— С чего ты взял? — спросила я, не оборачиваясь. — С чего ты взял, что мы разводимся?

— Слышал в школе.

Сказано это было совершенно обыденным тоном. Детство — это время, когда информация слетается к тебе со всех сторон, и для Тома все равно, сказал ему это папа, мама или Билли из второго «в».

— Кто это тебе сказал? — тут же встрял Дэвид, тем самым немедленно выдав себя как источник утечки информации.

— Джо Сэлтер.

— Что еще за Джо Сэлтер, черт возьми, хотел бы я знать?

— Это парень из школы. Мой одноклассник.

— И какое это имеет к нему отношение? Отчего это Джо Сэлтера так заинтересовал вопрос, который не имеет к нему никакого отношения?

Том пожал плечами. Его не интересовал Джо Сэлтер. Его интересовало, собираемся ли мы с Дэвидом разводиться и как именно мы будем это делать. В общем, его позиция была мне вполне понятна.

— Разумеется, мы не собираемся разводиться, что за бред, — сказала я.

Дэвид тут же посмотрел на меня с нескрываемым торжеством.

— Интересно, откуда Сэлтеру стало известно, что мы собираемся развестись?

— Не знаю, — ответила я. — Тем более что мы не разводимся. И вообще, не понимаю, какое нам дело, что сказал или чего не сказал Джо Сэлтер.

Я впервые слышала это имя, но за три минуты оно уже меня достало. Передо мной возник назойливый образ белокурой бестии с ангельской внешностью, которая вводит в заблуждение всех, кроме его классной руководительницы и нас с Дэвидом — людей, которые увидели его порочную изнанку.

— Нам же, наверное, это лучше известно, чем твоему однокашнику. А пока мы как будто женаты, не так ли, Дэвид?

— Ну, если ты не имеешь ничего против, будем считать, что это именно так.

Мне нет необходимости заглядывать в душу Дэвида, чтобы понять, какое торжество его переполняет — о, он празднует победу! — и не могу сказать, что я его за это порицаю.

— Так вы будете разводиться или не будете? — нетерпеливо поинтересовалась Молли.

Боже мой. Наконец-то впервые в жизни я увидела, до чего у нас все запущено. Теперь мне стало понятно, что ни в коем случае, ни под каким видом не следовало затевать этот разговор. Мы надкусили червивое яблоко и только теперь обнаружили, с чем имеем дело.

— Мы и не собирались, — сказала я.

— А с кем мы будем жить после развода?

— А с кем бы ты хотела? — тут же встрял Дэвид.

Подобные вопросы вам не порекомендуют даже в самых жестоких и радикальных книгах о детском воспитании.

— С папой! — сказала Молли. И тут же развила свою мысль: — Но только не с Томом. Том может переехать к мамуле. Так будет по-честному.

— Папа шутит, — торопливо сказала я Тому, но, подозреваю, непоправимое уже свершилось.

Дэвид рассорил брата с сестрой, дочь с матерью и сына с отцом, причем уложился в рекордный срок — за это время можно было разве что покончить с миской хлопьев «Голден Грэмс». А я только что обещала не разводиться с ним. Ну вот, приехали! — как сказали бы сейчас мой братец и сын вместе с Гомером Симпсоном.



По моему настоянию Дэвид в обед пришел ко мне в поликлинику. Мы заглянули в ближайшую забегаловку, чтобы обсудить случившееся за завтраком. Дэвид ничуть не раскаивался в том, что произошло. Такова его позиция — никогда и ни в чем не раскаиваться.

— Если мы в самом деле не собираемся разводиться, то не вижу ничего страшного в том, что случилось. Это чисто гипотетическая ситуация.

Как вам нравится такое выражение: «чисто гипотетическая ситуация»?

— Продолжай, Дэвид. У тебя, наверное, есть еще что сказать. Продолжай в том же духе.

— А что? Что я такого делаю?

— Расставляешь капканы.

— Значит, в моих словах «если мы не собираемся разводиться…» ты видишь капкан?

— А ты хотел, чтобы я сказала при детях: «Ах, потерпите, в скором времени мы с папой разъедемся, и наступит иная жизнь…» Ты же меня постоянно клюешь за непоследовательность, за то, что тебе я говорю одно, а детям другое.

Некоторое время я с жалостью смотрела на расставляемые им нелепо очевидные мины (нет ничего странного в том, что автор «Ревнителей Гринписа» так же нелепо очевиден в разговоре, как и его проза). Однако я в своей сентиментальности зашла слишком далеко. Я сделалась небрежна в словах, и Дэвид с готовностью подхватил мою последнюю реплику.

— Погоди, погоди. Что ты говорила мне, когда звонила из Лидса?

— Ничего не говорила… Ну, говорила, конечно, но тогда я просто хотела…

— Нет. Что ты сказала? Не увиливай.

— Сам знаешь что.

— Повтори.

— Не надо так, Дэвид.

— Что значит «не надо, Дэвид»?

— Не надо говорить в таком тоне. И вообще, ты знаешь, что я тогда сказала тебе, и знаешь, что я сказала утром детям.

— То есть ты продолжаешь настаивать, не так ли? Настаивать, да? Последовательная борьба за свои права? Это и есть твоя позиция?

— Понимаю, с твоей точки зрения, все это выглядит непоследовательно.

— А с твоей? Очень было бы интересно узнать, чем это является с твоей точки зрения? Если она у тебя вообще есть. Нет, мне в самом деле интересно. Я хочу знать, как можно сначала требовать развода, потом говорить, что ты его не желаешь, и при этом никто не должен подавать виду, что знает о происходящем.

— Дело совсем не в этом.

На самом деле я собиралась выяснить другое. Как он мог предложить дочери выбирать между родителями, как он дошел до такого? Почему он так бездумно жесток по отношению к Тому? А еще — почему он рассказал родителям маленького мальчика по имени Джо Сэлтер, или друзьям маленького мальчика по имени Джо Сэлтер, или пусть даже самому маленькому мальчику по имени Джо Сэлтер о наших семейных проблемах? Понятно, что я захочу прояснить эти вещи, понятно также, что он захочет узнать, почему я сказала ему, что желаю подвести черту под нашими взаимоотношениями, — это же яснее ясного. Но для откровенного разговора у нас есть только обеденное время, а тут и жизни не хватит, чтобы все решить. Конечно, можно раздробить беседу за завтраком на фрагменты, ни один из которых с другим потом не сложишь; а сколько таких фрагментов, таких кусочков, сколько таких крошек можно извлечь из последней четверти столетия, которая вместила наше обоюдное сосуществование? Он говорит — я говорю, и снова он говорит — и я говорю… Мы без устали, без остановки обмениваемся мнениями. Так больше нельзя. Это не тот путь, по которому я согласна идти. Это вообще не путь — это дорога в никуда. Получается, единственное, чего мы достигли за эти годы, — это невообразимая путаница, из которой я теперь не вижу выхода, кроме как…

— Слушай, Дэвид, я просто не представляю, как выпутаться из этой ситуации.

— О чем ты? Ну о чем ты теперь заводишь разговор?

Я попыталась подыскать слова — хотя они уже давно были наготове, те самые слова, которые я ему уже сказала однажды. Слова, которые взяла назад сегодня утром. Но, к счастью, они так и не пришли мне на язык — вместо этого я ударилась в слезы и рыдала, рыдала, рыдала, пока Дэвид не вывел меня из кафе на улицу.



С одной стороны, может, и хорошо, что я сходила с ума от происходящего; с другой стороны, я была смущена и несчастна; а с третьей, я понимала, чего хочу, но не могла заставить себя это сделать — из-за боли, которую это могло вызвать. Но стоило Дэвиду обнять меня, как все немедленно рассыпалось в прах. Теперь мне хотелось лишь одного — остаться в семье и провести остаток жизни с мужем и детьми. Мне уже был не нужен Стивен, мне не хотелось заводить скандал с Дэвидом по поводу того, как он смеет или не смеет обсуждать наши проблемы с другими людьми. Мне хотелось просто работать с утра до вечера, потом смотреть по телевизору про жизнь динозавров и ложиться спать с Дэвидом. Все остальное — неважно. Если я стану придерживаться этого желания, все будет прекрасно.

Добравшись до машины, мы немного в ней посидели — Дэвид дал мне выплакаться.

— Так дальше не пойдет, — заявил он.

— Знаю. Мне самой надоело.

— Ты не хочешь рассказать, что все-таки происходит?

Типичный Дэвид. Типичный мужчина. Что-то же должно «происходить» с человеком, раз он находится в таком состоянии. Внезапно слезы положили конец сомнениям, и мне стало предельно ясно, что именно я должна сейчас сказать.

— Дэвид… У меня есть знакомый… ну, ты понимаешь.

Я сказала ему об этом, потому что знала, что больше никогда не увижусь с этим «знакомым», и была уверена в своем чувстве. Тем более, рано или поздно, Дэвиду все равно предстояло об этом узнать. В этот момент я совсем не думала, что для Дэвида мое признание может означать начало чего-то нового в жизни, а вовсе не конец старого, как для меня. То, что он знает меня вот уже четверть века, вовсе не означало, что он меня понимает и поймет меня теперь.

На улице чувак спросил меня, не нужно ли мне дури, всего за двадцатку. Я посмотрел вокруг: никого не беспокоило, что он вел свою торговлю открыто, при свете бела дня. Я спросил:

Сначала Дэвид никак не отреагировал на мои слова. Затем сказал:

— А ты даешь карточку постоянного покупателя?

— Ты сегодня сразу вернешься домой, нигде не задержишься?



— Да. Конечно. Мы обсудим это потом.

На подходе к дому Эшлинг у меня сильно забилось сердце. Когда она открыла дверь, я произнес:

— Тут нечего обсуждать. Мне просто надо кое-что сделать — это касается экземы Молли. И потом, я хочу, чтобы ты присмотрела за Томом.

— Bay!



На ней было одно из этих облегающих платьев. Похожее на севшую комбинацию. Я перевел глаза на ложбинку между ее грудей. Она сказала:

— «Вандербра» творит чудеса!

Я вела сама с собой какую-то игру, исключительно ради ощущений, которые та приносила. Игра выглядела примерно так: я сижу вовсе не в кухне собственного дома, присматривая за тем, как мой сын делает уроки, а в кухне какой-то простецкой небольшой квартиры. Но правилам игры — я здесь теперь живу после развода. Молли тут, естественно, отсутствует, потому что отказалась жить со мной и вообще презирает меня за то, что случилось (должно быть, Дэвид детально посвятил ее в смысл происходящего, нарисовав наиболее выгодную для него картину), а на все мои попытки завести разговор неуклонно отворачивается. Ужасная шутка, которую сыграл с нами Дэвид, расколов семью изнутри, была задумана с довольно прозаическим и дальновидным расчетом.

Я не мог не сказать:

— Wunderbar.[46]

В некотором смысле эта игра весьма поучительна. Почему, например, я решила вообразить вместо этой кухни совершенно другую? Почему мне так тяжело представить себе, что я по-прежнему являюсь непременным участником событий — этого распада, происходящего в моей семье? Совсем не потому, что мне выпала столь жалкая роль, тем более что есть и смягчающие обстоятельства — я вовсе не так уж и виновата, что мой брак превратился в нечто ужасное и деградирующее, как вымирающий динозавр. Хотя, конечно, рисуя версию деградации, я смягчаю краски. Именно я обеспечиваю семью. Что из этого следует? Дэвид отводит детей в школу, Дэвид готовит им ужин и проверяет домашние задания, Дэвид забирает их из гостей, когда они ходят к нашим друзьям, точнее, к детям наших друзей, которых я в жизни не видела. Если бы мы с Дэвидом сейчас разбежались в разные стороны, мой уход был бы почти незаметен и произвел бы минимальные разрушения. Это была бы, так сказать, мини-катастрофа. В то же время уйди Дэвид — и мы бы просто не знали, что делать. Ведь по существу мужчина в доме — я. Да, папой в нашем доме являюсь я. И не только потому, что у меня есть постоянная работа, а у Дэвида ее нет. Вот отчего так легко представить семью без меня — уход отцов переносится спокойнее. Вот почему так нетрудно представить Молли объявившей мне бойкот — она никогда не выбирала между мной и Дэвидом, она всегда была верна только ему. Это нормально, если дочь дуется на отца, когда узнает, что он завел интрижку на стороне. Это и происходит сейчас в нашей семье — все завертелось, как по Фрейду. Неужели дошло до того, что Молли испытывает ко мне ревность?

Вошли внутрь и целовались, пока она не оттолкнула меня со словами:

— У меня обед на плите.

— Том?

— И у меня тоже.

— Ну?

Эшлинг достала бутылку «Джеймсон», сказала:

— Ты думаешь обо мне как о маме или папе?

— Давай начнем, ирландчик. Хочешь горяченького?

— Чего-чего?

— Не хочу даже притворяться, что у меня есть совершенно банальный ответ.

— Нет, ты, не задумываясь, просто скажи первое, что взбредет в голову: когда ты думаешь обо мне, кто я для тебя — мама или папа?

Протянул ей книжку, которую мне подарил Крис, сказал:

— Мама.

— Пришлось прочесать весь Лондон, чтобы найти книгу писателя из Голуэя.

— Точно? Ты уверен? Ты ведь не сразу ответил — может, обдумывал пару секунд, а, признайся? Ты был смущен вопросом?

Эшлинг воскликнула:

— Нет. Я думаю о тебе как о маме, а о папе — как о папе.

— Почему?

— Кевин Вилан! Он мне так нравится!

— Слушай, мам, я ведь в самом деле очень занят, давай потом? — Он тоскливо трясет головой.



Я произнес:

Молли постоянно, с самого раннего возраста, страдала от экземы. Она проступала по всему телу: руки, ноги, пальцы, живот — никакие мази и диеты, а также всякие гомеопатические препараты не помогали. В то утро перед школой я намазала ей руки, покрытые болезненными на вид трещинами, сильнодействующим и, вероятно, чрезвычайно вредным гормональным кремом. Но по возвращении из школы Молли вбежала в гостиную и протянула мне совершенно чистые руки: на них не было и следа от экземы. Я задрала ей кофточку — на животе тоже никаких трещин и струпьев. Молли продемонстрировала мне ноги — там была та же картина. Минутой раньше у меня желудок подкатил к горлу, едва я услышала, как Молли с Дэвидом вошли в дом, — я заранее ужасалась, предвкушая вечерний разговор. Однако теперь мы обсуждали только внезапное исцеление Молли. Что, в самом деле, случилось с ее безобразными красными болячками? Экзема Молли оказалась несравненно важнее моего адюльтера.

— И…

— Просто поразительно, — сказала я.

Достал коробочку. Эшлинг медленно ее взяла, осторожно открыла, выдохнула:

— О, боже мой!

— Он только дотронулся — и все прошло. С первого раза, — сообщила довольная Молли. — Прямо у меня на глазах.

Кольцо было в самый раз.

— Он не дотрагивался, — встрял Дэвид. — Он мазал кремом.



— Ничего он не мазал, папа. Я же смотрела. Он вообще ничего не делал. Просто прикоснулся.

С кухни долетал запах вкусной еды. Мне попалось на глаза стихотворение в рамке, висящее на стене. Это были строки Джеффа О\'Коннелла.

— Прикоснулся, но с кремом.

Там было написано:

— Он просто притронулся, мамуля.

— Кто притронулся?




Он пытался поймать мгновение,
когда чувство становится своей
противоположностью,
словно это поможет найти объяснение,
почему он так безразличен к ней.



— Диджей «доктор ГудНьюс».

Меня охватил необъяснимый страх. Как будто мне по руке нагадали. Эшлинг спросила:

— Ах, ГудНьюс. Знакомое имя. Есть вообще что-нибудь на свете, чего не может диджей ГудНьюс?

— О чем ты думаешь?

— Он как-то сказал, что с экземой у него получается лучше всего, — заметил Дэвид. — Так что я подумал, стоит попробовать.

— Уф.

— Сначала спина. Теперь экзема. Довольно необычное сочетание. А как же специализация? Обычно медики годами учатся, чтобы освоить хоть что-то одно.

— И что ты имел в виду?

— А еще он снял папе головную боль, — похвасталась Молли.

Я имел в виду — или думал, что я имею в виду, — что кто-то как будто прошел по моей могиле. Спросил:

— Что за головная боль? — спросила я у Дэвида.

— Он откуда?

— Обычная головная боль. У меня просто вырвалось, что временами побаливает голова, так он… просто помассировал виски. Это было здорово.

Услышал, как она рассмеялась, потом сказала:

— Так. Значит, голова, экзема, спина. Да он просто волшебник, этот ваш доктор-диджей. Стало быть, еще двести фунтов?

— Это очень по-ирландски.

— Ты считаешь, это не стоит того?

— Что?

Недоверчиво хмыкнув, я отвела глаза в сторону, хотя определенно не знала, что хотела этим выразить. Откуда это во мне? Ведь я заплатила бы и в два раза больше, только чтобы Молли стало хоть немного лучше, но уж больно привлекательная возможность — невзирая на обстоятельства, пройтись по поводу Дэвида.

— Отвечать вопросом на вопрос.

— А…

— Тебе тоже надо сходить к нему, Том, — заявила Молли. — Это так здорово. Все как будто нагревается изнутри.

— Он из Голуэя, откуда родом кольцо Кладца. Правда, странно?

— Это крем, — упорствовал Дэвид. — Он мазал им мне спину.

Я подумал, что это невыразимо жутко.

— Никакого крема у него не было, папочка. Ну почему ты все время говоришь про крем, которого не существует?

Продолжая ирландскую тему, «Фьюриз» пели «Прощаясь с Нэнси», а мы занялись горячей международной любовью. Эшлинг спросила:

— Ты просто не видела, что он делал.

— Ты любишь меня?

— Я уже почти попал.

— Видела. И потом, я знаю, что такое крем, я бы почувствовала…

— И ты женишься на мне?

У Тома вырвалось какое-то междометие. Молли не обратила на него внимания.

— Можно и так сказать.

— И в руках у него я никакого крема не видела, — как ни в чем не бывало сказала она.

— Когда?

Происходило нечто странное и для меня — непостижимое, потому что Дэвид что-то явно скрывал. Ясно, что этот спор будет продолжаться до бесконечности, пока Молли не откажется доверять собственным ощущениям.

— Как только.

— Это совершенная чепуха, Молли, пойми же ты. Читай по губам: он… мазал… тебя…

Она села.

— Какая разница? — миролюбиво втиснулась я в разговор.

— О господи, ты серьезно?

— Еще какая!

— Ну да.

— Но в чем дело?

Она выскочила из кровати, вернулась с шампанским, сказала:

— Она выдумывает. А нам же не нравится, когда выдумывают, не так ли, Молли?

— Вообще-то, это должен был быть «Черный бархат».

— Да, — вынес свой вердикт Том, пользуясь удачно сложившимися для него обстоятельствами: — Выдумщица! Врунья!

— Да?

Молли ударилась в слезы, крикнула:

Абсолютно точно копируя мой голос, она произнесла:

— Так нечестно! Ненавижу! — После чего убежала к себе.

— К черту этот «Гиннес».

Таким образом, ГудНьюс за несколько недель ловко превратился в еще одну причину семейных ссор. Узнаю руку искусного волшебника, который это сделал. Назвать вам его имя?

Я был так близок к счастью, как никогда. Совсем-совсем близко.

— Хорошо сработано, Дэвид. У тебя снова все получилось. Поздравляю.

Изобразил провинциального козла, спросил:

— Пусть не врет, правда, папа?

— Хочешь большую свадьбу?

— Он мазал ее кремом, — заключил Дэвид, обращаясь в пустоту. — Я сам видел.

— Я хочу скорую свадьбу.



Дэвид извинился перед Молли (замечу, вовсе не по собственной инициативе: я внушила ему, что он должен поступить как взрослый человек, руководствуясь в первую очередь тем, что он отец), а вслед за ним принес свои извинения Молли и Том. В заключение Молли попросила прощения у них, и все пришло в норму. Таким образом, мир был достигнут ценой двухчасовой жаркой дискуссии о докторе-знахаре и его чудодейственных мазях, а также обсуждения моей любовной связи на стороне, в том смысле — знаменует ли она конец нашего брака или нет.

Любовь — или кто-то живший рядом с ней — сделала меня эгоистичным, или неосторожным, или просто идиотом. Я убедил себя… попытался перестать думать о том, что я совсем не проверял, что происходит с Бриони. И даже не позвонил.

— Ну что, теперь поговорим? — обратилась я к Дэвиду, когда дети были уложены в постели.

Две ночи спустя я крепко спал в Холланд-парке. Телефон прозвонил несколько раз, прежде чем я проснулся. Наконец я схватил трубку, пробормотал:

— О чем?

— Что?

— О том, что я сказала тебе в обед.

— Мистер Митчелл? Это доктор Пател.

— И что ты намерена обсуждать?

— Кто?.. А да… Господи, который теперь час?

— Мне кажется, ты мог бы высказаться по этому поводу.

Я сел.

— Нет.

— Два тридцать… это очень срочно… Бриони…

— Значит, ты хочешь пустить дело на самотек?

— С ней все в порядке?

— Я ничего не собираюсь пускать на самотек. Я просто хочу, чтобы ты в ближайшие дни оставила этот дом.

— У нее, вероятно, была передозировка.

Это было что-то новое. Такого от Дэвида я не ожидала. Но что с ним произошло? Я не могла понять. Дэвид должен был поступить по-дэвидовски, что означало очередной поток обличительных речей, гневных нападок, несколько миллионов ядовитых замечаний и чертову уйму презрения, обращенных к Стивену. Но все это отсутствовало — такое впечатление, что ему все было по барабану.

— Вероятно? Ты что… догадки строишь?

— Там у меня все в прошлом. Все кончено.

— Я делаю все, что в моих силах, мистер Митчелл.

— Не знаю, не знаю. Никто не просил Элвиса Пресли играть задаром.

— Да, да, я еду.

Я почувствовала раздражение и панику — я не понимала ни его слов, ни тона.

Я подумал: «Самое лучшее время, чтобы хорошенько разогнать мой новый BMW». И еще подумал, что не может же он и вправду быть красным. Даже Лилиан Палмер не станет покупать красный BMW.

— Что все это значит?

Но он и вправду был таким. Чертов красный BMW.

— Так сказал полковник Том Паркер[10] администрации Белого дома.

— Поясни, пожалуйста.

— Люди Никсона как-то позвонили полковнику Паркеру с просьбой выступить с воспоминаниями перед президентом в Белом доме. И знаешь, что ответил Паркер? Он сказал: «Прекрасно, о какой сумме идет речь?» Референт Никсона ответил: «Полковник Паркер, еще никто не просил денег за выступление перед президентом». И тогда Паркер сказал: «Не знаю, как насчет президента, но Элвиса никто не просил играть задаром».

Хорошо хоть, что ночь была. «Сколько на нем можно выжать?» — подумал я. И понесся к огням на Ноттинг-Хилл Гейт. Это была не поездка, а мечта. Пока ждал у светофора, сбоку пристроилась синяя «мазда». В салон братки набились под самую крышу, рэп орет. У меня стекло было опущено, водитель «мазды» махнул мне, говорит:

— Я не понимаю! Перестань, пожалуйста! Это важно!

— Братан, клевый цвет.

— Знаю. Мне просто вспомнился этот анекдот с полковником, так что я подумал, отчего бы тебе его не рассказать. Мне хотелось объяснить тебе этой историей то, что сейчас происходит между нами. Ведь ты поступаешь так, будто не желаешь ни с кем считаться. У меня такая манера изложения мыслей. Ты президент, я король рок-н-ролла. Я в тюрьме, ты на мотоцикле. Что ж, счастливого пути.

— Ты вовсе не это имел в виду.

Я кивнул. Он протянул мне чинарик.

Я сказала так, хотя почти наверняка знала, что именно это он и имел в виду. Видимо, это единственное, в чем мужчины нашего района не претерпели изменений. Они научились менять пеленки, рассуждать о чувствах, женской эксплуатации и прочих основах своего быта, но ни за что не признаются, что испытали хоть тень смущения или обиды — чего бы это ни стоило, он молчаливо проглотит все, что бы я ему ни сказала.

— Ты чего-то перенервничал, загрузись, успокойся.

— Почему ты считаешь, что я имела в виду что-то другое? Помнишь? Мы же говорили об этом.

Я взял, глубоко затянулся. Включился зеленый, водила «мазды» притопил с места, крикнул:

— Помню.

— Все будет круто!

— Ну вот.

Дурь ударила по глазам. Я чуть не сбил велосипедиста на круговой развязке Элефант и Кэстл.

Он выругался мне вслед, я проговорил:

Мы лежали в постели, переводя дух после занятия любовью — тогда у нас был только Том, и я даже еще не забеременела Молли, так что это происходило эдак году в 1992-м, — и я спросила Дэвида, как он смотрит на перспективу до конца своих дней заниматься сексом только со мной и больше ни с кем другим: не удручает ли его, дескать, такая перспектива? Дэвид стал непривычно задумчив и не сразу ответил на этот вопрос, что, вообще-то, ему не свойственно. Да, признался он, временами это его угнетает, однако альтернативы слишком ужасны, чтобы их рассматривать и отводить им место в будущем. И потом — в любом случае он не сможет допустить, чтобы я нарушила нашу узаконенную моногамию. То есть мне он ни за что не позволит распуститься — а значит, вряд ли найдет в подобной ситуации оправдание себе. Конечно, мы все завершили игрой, жонглированием полушутливыми признаниями — забавой, которой время от времени развлекаются влюбленные. Еще я спросила, может ли произойти так, что вдруг — ну, допустим — возникнут обстоятельства, в которых он бы мог простить мне неверность? Например, я осталась ночевать в гостях ввиду того, что напилась и не смогла добраться домой. Безусловно, с незамедлительным и пронизывающим раскаянием на следующее утро. Дэвид заметил, что мне столько просто не выпить, что это на меня совершенно непохоже, и вообще, я ни разу в жизни не оставалась ночевать в гостях, так что ему трудно вообразить такие необычайные обстоятельства — они представляются ему в высшей степени фантастичными. Однако, случись такое, пусть по каким-либо другим мотивам, это бы вызвало проблему, о которой он предпочитает даже не задумываться. Я крайне редко доверяла проницательности Дэвида, но теперь снимаю перед ним шляпу: я в самом деле не была пьяна. И это оказался не вынужденный ночлег в гостях. Я спала со Стивеном по совершенно другим причинам, каждая из которых вызывала проблему.

— Ты думала, где будешь теперь жить? — поинтересовался Дэвид.

— Спокойно, братан.

— Нет, конечно же. А ты считаешь, что уехать должна я?

Приехал в больницу Святого Фомы, оставил машину на парковке для персонала. Вывалился мужик в униформе, заныл:

Дэвид посмотрел на меня, и его взгляд был преисполнен такого убийственного презрения, что мне захотелось убежать, бросив все — мужа, дом, детей, — и никогда не возвращаться.

— Ой-ёй!

— Что?



— Это стоянка только для докторов.

По преимуществу я хороший человек. Однако теперь мне кажется, что быть хорошим человеком «по преимуществу» — нельзя. Эти слова ничего не значат, если ты плох хотя бы в одном отношении. Быть хорошим во всем — кроме одного, в чем ты плох, — что это и как называется? Ведь люди все в основном — хорошие, не так ли? Они помогают своим близким, знакомым, сослуживцам, просто прохожим, наконец, и, если работа не позволяет им помогать другим, они просто поступают, как могут — как позволяют сложившиеся обстоятельства. В крайнем случае для очистки совести посещают спонсорские мероприятия. Нехорошо с моей стороны представляться доктором и все время напоминать об этом, потому что доктором я бываю только по будням. Профессия доктора сама по себе не является искуплением прочих грехов, сколько ни пялься на фурункулы в заднем проходе…

— Я доктор.

— Ну да?

4

— Сколько можно курить? Бог мой, приятель, ты только взгляни на свой цвет лица, ты когда ЭКГ делал?

Дэвид известил меня, что на пару дней уезжает. Он не сообщил куда и не оставил даже телефонного номера — мой мобильный он прихватил с собой на экстренный случай. Однако я догадывалась, что он собирается отсидеться у своего дружка Майка (разведен, местный, хорошая работа, прекрасная квартира, в которой даже есть комната для гостей). Перед отъездом Дэвид заявил, что в моем распоряжении двое суток на то, чтобы поговорить с детьми (намек — мол, как только они узнают, до чего докатилась их мать, я от стыда должна буду немедленно собрать чемоданы и выместись ко всем чертям). Первую ночь я вообще не спала, чувствуя, что никогда не успокоюсь и не смогу прийти в себя, пока не отвечу на все без исключения вопросы, которые метались в моей голове, точно рыба в сети. Большинство этих вопросов (например: позволит ли мне Дэвид приходить по понедельникам вечером смотреть сериал про динозавров?) задыхались в толчее и умирали; зато несколько вопросов покрупнее, оказавшихся более живучими, доводили меня до изнеможения. Вот один из них: какие права останутся за мной? Видите ли, я ведь не хотела развода Да ладно, что там — хотела, но лишь до того, как увидела, сколь ужасна перспектива. Теперь я (почти) совершенно уверена, что делаю (почти) все, чтобы вернуть семейную жизнь на прежние рельсы. И потом, почему именно я должна объясняться с детьми? Коль скоро он не допускает мирной альтернативы, почему грязную работу должна выполнять я? А что, если я этого просто не стану делать? Что тогда — как он поступит? Я снова и снова лечу по замкнутой траектории. Нам никогда не выбраться из этой ситуации. Я никогда не смогу объявить детям, что покидаю их.

— Я…

— Где папа? — спросила Молли на следующее утро.

— И заканчивай с этими гамбургерами, а то и полгода не протянешь.

Молли постоянно задает этот вопрос, особенно после провокационной подсказки Дэвида. А вот Том, похоже, охладел к этой теме.

Прошел мимо него, под кайфом, как будто в дремоте.

— Он уехал по делам, — сказала я так, словно речь шла о совершенно постороннем человеке.

Встретил Патела напротив реанимации. Он не пожал мне руку, бросил в лицо:

Мой ответ был порождением бессонницы — к сфере занятий Дэвида слово «дела» было неприменимо. За последние годы дети достаточно наслушались его ворчания по поводу того, что, дескать, надо бы сходить в редакцию снять ксерокс, — с чего бы это теперь им поверить, что их отец занялся «делами», то есть вдруг перешел в касту людей, которые останавливаются в столичных европейских отелях лишь для того, чтобы плотно подкрепиться завтраком?

— Ты обкурился.

— Нет у него никаких дел, — заявил Том так, будто сообщил о чем-то само собой разумеющемся и не требующем доказательств.

— И что?

— Нет, есть, — столь же уверенно заявила верная папина дочка Молли, вечная заступница Дэвида.

— Не стоило этого сейчас делать.

— Какие же у него дела? — В этот момент Том мог и должен был встать на мою сторону.

— Бриони в сознании?

— Почему ты всегда нападаешь на папу?

— Нет.

— А что я такого сказал?

— Тогда какая, на хрен, разница?

— Ты знаешь, что он ничего не делает, и начинаешь его задевать.

Я не знал, что подступила ярость, пока она не захватила меня всего. Древний гнев на гонца, принесшего дурные вести. Док сказал:

Том посмотрел на меня и сокрушенно покачал головой.

— Мы ее прочистили, она проглотила семьдесят девять таблеток парацетамола.

— Это ты любишь поспорить, Молли.

— Ты их посчитал, да?