслед за тем стало мертвенно белым. Он во все глаза смотрел на лежащий под ногами у Жанны предмет.

— Допросить-то они его допросили, только он ничего не сказал. Они, конечно, могли бы его заставить заговорить, но похоже, это их мало интересовало. Ни одного югослава в списках клиентов загадочных шантажистов не значилось, да и тамошние представители Интерпола слушаются своего правительства.

— Мне Кролли все рассказал бы, — задумчиво произнесла Модести.

— Сильно сомневаюсь, что вам позволят с ним увидеться, моя дорогая, — заметил Таррант.

Та медленно протянула руку и подняла часы с пола. Взвесила на ладони и покачала головой. Взгляд ее сделался жестким.

— Я не об этом, — сказала она и посмотрела на Вилли, отчего тот заулыбался. — Переодевайся, Вилли-солнышко. Я позвоню Венгу и попрошу его все подготовить. Насвистывая, Вилли отправился в раздевалку. Таррант проследовал за Модести в мастерскую, где в углу на полке стоял телефон.

— Что вы задумали? — тревожно спросил он.

— Хочу поговорить с Кролли. — Она стала набирать номер. — Мы с Вилли можем появиться в Югославии через два дня. К этому времени все уже будет готово.

– Самойлов, чьи это часы? Ты где их взял?

— Но…

— Десять лет каторги, — перебила его Модести, и, хотя в выражении ее лица вроде бы ничего не изменилось, Тарранта словно ударило электричеством. — Кролли однажды принял пулю, которая предназначалась мне. Он сделал это совершенно сознательно. — Затем она сказала в трубку: — Ты, Венг? Слушай меня внимательно.

– Я? Нигде! – хриплым шепотом ответил Миха. – Это… не мои! То есть… я хотел сказать… я не клал их туда. Я вообще… первый раз их вижу. Честное слово, матерью клянусь!

Глава 9

– Эх, Миша, Миша, – укоризненно проговорила Жанна, – тебя ведь предупреждали. Неужели так хочется в колонию?

Трудно было понять, что «шевроле-мипала» зеленого цвета. Пыль с немощеной дороги покрыла автомобиль плотным слоем.

Женщина, сидевшая рядом с водителем, усталым взглядом обвела деревенскую площадь, где остановилась машина. Голова ее была повязана платком, из-под которого виднелась бахрома крашеных белокурых волос. На ней также были темные очки, а тяжелый грим скрывал привычный цвет лица. Недалеко от машины начала собираться толпа из мужчин, женщин, а в основном из детей, рассматривавших новоприбывших с мрачным любопытством. Местные были одеты в шерстяные свитера домашней вязки, обильно расшитые цветными нитками. На головах них были шапочки, напоминавшие пилотки, на ногах мягкие мокасины, именуемые здесь «опанки», цветные вязаные чулки и шаровары, перетянутые у лодыжек. Некоторые женщины носили шали, закрывавшие часть лица.

В нескольких шагах от машины крупный мужчина говорил по-английски с американским акцентом, обращаясь к группе местных жителей. Он то и дело жестикулировал и показывал на карту, которую держал в руке.

– Да не мои часы! – дурным голосом заорал Миха. – Не мои!!

— Ну, что они говорят, Чак? — крикнула ему женщина, произнося слова в нос, как это делают американцы. Мужчина пожал плечами. На нем была соломенная шляпа с широкой лентой, легкий бежевый пиджак, голубая рубашка. На плече у него висела кинокамера.

— Не понимаю, киса, — сказал он. — Я просто… — Тут его глаза засветились — он увидел, как двое ребятишек устроили потасовку из-за того, кому должна принадлежать палка с привязанной на конце бечевкой. Посмеиваясь, он присел и, наставив на них свою камеру, стал снимать сражение.

– Конечно, не твои. – Жанна вздохнула. – Ты, наверное, хорошо знаешь чьи.

— Чак, ради Бога, перестань, — недовольно крикнула женщина. — Лучше выясни, как нам вернуться на главное шоссе. — Тут она презрительно фыркнула и повторила: — Главное шоссе. Протяженностью в тридцать футов.

Человек прекратил съемку, убрал камеру в футляр и медленно подошел к машине.

— Видишь ли, Джейни, — сказал он, — я делаю, что могу, но здешнее население совершенно не желает понимать по-английски.

– Не знаю!

— Ну, а что там на карте? — осведомилась женщина, и в ее интонациях послышалось явное раздражение. — Ты же на нее смотрел, причем смотрел минут десять, когда мы свернули на этот чертов проселок. Говорил, что все будет о\'кей, а что теперь?

В толпе послышался легкий гул голосов, люди расступились, давая дорогу седому человеку, которого сопровождал что-то тараторивший ему юноша. Седой подошел к иностранцам и сказал:

– Это мои часы, – вдруг совершенно спокойно произнес Толик. – Там сзади, на крышке, есть инициалы. «В.К.А.», Волков Константин Алексеевич, мой отец. Ему эти часы на тридцатилетие подарили друзья.

— Я говорю по-английски. Чего вы хотите?

Жанна перевернула часы, и я отчетливо увидела в самом уголке три заглавные буквы, которые вчера не заметила, сосредоточив все внимание на узоре.

— Вот как? — Американец поманил его рукой, а сам расстелил карту на пыльном капоте. — Видите, тут есть дорога, которая обходит гору. Мы должны были выехать на нее уже давно, но никак не можем ее найти. Понимаете?

— Понимаю. Но там нельзя проехать. Только идти пешком. Они делают дорогу, но пока рано. Закончат через два-три года.

– Ты стащил часы, Самойлов! – убитым голосом сказала Жанна. – Стащил у соседа по палате. Как с тобой можно кого-нибудь селить? Я тебя спрашиваю?

— Через два-три года, — фыркнула женщина, испепеляя мужа взглядом. — Ну, сиди жди, когда ее построят. Только у тебя кончится вся твоя пленка.

— Зачем ты так, Джейни? Ведь на карте же дорога обозначена как настоящая, для машин.

— Карта, шмарта… Солнце уже садится, и через полчаса стемнеет. Я не собираюсь тащиться три часа до того шоссе. Узнай, есть ли тут у них отель с водопроводом и душем.

– Д-да без надобности м-мне его будильник, – заикаясь, выдавил Миха, – мне его подкинули, нарочно, чтоб под монастырь подвести.

— Нет душ, нет отель, — сказал седой югослав.

– Кто?

— Отлично! — Женщина откинулась на спинку сиденья вытащила пудреницу и стала быстрыми злыми движениями наводить порядок на лице.

– Да сам он и подкинул. Этот ваш Волков.

— Может, кто-нибудь пустит нас переночевать, Джейни, — смущенно предложил муж. — Сдаст нам комнату…

— Комнату! — Она с треском захлопнула пудреницу и сказала: — Может, я привередлива, но интересно знать, с какими насекомыми мы будем делить кровать. Нет уж, садись и поехали подальше отсюда, Чак.

Жанна выразительно поглядела на Михину кровать. Та стояла вплотную к столу, так, что подойти к изголовью было невозможно. Чтобы дотянуться до подушки, нужно было встать коленями на одеяло. Этого Толик никак не в состоянии был сделать, находясь в инвалидной коляске.

— Но ты же сама сказала…

— Знаю. Если мы не уедем сейчас же, то заночуем здесь, в машине. Будь так добр — садись и поехали.

Миха понял, что имеет в виду Жанна. Он беспомощно и затравленно огляделся по сторонам, и взгляд его уперся в меня.

— Договорились. — Американец сунул купюру англо-говорящему югославу, после чего сел за руль. «Шевроле» дал задний ход, потом сделал круг по площади и укатил, оставляя за собой пыльный шлейф.

– Она! – Миха ткнул пальцем в мою сторону. – Это она все, зараза! Шестерка! Они сговорились, он ей велел! Убью, сволочь! – Он ринулся было ко мне, но Жанна загородила ему дорогу.



Модести Блейз сняла темные очки и сказала:

– Прекрати сейчас же! Как не стыдно сваливать свои грехи на девочку, малышку! Да она у нас тише мышки и учится на одни пятерки. А сюда пришла помочь, потому что у нее сердечко доброе. Эх, ничтожный ты человек! – Она спрятала часы в карман халата. – Волков, я потом их тебе верну. Покажу Марине Ивановне, пусть разбирается сама. А ты, Самойлов, пойдешь сейчас со мной к директору. Понял?

— Еще миль пять. Когда доедем до места, уже стемнеет. Только не зажигай фары, Вилли.

Вилли Гарвин кивнул.

— Ладно. Думаешь, Недич появится?

Миха молча кивнул и низко опустил голову.

В гробовой тишине Жанна закончила собирать белье и, подхватив мешок, увела Миху с собой.

— Надеюсь. До него отсюда километров сорок, а записку мы оставили ему утром.

Я в ожидании смотрела на Толика, по-прежнему продолжая сжимать в руке спасительный стакан.

— Это было бы кстати. Он знает эти места как свои пять пальцев. С ним дело пойдет быстрее.

– Ловко, – проговорил он и улыбнулся. – Теперь ему крышка. И как это ты все так точно рассчитала?

— Мы должны справиться сами, но с ним, конечно, все будет проще.

Солнце уже совсем скрылось за горизонтом, когда Вилли съехал с дороги и направил «шевроле» к небольшой рощице. Он остановил машину, выключил мотор, поставил автомобиль на тормоз, затем вышел, вернулся к дороге и тщательно уничтожил все следы, которые указывали на то, что какая-то машина сделала тут поворот.

– Не знаю. – Я пожала плечами. – Само получилось.

Когда он вернулся, Модести удаляла с лица густой слой грима. Она уже сняла головной платок вместе с бахромой светлых волос, умело прикрепленных к платку, а теперь стаскивала себя кофту с длинными рукавами, которая удачно прятала ее свежие и крепкие руки и плечи.

– Само не само, а башка у тебя варит, Василек. Это правда, что нянька про тебя говорила?

Вилли отпер багажник и извлек из него ящик. Пока он открывал его, Модести сняла с себя юбку, лифчик, трусики и чулки. На всех этих элементах одежды были американские фирменные ярлыки, как и на всем, что было надето на Вилли.

Теперь она стояла совершенно голая, никак этого не стесняясь. Ее тело было покрыто ровным золотистым загаром без каких-либо белых пятен и полос. Вилли передал ей колготки и оценивающе посмотрел на ее фигуру. Он прекрасно знал ее тело, и теперь его интересовало исключительно физическое состояние Модести, готовность выдержать предстоящие испытания. Это был вполне обычный взгляд, к которому Модести давно успела привыкнуть, равно как и к традиционному одобрительному кивку.

– Что говорила? – не поняла я.

Она надела колготки, а затем и лифчик, также переданный ей Вилли. Потом — брюки и свитер, но не черный, как обычно, а пестро-зеленый для камуфляжа. Присев на ступеньку автомобиля, Модести стала натягивать серые сапоги.

Теперь разделся донага Вилли и надел плотно облегающие тело трусы, затем ножны, в которых покоились два ножа. Теперь уже Модести окинула взглядом Вилли — и даже не потому, что хотела удостовериться в его хорошем физическом состоянии, а потому, что ей просто доставляло удовольствие видеть его крепкую мускулистую фигуру, которая могла в случае необходимости действовать быстро и безжалостно.

– Будто бы учишься классно.

Она вспомнила, как в свое время отыскала Вилли, вытащила его из тюрьмы и сделала мерзкого уголовника совсем другим человеком. Нет, вернее сказать, он просто сам себя переделал — ради нее. Она сама не понимала, почему это произошло, — она лишь поверила интуиции и решила поставить на темную лошадку. После стольких лет борьбы против всех в одиночку она отыскала того, кто был готов беззаветно сражаться бок о бок с ней, и с той поры Вилли Гарвин никогда ее не подводил, он действовал так, словно был продолжением ее самой.

– Ну… да. – Я не была уверена, что Толик одобрит мои школьные успехи, и потому старалась отвечать как можно неопределенней. Но он заметно обрадовался.

Теперь и он надел брюки и рубашку тех же серо-зеленых маскировочных тонов и присел рядом с ней, чтобы натянуть сапоги.

— Вилли…

– Это хорошо, что так. Значит, ты только с виду такая… – Он замялся, видно, не желая слишком обидеть меня, но потом все-таки произнес: – Серая мышка.

— Да, Принцесса…

— Как, по-твоему, югославское вино, которое мы пили днем, можно охарактеризовать как «супернакулюм»?

Я не расстроилась. Мышка так мышка. Я не впервой слышала это прозвище. Гораздо важнее было то, что Толик высоко оценил мои старания, он улыбается и снова называет меня Васильком. Я вспомнила свое вчерашнее решение научиться понимать его с полувзгляда.

— Да вряд ли… — Даже в темноте она увидела, как он улыбнулся. — Впрочем, я ведь не Бог весть какой знаток. А ты как думаешь?

Модести сделала вид, что напряженно размышляет, затем ответила:

– Мне уходить?

— Трудно сказать. Я, признаться, не большой специалист в области энологии[4].

Вилли покосился на нее с явным удивлением, но сказал спокойным тоном:

– Да, иди. Думаю, к ужину все выяснится. Возможно, завтра я уже буду в палате один.

— Пожалуй.

Модести рассмеялась и подошла к багажнику.

– Можно помогать тебе? Еду носить из столовой, например?

Они сидели в темноте, ели прямо из банки мясные консервы, запивая водой из бутылки, которую поочередно передавали друг другу, и то о чем-то переговаривались, то умолкали.

– Помогай, – милостиво разрешил Толик, – но так, чтобы об этом поменьше знали вокруг. Смекалки тебе не занимать, придумаешь сама, как соблюдать конспирацию.

Они не говорили ни о Тарранте, ни о загадочных смертях, ни о пластмассовых контейнерах. Не вспоминали они и былые подвиги, не планировали будущее. Речь шла о совсем иных предметах.

15

Они обсуждали последнее приобретение Модести на аукционе «Кристи», болтали о новой микроволновой печи у нее на кухне в пентхаузе, о противоподслушивающем устройстве, которое мастерил Вилли, о прочитанной книге, об увиденном спектакле, о купленной пластинке.

Наступила полночь.

Миху Самойлова увезли из интерната на следующий день. До конца его испытательного срока оставалось немногим более полумесяца, но Марина Ивановна была неумолима.

— Механики не могут понять, что с машиной, — сетовала Модести. — Венг просто вне себя. Этот маленький «ингленд» — его гордость и любимец. Они разбирали карбюратор, проверяли подачу топлива, зажигание, бензонасос — и только руками разводят.

— Он должен схватывать, как только заработает стартер, — задумчиво сказал Вилли.

— Только при прогретом двигателе. Стоит машине чуть постоять, и все! Тут уж приходится попотеть, пока не возникнет искра.

Странно, но я совсем не чувствовала себя преступницей. По ночам спокойно спала, с аппетитом ела вкусную интернатскую пищу и не вспоминала о погубленном мной Михе.

— А! — обрадованно воскликнул Вилли.

— Есть какие-то идеи?

— Готов побиться об заклад. Принцесса, что затычка в поплавковой камере. Пока машина стоит, бензин медленно просачивается, вот и приходится гонять стартер, пока камера не наполнится, и только тогда…

Каждое утро начиналось теперь с визита на третий этаж. К Толику больше никого не подселяли, и он жил один в комнате. Я приносила ему тарелки с едой, он лениво ковырялся в них ложкой или вилкой и отставлял в сторону почти нетронутыми.

Он осекся на полуслове. Рука потянулась к расстегнутому вороту, к спрятанным под рубашкой ножам, голова чуть наклонилась вбок. Теперь и Модести тоже услышала, что слева от них в деревьях кто-то тихо крадется. Но она не стала вынимать револьвер из кобуры. Если случилось невероятное и к ним подкрадывается недруг, то Вилли сам разберется с ним ножом и станет поднимать лишнего шума. Причем Вилли швырнет нож так, чтобы тот угодил оппоненту рукояткой в голову и лишь оглушил бы его. Однажды она видела, как Вилли проделал этот фокус на расстоянии пятидесяти футов.

Шорохи прекратились, но раздался тихий свист. Вилли тут же успокоился и ответил таким же легким посвистом. То был их давний пароль.

В лунном свете, пробивавшемся сквозь деревья, возник мужской силуэт. Вилли и Модести встали.

Мы почти не разговаривали и уж тем более не обсуждали историю с подброшенными часами. Я проводила в палате минут двадцать, в основном сидя на стуле у стола или стоя возле порога, а потом уходила восвояси, чтобы вечером вернуться.

Это был человек лет сорока в простой грубой одежде. Его правая рука заканчивалась чуть ниже локтя, а рукав был отрезан и аккуратно зашпилен. Лицо — смуглое, обветренное. Когда-то оно внушало страх, но время сгладило острые углы…

— Это ты, Недич? Рада тебя видеть, — сказала по-французски Модести. — Сколько лет, сколько зим.

— Мадемуазель. — Человек учтиво наклонил голову. Это слово вызвало у Модести легкий приступ ностальгии. Когда она руководила Сетью, именно так обращались к ней все те, кто на нее работал. Недич же перевел взгляд на Вилли и сказал: — Как дела, старина?

Хорошо помня наказ Толика, я зорко следила за тем, чтобы никто не заметил, куда я хожу два или три раза на дню. Особенно я опасалась Светки и Анфисы, и не напрасно.

— Отлично.

— А как твой виноградник? — поинтересовалась Модести.

— Нормально, Мадемуазель.

Светка в первый же день заприметила меня с тарелкой в руке и полюбопытствовала:

Четыре года назад Недич пострадал в одной из не связанных с получением прибыли операций Сети. Когда они громили картель наркодельцов в Марокко, Недич был ранен, и ему ампутировали руку. Когда он выздоровел, Модести переправила его обратно на родину и купила для него клочок земли с виноградником, о чем он попросил. Недич был среди тех семерых инвалидов Сети, которые получали пенсию из специального фонда, созданного Модести в первые же месяцы деятельности их организации.

— Ну, а как работается с одной рукой?

– Это кому?

— Нормально. Быстро привыкаешь, Мадемуазель. — На его жестком лице появилась улыбка.

— Сейчас делают неплохие протезы. Я могу устроить…

— Это совершенно необязательно, Мадемуазель. Спасибо. Я и так вполне доволен. — Он внимательно посмотрел на нее. Записка, которая была оставлена для него, содержала просьбу явиться сюда после полуночи. — Я чем-то могу быть полезен? — осведомился Недич.

– Жанна попросила отнести на третий этаж, – не моргнув глазом соврала я.

— Да. Кролли с другими осужденными работает на строительстве новой дороги. — Она качнула головой в восточном направлении.

— Кролли? — переспросил Недич, широко открывая глаза.

– На третий? – Светка с подозрением наморщила нос. – Там же старшеклассники.

— Да. Его предали. Тебе известна новая дорога и места вокруг?

– Ну и что? – Я беззаботно пожала плечами.

— Да, конечно. Каждый месяц я доставляю вино в их лагерь.

– Почему это она просит именно тебя? – недовольно проворчала Светка, но больше вопросов задавать не стала и отошла в сторону.

— Они живут в бараках?

— В палатках. Так легче переезжать.

С Анфисой все получилось сложнее. Она заглянула в палату к Толику, как раз когда я навещала его в очередной раз.

— Их хорошо охраняют?

– Василиса? – Ее лицо вытянулось от удивления. – Ты что здесь забыла?

— Вполне неплохо. Военные…

— Сколько нужно времени, чтобы добраться до начала дороги пешком, ночью, по пересеченной местности?

Я поведала ей все ту же байку про Жанну и ее поручение, надеясь, что Анфиса не станет перепроверять мои слова, а даже если и станет, забывчивая Жанна легко подтвердит, что я не вру.

Недич на мгновение задумался, потом сказал извиняющимся тоном:

Анфиса выслушала меня с видимым недовольством, ничего не сказала, лишь едва заметно качнула головой и вышла из комнаты. Вечером того же дня она поймала меня в библиотеке.

— Если будете двигаться так, как в прежние дни, то тогда три с половиной часа.

— Мы не успели изнежиться, — улыбнулась Модести. — Ты нас проводишь?

– Зачем ты туда ходишь? – Глаза ее смотрели на меня пристально, будто желая просветить насквозь.

— Да, — просто ответил Недич. — Но если надо попотеть, чтобы вызволить Кролли, я, конечно, не тот, что раньше, — и он показал на пустой рукав.

– Я же сказала, Жанна велела.

– А если честно?

— Ты пойдешь назад, как только доведешь нас до дороги, — сказала Модести, и в ее голосе зазвучали резкие нотки. — Ты должен быть дома, когда мы вызволим Кролли. Ясно?

— Это означает, что вы отобьете его днем, прямо во время работы? — не без удивления произнес Недич. — А как же обратно?

Я молча разглядывала свои руки. В конце концов, кто может мне запретить любить Толика? Никто! Даже сама Марина Ивановна. Захочу – и буду ходить на третий этаж столько, сколько мне вздумается!

— Я думаю, мы найдем дорогу, если она соответствует тому, что нанесено на карту. Ну, теперь в машину.

Я подняла голову и с вызовом глянула на Анфису.

Все трое сели на переднее сиденье. Недич — между Модести и Вилли. Модести включила подсветку и углубилась в изучение карты, которую разложила у себя на коленях. На ней карандашом была нанесена извилистая линия, проходившая через горы, а затем тянувшаяся вдоль реки, притока Лима.

– Напрасно ты так, девочка, – она улыбнулась, обезоруживающе кротко и печально, – напрасно. Он… этот парень… не пара тебе. И возраст у вас разный: ты еще дитя, а он уже взрослый. Слишком взрослый. – Анфиса вздохнула.

Недич взял горелую спичку из пепельницы и ткнул в карандашную линию у реки.

— Они дошли вот до этого места, а теперь прокладывают трассу в обход горы.

Мне нечего было ей возразить, да я и не собиралась. Нужно было лишь одно – чтобы она оставила меня в покое и не стала ничего доносить директрисе.

— Ясно, — кивнула Модести.

– Завтра Владика выписывают, – сказала Анфиса тихо.

— Как же вы собираетесь отбить его днем?

— Там видно будет. Все зависит от обстоятельств. От того, какую работу выполняет Кролли и какой там рельеф.

Завтра. Уже завтра! Значит, прошла целая неделя с того самого дня, как я познакомилась с Толиком. И за все это время я так ни разу и не сходила в изолятор.

— Все всегда зависит от обстоятельств, — усмехнулся Недич. — К нашему сожалению.

Анфиса внимательно наблюдала за мной.

— Машина достоит тут до завтрашнего вечера? — спросил Вилли.

— Конечно. Если кто и набредет на нее, то разве что случайно. Тут почти не ходят машины, разве что телеги. И вы неплохо ее упрятали.

– Ты что, не рада?

Модести сложила карту, выключила подсветку и выбралась да машины. Недич последовал за ней. Вилли вытащил из багажника два легких рюкзака.

— Надеюсь, сюда влезет все, что нам надо, — сказал он и помог Модести надеть на спину один из них.

– Рада.