А я все не могу заставить свой рот раскрыться. Сидит рядом чудесная женщина, проявляет ко мне внимание, а я прямо как в летаргическом сне.

Она между тем продолжает:

— Вы знаете, у вас не лицо, а месиво. Разбитый нос, синяки… Болит, наверное?

Наконец я выговорил:

— Хотите выпить?

— Нет, спасибо, мне уже хватит.

Если сомневаешься — нахами. В тюрьме это всегда срабатывало. Я спросил:

— Как это вы пришли одна в дерьмовый претенциозный паб к северу от реки?

Прямо как будто дал ей пощечину. Она дотронулась до шрама, проговорила:

— Так сильно заметно?

Я сказал без всякой жалости:

— А что ж вы с ним ничего не сделаете?

Еще одна пощечина. Она отодвинулась, сказала:

— Извините, что я вас побеспокоила.

Теперь я мог разговаривать, сказал:

— Я Митч, как у вас дела? Не обижайтесь на меня, просто у меня был тяжелый день.

Она улыбнулась. Господи, улыбка была такой ослепительной, что даже шрам куда-то делся. Женщина предложила:

— Давай продолжим? Я возьму полпинты «Гиннеса».

— Да ну его к черту, давай возьмем чего-нибудь покрепче.

— Чего-нибудь грешного?

— Виски всегда грешен.

Заказал два больших. Если очень распалимся, они успокоят. Она сказала:

— Господи, великолепный напиток.

Я посмотрел на нее, спросил:

— Ты всегда говоришь то, что чувствуешь?

— Конечно, а ты разве нет?

— Практически никогда.



Ее звали Эшлинг, и, как только я расслабился, мы великолепно поладили. Мне не верилось, но я отлично проводил время. Мы вышли, доехали на такси до клуба, где играют кейджен[34] и ведрами подают жареные свиные ребрышки, за которые можно жизнь отдать. В больших таких ведрах, и пиво в кувшинах. И нельзя съесть ребрышки, не перепачкавшись. Стоит в этот клуб попасть — и всё, весь пьяный и в сале.

Она такой и стала.

Благослови ее Господь.

Там был небольшой танцпол, и она меня потащила танцевать. В оркестре играл гениальный скрипач, и мы как будто рехнулись. Все в поту, мы уселись за столик, выпили целый кувшин пива, съели кучу ребер и были наверху свинского блаженства.

Эшлинг схватила меня за руку, сказала:

— Поцелуй меня.

Я поцеловал, и больше уже нечего было желать. Потом подошел певец, которого приглашают петь с оркестром, и исполнил вещицу из южной глубинки, медленный вариант «Они ехали ночью по Олд Дикси». Мы медленно танцевали под эту музыку, и я был уже совсем близок к тому, что называется счастьем.

Я почти потерял сознание. Эшлинг сказала:

— Знаешь, Митч, ты великолепно целуешься.

Тут сам Боженька заплакал.

Она гладила меня рукой по затылку, подпевала, и тело мое просто наэлектризовалось. Она поила меня самой предательской отравой — надеждой.

Она закрыла глаза, попросила:

— Скажи мне, Митч, скажи мне, что это место никогда не закрывается.

— Если бы это было так.

Она открыла глаза, прибавила:

— Скажи мне что-нибудь хорошее — не обязательно правду, просто что-нибудь волшебное, что я всегда буду помнить.

Тогда, в тот самый момент, я почувствовал, что она это заслужила, и сказал:

— Ты самый чудесный человек из всех, кого я когда-либо встречал.

Она обняла меня, по-настоящему крепко, сказала:

— Это великолепно и безупречно.

И это тоже было правдой.

Иногда боги смягчаются, они даже думают: «Хватит уже, пусть этот засранец увидит наконец, как всё могло бы быть. И как оно есть у благословенных».



Когда оркестр закончил играть, Эшлинг предложила:

— Давай, Митч, поедем ко мне, в мою ужасную студию в юго-восточном Кенсингтоне, и я сварю тебе кофе по-ирландски.

Я поехал.

Кофе мы не пили, но сладко и нежно любили друг друга, и мне не верилось, что так бывает. Когда я уходил, она спросила:

— Я еще тебя увижу?

— Надеюсь, что да. Правда.

Прогулялся до дома по свежему воздуху. Мелодии кейджена, нежный голос Эшлинг, исключительная мягкость ее тела ослепили мой разум. Подходя к Холланд-парку, я пробормотал:

— Хватит об этом, я уже здесь.



На моей подушке лежало что-то, что я сначала принял за паука. Черное и раздавленное. Я медленно подошел и понял, что это такое. Бесформенные останки миниатюрной модели «роллс-ройса», которую я послал Ганту.

~~~

НАКОНЕЦ-ТО Я КУПИЛ машину. Да, самое время. Старая «вольво» стоила мне зарплаты за шесть месяцев — и никакой гарантии. Вся побитая, но кого из нас не били? Приводя ее в порядок все мысли о «ройсе» я из головы выбросил.

Чтобы прищучить Нортона, я три ночи мотался на машине по городу. В конце концов нашел около бара «Бидди Мэлоунз» на Хэрроу Роуд. Рядом с его делянкой.

Я ждал, так же как и все предыдущие ночи. Подошло время закрываться, тут он и выходит. Поручкался с провожающими.

Полное ничтожество на пьяном взводе. Он копался с ключами от машины, все продолжая смеяться, когда я легонечко приставил «глок» к его затылку, говорю:

— Кто теперь пустое место, а, придурок?

Затолкал его на заднее сиденье, ствол ко лбу приставил и говорю:

— Теперь можешь мне угрожать, урод.

Прошло прилично времени, прежде чем он пришел в себя:

— Митч… мы все решим… да?

— Знаки мне на подушке оставляете…

— Послушай, Митч, можно я поднимусь, пожалуйста, и мы с тобой все перетрем?..

Позволил ему сесть, спросил:

— Почему ты комнату не обыскал? Среди других пожитков и это бы нашел.

Я сунул ствол ему в нос, продолжил:

— И вы бы меня поимели, да?

Нортон потряс головой, сказал:

— Он велел мне заскочить по-быстрому, ничего не трогать. И предупредил, чтобы этот гребаный дворецкий меня не застукал. Гант не хотел, чтобы сюрприз кто-нибудь испортил.

— А что случилось с тем парнем, вашим прежним арендатором?

Нортон посмотрел на меня:

— Слыхал об этом?

— Читал об этом.

— Гант не мог поверить, что ты свалил. Мы место застолбили, а этот тупой ублюдок решил квартиру вскрыть. Ну тут у Ганта крыша съехала, ты же помнишь, как он того негра сделал?

— И что, он все еще хочет меня сделать?

Нортон грубо рассмеялся, сказал:

— Больше чем когда-либо. Он иногда по бизнесу пересекается с колумбийцами, просто тащится от их беспощадности. Они убьют всех, кто с тобой связан.

Прошло немного времени, пока до меня дошло. Я спросил:

— И мою сестру?

Он кивнул, сказал:

— И не заводи новых друзей.

— А как насчет тебя, Билли?

— Я выхожу из дела. Как только переведу свои активы в деньги, сразу свалю.

— А текущую неприятную ситуацию ты не принимаешь во внимание?

Он взглянул на пистолет, на меня, сказал:

— Ведь ты не убьешь меня, Митч.

Я поразмыслил. Самое дерьмовое, что этот поганец мне все еще как бы нравился. Хоть и был он падалью, но что-то нас объединяло в прошлом, плохое в основном, но оно все-таки было. Я сказал:

— Ты прав, Билли.

Убрал пушку и вышел из машины. Начинал накрапывать дождь. Я поднял воротник пиджака, из машины вышел Нортон. Постояли минуту, он руку протянул, предложил:

— Давай помиримся, приятель.

— Даже не думай, — сказал я.

И ушел.

~~~

ЧИТАЛ «НА АВЕНЮ Понсе» Фреда Уилларда.

Прямо про наши дела, круто и весело. Парень описывает Атланту в штате Джорджия — город, который, может быть, слишком занят для ненависти, но не настолько, чтобы не найти немного времени и не спереть что-нибудь.

Зазвонил мобильник Я взял телефон, сказал:

— Да.

— Митч, это Бриони.

— Слава тебе, господи. Нам нужно увидеться.

— С удовольствием, Митч.

— Завтра вечером, давай пообедаем вместе, я угощаю. Скажем, в итальянском ресторане, который тебе нравится, в Кэмбервелл, в восемь?

— Я приду одна, Митч.

— Отлично.

— Я всегда кончаю тем, что остаюсь одна.

— Мы об этом поговорим.

— Значит, ты не приведешь с собой старую актрису.

— Нет, только ты и я.

Закончил разговор, сказал: «Господи, как с ней трудно».

Я подумал, что не скажу Бриони, что еще кое-кого встретил. И «старой актрисе», конечно, не скажу. Пока я читал, мысли мои шли по двум направлениям. Размышлял о книге, а также о Ганте.

Подумал: «Почему бы ни прийти к промежуточному решению?», — набрал его номер. Он ответил, я говорю:

— Роб, дорогой мой.

Молчание, потом:

— Митчелл.

— Он самый. Как ты, братан?

— Ну, Митчелл, мне нужно нанести тебе визит.

— Я потому и звоню. Хочу, чтобы ты знал, как я потратил то, что заработал. Это стоило мне несколько штук, но стрелка я забронировал. Ты знаешь, как это работает: ты причиняешь вред мне или моей сестре, он убивает твою дочь — сколько ей там сейчас, одиннадцать вроде, и хорошо учится в этой своей школе в Далвиче, а? Нет, еще кое-что. У меня кое-какие деньги остались, и на твою жену я заключу контракт по пониженным расценкам. Я думаю, это просто замечательно, что она три вечера работает волонтером в «Оксфам». Знаешь, что я для нее придумал? Соляно-кислотный сэндвич. Я последовал твоему совету, провел кое-какую исследовательскую работу. Как ты мне говорил… информация — это власть?

— Ты блефуешь.

— И в этом вся прелесть, ты должен сам решить, блефую я или нет. Наша маленькая вариация на тему игры «Угадай, кто блефует».[35] Что ты об этом думаешь?

— Я думаю, Митчелл, что ты даже не представляешь, кому ты угрожаешь.

— Это тоже часть игры.

— Поверь, Митчелл, мы еще встретимся.

— Извини, мне пора идти… О, и последнее. «Нация ислама» очень хочет с тобой пообщаться. Насчет того парня, которого ты оставил в Брикстоне… на стуле.

Я положил трубку. Это даст мне немного времени. Он все проверит и, рано или поздно, придет за мной. К тому времени, я надеялся, у меня появится какой-нибудь план. Или хотя бы побольше оружия.

~~~

НА СЛЕДУЮЩИЙ ВЕЧЕР ЕХАЛ НА МАШИНЕ на встречу с Бриони, решил припарковаться у Овала. Пошел посмотреть, как идут дела у нового продавца «Биг Ишью». Пацан был на месте, как положено, и сразу меня узнал. Я купил журнал, почувствовал, что он за мной наблюдает. Спросил:

— Как дела идут?

— Ты их уделал, да?

— Что?

— Тех двух молодых отморозков, которые Джои замочили, — ты их сделал?

— Футболиста?

— Ага, который носил майку, как у Бэкхема.

— Он чего-нибудь стоил?

— Способный.

— Ну, я, наверное, пойду.

Когда я подошел к машине, пацан крикнул:

— Знаешь, что я думаю?

— Ну?

— Да пошли они.

— Присмотри за моей тачкой.

— Заметано.

Я пошел вниз по Кембервелл Нью Роуд. Вот поганое место. Плохие пабы с дрянной атмосферой. Повсюду слонялись молодые ребята в спортивных костюмах с капюшонами. Воздух подрагивал от опасности. Как тюремный двор после двенадцатичасовой отсидки. В былые времена какой-нибудь бездомный мог попросить у тебя шиллинг. Теперь это требовали. Например, вот так.

Парень меня засек, прошел мимо, потом вернулся, сказал:

— Дай сигарету.

Воспринимать это надо сурово, на том и стоять. Любое дерьмо или извинения типа «Я не курю» — и они отрежут тебе язык.

Я сказал:

— Пошел на…

И он пошел.

Конечно, если он обдолбанный, тут совсем другая игра.

С нариками правил нет. Ему надо быстро ввалить и продолжать двигаться в своем направлении. Очень было жаль, что я не за рулем, но, с другой стороны, адреналин все обостряет.

У парка Кэмбервелл Грин я вздохнул с облегчением и зашел в ресторан. Бриони уже была там, трудилась над бокалом вина. У нее был залет в готику. Она была одета в черное, белый макияж. Я сказал:

— Это что, стиль бэнши?

— Тебе нравится?

— Жуть.

Хозяин был моим старым другом, поручались с ним. Совсем не легкий жест для итальянца, выросшего в Пэкхеме. Сказал ему:

— Рад видеть тебя, Альфонс.

— И я тебя, друг мой. Вам на двоих принести?

— Великолепно.

Бриони плеснула мне вина, мы чокнулись, выпили, и я спросил:

— Ну что?

— Я должна была уйти от моего доктора.

— Я слышал.

— Он дал мне свой пин-код.

— И поэтому ты ушла?

Она рассмеялась. Слава Иисусу Христу. Вечер не будет совсем уж мрачным. Она сказала:

— Я купила собачку.

Мне послышалось «купила себе тачку», и я сказал:

— Господи, это сколько же у него денег?

— Это спаниель.

— А… щенок.

Она была похожа на маленькую девочку. Ну, на готическую маленькую девочку. Прибавила:

— Кобель. Порода называется «кинг Чарльз кавалер».

— Очень мило.

— Спаниели очень послушные, будто их транквилизаторами накачали.

— Счастливая собака.

Альфонс принес еду.

Вот так, примерно.

Закуски: Fritti Misti Vegetable. Большая тарелка цукини, баклажанов и брокколи в хрустящей панировке.

Crostino al Proscutto — поджаренные гренки с тонкими кусочками копченого окорока, покрытые расплавленным пармезаном.

Приятно было наблюдать, как ест Бри. Она делала это очень сосредоточенно и деликатно. Через некоторое время сказала:

— Я назвала собаку Бартли-Джек.

— Почему?

Она пожала плечами, будто сама не знает.

— Я не знаю.

На второе Бри взяла Cotoletta Alia Milanese. Панированную говядину с соусом. Во рту тает.

Я взял Gnocchi. Маленькие клецки с ароматом Porcini.

Это такие итальянские грибы.

Это все я рассказал Бри. На нее произвело впечатление, она сказала:

— И откуда ты все это знаешь? Ты чаще всего и по-английски ничего сказать не можешь.

— В первые две недели в тюрьме, до того как чему-нибудь научиться, из книг у меня было только итальянское меню, которое кто-то повесил на стену моей камеры. Я его прочел, наверное, тысячу раз. Потом его кто-то стырил.

— Зачем?

— Это тюрьма, что там еще делать? И не важно, что тырить.

В конце взяли эспрессо, обожги-себе-нёбо, настоящий, горький. Я сказал:

— Бри, я хочу, чтобы ты меня серьезно выслушала.

— Конечно.

— У тебя есть куда уехать на время?

— А что?

— У меня есть кое-какие дела, которые мне нужно уладить, и я не хотел бы о тебе беспокоиться.

— Нет. У меня теперь щенок, я просто не могу уехать.

— Господи, возьми этого чертового щенка с собой.

— Нет, до тех пор, пока не скажешь зачем.

Я закурил сигаретку, со вздохом выпустил дым и ответил:

— Тут кое-кто на меня давит. Они могут попытаться причинить тебе вред.

— Да пошли они.

— Давай, Бри, я тебе дам денег.

— У меня тонны денег.

— Пожалуйста, Бри, сделай это для меня.

— Я могла бы. Почему ты ничего не хочешь узнать о докторе?

— Почему не хочу? Хочу. А что случилось?

— Он веган, радикальный вегетарианец.

— Ну и что? Ты временами тоже бываешь вегетарианкой.

— Я не люблю, когда мне об этом говорят. В любом случае, мне больше нравятся бандиты, такие как ты.

Я сдался. Попросил принести счет, заплатил. Спросил:

— Бри, такси вызвать?

— Нет, у меня проездной на автобус.

— Когда начался?

— Вроде вчера.

— Осторожно, милая.

Она улыбнулась мне той самой улыбкой, которая ничего не обещает.

Я только направился вниз к Нью Роуд, как какая-то машина мне посигналила.

Окно опустилось — это был Джефф.

— Митч, я искал тебя, приятель.

— Да?

— Запрыгивай, подвезу.

— Только до Овала, я там припарковался.

Я сел в машину, Джефф дал по газам. Уличные отморозки расплывались от скорости. Он сказал:

— Окажи мне услугу, приятель.

— Попытаюсь.

— Через пару дней мы идем на север.

— Да?

— Из нашей бригады двое не могут. Джерри ногу сломал, а у Джека жена в больнице.

— А отложить нельзя?

— Две последние экскурсии на полку положили. Трудно быть сразу и бандитом, и семейным человеком.

— И о чем ты меня просишь, Джефф?

— Поддержи бригаду.

С братанами дела такие, с ними сопли не пожуешь.

Да или нет.

Я сказал:

— Да.

— О, я так рад, братан. В понедельник утром у меня… в восемь тридцать.

Я вышел из машины, он говорит:

— Круто, что ты с нами, Митч.

Да ладно, не такое уж большое дело.

Это я так подумал.



Пока шел по аллее Холланд-парка, заметил, что свет в доме погас. Подумал: «Ну и слава богу». Скакать на актрисе почти так же аппетитно, как в тюрьме завтракать.

Уже хотел было пойти в свою комнату, когда заметил свет на кухне. Почему бы и нет?

За кухонным столом сидел Джордан в рубашке с короткими рукавами, перед ним стояла керамическая бутылка.

— Йо! — произнес я.

Он поднял на меня глаза, говорит:

— Присоединяйся.

— Угу.

Никогда не видел Джордана без пиджака. Руки у него были загорелые, с крепкими мускулами. Он кивнул на стакан.

Я взял. Он наклонил бутылку, налил мне до краев и говорит:

— Это «Джиневер», голландский джин.

Мы чокнулись, пробормотали что-то вроде «ну, поехали» и опрокинули. Иисусе милостивый, вставило круто. Мгновение благодати, потом ощущение, как будто тебе врезали хорошенько и в животе полный блицкриг. Я даже прослезился. С шумом выдохнул.

Он кивнул, предложил:

— Еще по одной?

— Конечно.

Придя в себя от двойного заряда, я начал скручивать сигаретку. Джордан спросил:

— Можно мне?