Татьяна Бочарова

Во сне и наяву

© Бочарова Т., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Часть первая

Серая мышка

1

Я не могу с точностью назвать то время, когда стала видеть свои сны, и не только видеть, но и запоминать – детально, обстоятельно, во всех красочных подробностях. Мне казалось, так было всегда: стоило закрыть глаза, и я словно перелетала в другой мир, фантастический, неведомый, полный удивительных предметов и незнакомых людей.

В этом мире существовали свои особенные звуки, цвета и даже запахи, в нем все подчинялось определенным логичным законам, но главное – центром этого мира была я! Я, именно я являлась основным действующим лицом, вступала в контакты с незнакомцами, по-хозяйски обращалась с вещами, названий которых не знала в обыкновенной, реальной жизни.

Наша соседка по коммуналке, старуха Макаровна, которой я, за неимением других слушателей, пристрастилась рассказывать о своих удивительных сновидениях, утверждала, что причина всего – несчастный случай, произошедший со мной давным-давно, когда мне было четыре года от роду. Якобы я шла за ручку с матерью через дорогу, внезапно вырвалась и убежала вперед. Тут меня и настигла машина, выскочившая из-за поворота. Водитель успел сбавить газ, но полностью затормозить не смог – все случилось за считаные секунды. Бампер ударил мне по спине, я упала и потеряла сознание.

Далее, по словам Макаровны, меня отвезли в больницу, и мать всю ночь сидела в приемном отделении ни жива ни мертва, моля Бога, чтобы он сохранил мне жизнь. Макаровна так и говорила: «ни жива, ни мертва», а я пыталась представить себе мать, в слезах читающую молитву в темном больничном холле, – и не могла.

Перед глазами сразу вставала мрачная, нечесаная женщина, распухшая от водки, с лицом, перекошенным злостью, двойным подбородком и увесистыми кулаками, которые то и дело принимались дубасить по моей спине. Другой я мать не знала, а потому слушала прочувствованные рассказы соседки с неизменным интересом и тайной грустью.

Мне отчаянно хотелось вернуть время вспять, снова стать несмышленой малышкой, балансировать на грани жизни и смерти и знать, что за дверью близкое, любящее существо, горячо и страстно желающее моего выздоровления, принимающее мою боль как свою собственную. Увы, об этом можно было лишь мечтать…

Макаровна искренне полагала, что именно тогда, чудом уцелев, я приобрела особый дар – видеть во сне некую параллельную жизнь, которую со временем, может быть, мне предстояло прожить наяву.

Сказать по правде, я не особо верила в то, что говорила соседка. Сны мои были непонятны и диковинны, разительно отличались от того, что я, десятилетняя, вечно запуганная, полуголодная и избитая девчонка, видела в окружающей меня действительности. Невозможно было вообразить себе их исполнение, даже в отдаленном будущем.

Питер О\'Доннелл



Я — Люцифер



(Модести Блейз-3)

Глава 1

— Мои люди должны быстро предоставлять отчеты, — раздельно произнес Сефф. — Неужели это кому-то неизвестно?

Боукер, крупный толстяк с головой, покрытой светлым пухом, бросил в стакан с водкой и кока-колой кубик льда и направился к длинному дивану в углу комнаты. И рубашка и легкие брюки немилосердно липли к телу, хотя огромные, почти во всю стену, окна были распахнуты, чтобы впустить свежий ветер с моря.

Сефф посмотрел на часы на костлявом запястье и сказал:

— Уже полчаса мистер Уиш находится в доме, но все еще не явился ко мне. Я в высшей степени недоволен.

В ровном металлическом голосе, который напоминал Боукеру старый граммофон, не было и намека на гнев, но слово «недоволен» являлось одним из самых сильных в лексиконе Сеффа. Боукер почувствовал, как его снова бросило в пот.

— Очень уж жарко, — сказал он и зажег сигарету, хотя курить ему совершенно не хотелось. — Джек Уиш был сильно занят три дня и добирался сюда шесть часов. Понятно, ему надо принять душ и переодеться, а потом уже являться с отчетом.

Не успев договорить, Боукер испытал к себе приступ презрения. Но профессионал в нем с интересом хотел взглянуть со стороны на развитие событий.

Да, он дал маху. Теперь Сефф медленно повернется и, чуть склонив голову набок, вопросительно посмотрит на него. Боукер увидит долговязую костлявую фигуру в черном костюме, галстук с жемчужной заколкой, узкое лицо со впалыми щеками, аккуратно уложенные черные пряди, словно тщательно выписанные художником. Кадык на жилистой шее Сеффа дернется два-три раза, потом Сефф заговорит, и надпочечники Боукера начнут лихорадочно выбрасывать в кровь адреналин — естественная реакция организма на испуг. Гроза пройдет — и Боукера охватит апатия, как не раз уже случалось до этого.

«Врачу, исцелися сам», — горестно подумал Боукер. Разумеется, он имел в виду себя.

Сефф медленно обернулся и посмотрел на Боукера. Его кадык дернулся два-три раза. Потом он заговорил:

— Мне не хотелось бы думать, мистер Боукер, что вы одобряете медлительность мистера Уиша.

— Нет-нет, я ни в коей мере не одобряю… — Боукер нервно затушил сигарету и, глядя в пространство, добавил: — Я просто отметил, что сейчас очень жарко. — Боукер умолк и сделал несколько невразумительных жестов.

Несколько секунд спустя Сефф отвернулся от него и, сцепив руки за спиной, уставился в одно из распахнутых высоких окон. От них вели широкие ступени к дорожке, извивавшейся среди дюн. Ярдов через пятьдесят дорожка упиралась в квадратную террасу, вымощенную светлыми изразцами. Терраса нависала над морем, над спокойной водой бухточки на высоте в двадцать футов.

— Подойдите ко мне, пожалуйста, мистер Боукер, — сказал Сефф, и тот неуклюже приблизился к тощей фигуре в черном. Взгляд Боукера упал на террасу, потом скользнул по воде. В лучах солнца сверкнуло загорелое тело в красных плавках и снова скрылось под водой.

— Меня порядком беспокоит наш юный друг, — сказал Сефф, коротко кивнув в сторону ныряльщика. — За последние шесть месяцев его эффективность снизилась с восьмидесяти до семидесяти пяти процентов…

Иоанна Хмелевская

Стечение обстоятельств

— Но это же сущие пустяки. — Усилием воли Боукер не допустил в свои интонации раздражение.

— Это очень много, — возразил металлический граммофонный голос. — Это означает новые убийства, чего по возможности следовало бы избегать. Не потому, что убивать грешно. Просто это значительно увеличивает объем работы мистера Уиша и тем самым повышает нашу уязвимость. Поэтому хочу еще раз напомнить вам, мистер Боукер: именно вы несете ответственность за эффективность предсказаний этого молодого человека…

Боукер провел платком по вспотевшему лбу и хрипло сказал:

— Я и так стараюсь изо всех сил. Я поддерживаю его манию и, как мне кажется, даже укрепил ее.

— Разве в подобных случаях мания нуждается в укреплении? Если не ошибаюсь, вы как раз уверяли меня в обратном. — Сефф говорил задумчиво, не ожидая ответа. — Меня самым серьезным образом волнует его форма. Было бы в высшей степени печально, если бы он вдруг утратил ее.

— Психиатрический аспект составляет лишь часть проблемы, — быстро отозвался Боукер. — Что же касается другой ее стороны, я как раз собирался обсудить ее с вами. Правда, это не совсем моя область… — Тут он осекся, поскольку открылась дверь. И он, и Сефф обернулись.

В комнату вошел коротыш с могучими плечами и широкой выпуклой грудью. Его низколобое лицо было таким плоским, что даже казалось чуть вогнутым. Длинные волосы были зачесаны назад. На вошедшем были только спортивные трусы и сандалии.

— Я давно жду вас, мистер Уиш, — ледяным тоном произнес Сефф.

— Виноват… Совсем закрутился, — отозвался Уиш низким голосом, напоминавшим рычание. Этот американец, отлично разбираясь в своей профессиональной области, отличался тугодумием во всем, что ее не касалось…

Боукер с завистью посмотрел, как Уиш подошел к бару и налил себе выпить. Этот человек начинал бояться Сеффа только тогда, когда Сефф считал необходимым потратить специальные усилия, чтобы подчеркнуть свое неудовольствие. Боукера подмывало проверить айкью Уиша. Его как профессионала порядком удивляло, что человек способен проявлять такую избирательную сообразительность — быть блестящим в чем-то одном и совершенным идиотом во всем прочем.

Со стаканом в руке Уиш подошел к Сеффу и Боукеру. На лице его появилась ухмылка.

— Во вторник ребята Бюхнера кокнули в Гамбурге Вернера, — весело сообщил он. — Неплохо поработали. Я с ними расплатился, как договаривались.

— Мы читали об этом в газетах, — сказал Сефф, и Боукер не без грусти отметил, что Сефф явно не собирается задать Уишу перцу.

— Я так и подумал, — кивнул Уиш. — Но тут еще по плану намечена ликвидация в Париже. Должна состояться на этой неделе. Между прочим, всего за три тысячи долларов. — Он замолчал, отпил из стакана и вопросительно посмотрел на Сеффа с Боукером.

— У вас есть еще что-то для меня, мистер Уиш? — спросил Сефф.

— А то нет! — На плоском лице Уиша появилось гордое выражение. — Помните, у нас на корабле околачивался парень из Дании, когда мы работали на Средиземном?

— Ларсен?

— Он самый. Так вот, он сунул нос куда не надо. И увидел кое-что лишнее, отчего у него могут возникнуть разные безумные идеи. Или не такие уж безумные.

Боукер похолодел, но Сефф спросил ровным голосом:

— Откуда вы узнали это, мистер Уиш?

— Я столкнулся с ним в Гамбурге. Он сложил воедино одно с другим и третьим. Решил, что заработает себе хорошую пенсию. Но когда он увидел меня, то не смог удержаться от соблазна покопать еще немножко, прежде чем окончательно загнать меня в угол.

— Надеюсь, вы изобразили из себя невинного простачка, — хрипло сказал Боукер. — Господи, ведь пока это же только догадки. Пока у него нет ничего конкретного.

— Очень многие могут заинтересоваться его догадками, док, — сказал Уиш. — Ну, конечно, я прикинулся простачком. Сделав вид, что ничего не знаю, ни о чем не догадываюсь. Поэтому мы с ним в конце концов решили действовать заодно. Поработать детективами. Он, так сказать, снаружи, я изнутри. Как в кино, верно? Он это съел. Когда мы узнаем окончательный расклад, сказал я ему, то бац! — и мы богачи!

В комнате установилось молчание.

Однако мне было приятно беседовать с Макаровной. Отчасти потому, что где-то в самом потаенном уголке души у меня все же теплилась робкая, стыдливая надежда на чудо, на то, что когда-нибудь сказка станет былью. А отчасти из-за того, что добродушная старуха была единственным моим другом, да и вообще человеком, с которым я могла хоть как-то общаться.

— Где сейчас Ларсен? — наконец спросил Сефф.

У родителей я была первенцем. За мной они произвели на свет троих братьев-погодков, которых планомерно сдавали в детдом, едва те обретали способность ходить. Больше мать не беременела – очевидно, количество выпитого спиртного со временем отразилось на их с отцом репродуктивной функции.

— Здесь, — ткнул себе за спину большим пальцем Уиш. — Мы приехали вместе. Я вообще-то собирался сказать ему «пока» в Вестерланде, но я просто немножко охладил парня и притащил сюда. — Уиш кивнул в сторону распахнутых окон. — Подумал, а вдруг вы захотите, чтобы наш вундеркинд сам проводил его…

Так или иначе, она нисколько не тосковала по отданным в приют сыновьям и жила, как с горы катилась: с утра напивалась в дым, орала, колошматила оставшуюся в доме посуду, таскала меня за волосы, а после истерически рыдала на груди у тихого, почти бессловесного отца.

Боукер облегченно вздохнул. На какое-то мгновение он почувствовал к Джеку Уишу симпатию. Сефф между тем расхаживал по комнате взад-вперед, пощелкивая сцепленными пальцами, что свидетельствовало о хорошем расположении духа.

Оба давно не работали, и единственным источником их доходов была я. Каждый день ни свет ни заря мать расталкивала меня и выпихивала из квартиры на улицу, неизменно напутствуя одними и теми же словами: «Смотри, гнида, не притащишь чекушку и пожрать, мозги вышибу!»

— Вы правильно поступили, мистер Уиш, — сказал он. — Абсолютно правильно. Я согласен с вашим предложением. Полагаю, что раз вы вернулись, то уже подготовили Ларсена к путешествию?

Отец грустно смотрел мне вслед большими выразительными карими глазами. Иногда я готова была поверить, что он немой, если бы не жалобные, похожие на стон, его обращения к матери.

— К путешествию? — тупо уставился на него Уиш. — А разве он куда-то едет?.. Я ведь притащил его… — Он осекся, и на его лице вдруг появилось понимание. — А, вы в смысле того, чтобы я подготовил его к встрече с вундеркиндом? Ну как же! Он готов.

«Лида! – протяжно и горько звал он, сидя в углу на стареньком диване и мерно раскачиваясь из стороны в сторону. – Ли-да!»

«Да что тебе? – надсадным криком отзывалась мать, тряся спутанными пегими волосами. – Что, ирод?»

— Именно это я и хотел сказать, — кивнул Сефф, продолжая расхаживать по комнате. При этом суставы его тихо потрескивали, что вызывало у Боукера нервную дрожь, и в результате он заговорил громче, чтобы не было слышно, как у него стучат зубы.

Отец никогда не отвечал, продолжая стонать, тихо и беспомощно. В такие моменты он напоминал мне больного бездомного пса, живущего у нас во дворе за бойлерной будкой.

— Вы хотели провести сегодня сеанс с картотекой?

Отца я не боялась, зато мать наводила на меня настоящий ужас. Я вылетала из дому, не пикнув, накинув на себя что оказывалось под рукой, а иногда и просто в том, в чем была.

— Да. — Сефф остановился. — Как вы считаете, это лучше сделать до или после встречи с Ларсеном?

Поиск средств на «чекушку и жратву» занимал почти целый день. Я слонялась по улицам, ежась от холода, и пристально изучала прохожих. Выбрав тех, кто, на мой взгляд, выглядел подобрее, я подскакивала к ним и начинала канючить, тоненько и жалостно:

— До, — сказал Боукер, немного подумав. — Убийство создает напряженность, а он действует точнее, когда расслаблен.

– Тетенька, дяденька, сделайте милость, помогите, чем сможете. Папка нас бросил, мамка в больнице с сердцем, а у сестренки ноги не ходят.

— А может, нам самим заняться Ларсеном?

Почему и когда я задолбила эту расхожую нищенскую тираду – не помню. Возможно, так говорить научила меня все та же Макаровна, которая искренне сочувствовала моей нелегкой жизни и пыталась по-своему помочь чем могла. А может быть, я почерпнула ее из лексикона таких же малолетних бродяжек, которых предостаточно болталось по нашему району.

— Нет. — Боукер наконец-то почувствовал себя в родной стихии и заговорил спокойно и уверенно. — С нашей последней демонстрации прошло уже довольно много времени, а Ларсен представляет собой неплохой материал для наших опытов…

Во всяком случае, на людей моя просьба действовала, хоть и не всегда. Порой приходилось ждать часами, пока какая-нибудь сердобольная старушка или приличного вида мужчина средних лет останавливались передо мной, лезли в карман, доставали оттуда бумажник и со смесью жалости и брезгливости на лице протягивали несколько металлических рублей, а то и мятую, загнутую с углов десятку.

— Отлично, — сказал Сефф, выглядывая в окно. Теперь загорелый человек в красных плавках лежал на террасе. — Будьте добры, мистер Боукер, попросите нашего молодого друга проявить любезность и посетить нас.

В разговоры почти никто из них не вступал, отдав деньги, люди предпочитали побыстрее исчезнуть, не оглядываясь. Лишь однажды симпатичная, розовощекая девушка со скрипичным футляром за плечом поинтересовалась, чем болеет моя сестренка и нельзя ли ее вылечить. Я ответила, что нельзя, это у нее с рождения, и поспешила смыться подобру-поздорову. На этом все и закончилось.

В большой комнате наверху Джек Уиш плюхнулся в кресло и, вытянув свои короткие голые ноги, произнес:

В какие-то дни набиралась значительная сумма. Я отправлялась в ближайший магазин, где меня отлично знали все продавщицы. Они и снабжали нехитрой закуской и поллитровкой, благополучно нарушая закон, запрещающий продавать спиртное несовершеннолетним.

— Уф! Меня это просто убивает.

— Только не надо, чтобы об этом догадывались другие, мистер Уиш, — меланхолично заметил Сефф, — иначе ваши слова могут оказаться пророческими.

Свои покупки я тащила домой и отдавала матери. Та моментально вырывала бутылку у меня из рук, а еду великодушно делила на три неравные части. Меньшая, разумеется, предназначалась мне, но я бывала рада и этому: в иные, менее удачные дни единственной наградой за мое попрошайничество становилась сухая вчерашняя горбушка и провонявший кусок ливерной колбасы.

Он подошел к металлическому шкафу и открыл его. На окнах были опущены жалюзи и закрыты ставни. Горели лампы дневного света.

Хуже всего обстояло дело, когда не удавалось собрать денег на водку. Тогда я получала по полной программе: мать, мучимая похмельем, зверела и окончательно теряла человеческий облик. В ход шло все, что попадалось под руку, – от отцовского солдатского ремня до скалки и сковородок.

Джек Уиш недоуменно уставился на него и сказал:

— Не понял, Сефф.

Единственным спасением было выскользнуть из комнаты и спрятаться у Макаровны, которая, кстати, боялась мою мать ничуть не меньше, чем я. Вдвоем мы сидели, закрывшись на щеколду, и тряслись, пока мать бушевала в коридоре, грозясь превратить нас обеих в мокрое место.

— Я хочу сказать: не надо, чтобы наш юный друг видел ваше удивление. — Сефф улыбнулся, обнажив ряд не очень ровных, но ослепительно белых искусственных зубов, и добавил: — А то вы проживете очень недолго.

Если бы ей удалось вышибить плотную дубовую дверь и проникнуть в жилище Макаровны, вероятно, она бы привела свои угрозы в исполнение. Но запала ее хватало ненадолго. Вскоре шум по ту сторону «баррикад» стихал, и мать, уставшая от бурных проявлений эмоций, отключалась до утра.

Джек Уиш неловко заерзал в кресле. Он не мог взять в толк, почему этот чертов Сефф время от времени считал своим долгом пугать его.

Всякий раз после этого старуха крестилась и клятвенно обещала снести заявление в милицию и в органы опеки, дабы «спасти дитя от такой изуверки» и не погибнуть самой. Но… наступал следующий день, и все шло как прежде: Макаровна оставалась дома перед стареньким рябящим телевизором, я отправлялась на промыслы, и никто не беспокоил органы жалобами и заявлениями.

— Не надо беспокоиться, Сефф, — прорычал он. — Я вообще-то соображаю, что к чему.

Лишь потом, много лет спустя, уже став взрослой, я узнала, что существовала причина, по которой Макаровна опасалась затевать тяжбу с моей матерью. Дело в том, что родная сестра ее ближайшей подруги и собутыльницы, тетки Нюры, работала в районной управе и занимала там довольно солидный пост. Ее власти хватало на то, чтобы опекунский совет стойко отказывался рассматривать дело о лишении моих матери и отца родительских прав, хотя сигналы об их, мягко говоря, недостойном поведении поступали в управу регулярно.

Сефф не потрудился ответить. Он расставлял на столе ящики из шкафа, в каких обычно содержались карточки. В каждом из них было от четырехсот до пятисот запечатанных и пронумерованных конвертов.

Так я и существовала, и чем дальше, тем больше мне казалось, что окружающая меня убогая и серая повседневность – всего лишь сон, длительный, тяжкий и безрадостный, в то время как красивые, яркие ночные и есть моя настоящая жизнь.

Открылась дверь, и Боукер пропустил в комнату нового персонажа. Это был высокий, загорелый молодой человек атлетического сложения. В красных плавках и в сандалиях. У него были голубые глаза, безукоризненная кожа и полное отсутствие складок и морщин на лице. Волосы — курчавы и коротко подстрижены. Всем своим видом он излучал полнейшую невинность. Впрочем, сразу возникало впечатление, что за ней таится зловещая непреклонность.

2

Сефф отвесил легкий поклон, отчего в нем опять все затрещало.

— О Люцифер, — сказал он, — надеюсь, мы не отвлекли тебя от важных дел?

Тот день я помню столь же отчетливо и ярко, как если бы он был лишь вчера и не прошло с тех пор без малого десять лет.

— Нет, — отозвался юноша голосом звучным и вполне приятным. — Я общался с Плутоном и Велиалом.

Накануне мне крупно не повезло: с утра до вечера лил противный ноябрьский дождь, улицы словно вымерли, и на них не было ни души.

Люцифер слегка нахмурился, и Сефф быстро продолжил:

Я без толку шаталась по лужам до самой кромешной тьмы и под конец вынуждена была вернуться домой несолоно хлебавши, дрожащая от страха и мокрая до нитки.

— Как справедливо отметил наш друг доктор Боукер — если использовать его земное имя, — ты предпочитаешь действовать в рамках естественного хода событий. Но для твоего верного слуги, быть может, ты соблаговолишь сделать исключение, как это бывало и прежде.

Дверь открыла мать. Моя бледная зареванная физиономия говорила сама за себя: мать моментально раскусила, что дело – табак. Лицо ее исказилось от ярости, и не успела я шевельнуться, как цепкие, железные пальцы ухватили мой локоть.

Люцифер меланхолично улыбнулся, вспоминая былое.

– Ах ты, тварь! Гадина паршивая! Снова пустая? Ну, говори же, говори, дура, я напрасно ждала все это время? Да?! Отвечай!! – Она с силой тряхнула меня за плечи, раз, другой, и еще, еще.

— Я не люблю напоминать о себе больше, чем мой небесный коллега. Когда-то прежде мы оба показывали нашу власть более очевидным образом, но он давно уже прекратил такие действия, как разделение вод и остановка светила на небосводе. Я решил последовать его примеру.

— Есть свидетельства того, что он все же изредка вторгается в естественный ход событий — ради какого-то конкретного лица, — задумчиво заметил Боукер.

Я молчала, стискивая зубы, стараясь не всхлипывать – это разозлило бы мать еще больше, и она стала бы колотить меня головой о бетонную стену прихожей. Так уже бывало, и неоднократно.

– Тварь, тварь! – в исступлении повторяла мать. – Снова, вместо того чтобы делом заниматься, отсиживалась в подъезде?! Не вздумай врать, я тебя насквозь вижу, гадину шелудивую!

— Верно, — кивнул Люцифер и, сложив на груди загорелые руки, погрузился в размышления, потом сказал: — Ну что ж, быть посему.

Она потащила меня в комнату. Я не сопротивлялась, чувствуя себя в самом деле страшно виноватой: материны упреки не были голословными. Я действительно в течение дня пару раз отыскивала подъезды, где еще не установили домофоны, и там отогревалась, присев на корточки перед радиатором.

Джек Уиш вышел из комнаты. Люцифер стоял словно статуя, глаза его опять сделались отсутствующими, и Боукер в сотый раз задал себе вопрос: в каких же неведомых далях теперь блуждает сознание этого человека?

Из соседней крошечной комнатушки выглянул отец. При виде встрепанной, багровой от гнева матери и меня, жалкой и трясущейся, красивое, правильное его лицо исказила гримаса страдания.

– Лида, – произнес он, с усилием шевеля губами, – не надо, оставь.

Сефф перестал ходить по комнате. Он застыл на месте, засунув руку в карман пиджака. Боукер почувствовал в животе странное шевеление в ожидании грядущей развязки.

Но мать не слышала и не видела его. Она выволокла меня из коридора и швырнула на середину десятиметровой комнаты, служившей нам гостиной и столовой одновременно. При этом подол ее халата зацепился за гвоздь, торчащий из стола.

Угрожающе затрещала тонкая материя, звонким горохом посыпались на паркет круглые блестящие пуговицы. В прорехе белело голое тело.

Прошло три минуты, и дверь отворилась. Снова появился Джек Уиш. Он держал за руку молодого блондина в светлых спортивных брюках и зеленой рубашке. Это и был Ларсен. Теперь Боукер его вспомнил. Ларсен шел медленно, покорно, не оказывая сопротивления, безжизненно уронив руки по бокам. Казалось, он не замечает ничего, что происходит вокруг. Зрачки его были сужены под действием введенного ему сильного транквилизатора.

– Убью, паскуда! – яростно крикнула мать, пнув стоящий на дороге стул. Тот сложился пополам, деревянное сиденье отделилось от ножек. Миг – и оно оказалось в руках у матери.

Люцифер поднял взгляд на вошедшего.

– Убью! – повторила она в исступлении, поднимая деревяшку над моей головой.

— Твои старшие коллеги просили меня от твоего имени, Ларсен, — сказал он. — И я решил удовлетворить их ходатайство.

Я успела пригнуться, сиденье с размаху опустилось мне на спину, так, что в ней звучно хрустнуло. Сразу же перехватило дыхание, перед глазами поплыли зеленоватые круги.

Ларсен тупо посмотрел на него.

Мать ударила снова, потом еще. Остатками бокового зрения я заметила отца: тот бледной тенью маячил возле двери, бормоча что-то невразумительное, и, по своему обыкновению, раскачивался из стороны в сторону.

— Он вне себя от ликования, что предстал перед тобой, Люцифер, — пробормотал Боукер. — Это один из самых незначительных твоих подданных, всего лишь инкуб. Но он послужил тебе верой и правдой.

Люцифер важно кивнул и ткнул пальцем в направлении Ларсена.

Потом вдруг я перестала чувствовать боль. Голос матери, гремевший над самым моим ухом, стал тоньше, отдалился, а после и вовсе пропал. Мгновение я различала перед собой лишь темноту, густую, полную и как бы обволакивающую.

— Я отпускаю тебя в преисподнюю, — сказал он. — Можешь присоединиться к твоим собратьям. Я освобождаю тебя от бренной оболочки. Да будет так.

Затем сознание вернулось. Я ощутила резкий свет – в глаза мне била висящая под потолком лампочка без абажура. Я лежала на полу, скрючившись, прикрыв руками голову. Удары больше не сыпались на меня, однако мать находилась где-то рядом – я отчетливо чувствовала крепкий, душный запах, шедший от ее разгоряченного немытого тела.

Не успел он договорить, как в самом центре груди Ларсена появился белый кружок, словно там сфокусировался сгусток какой-то таинственной энергии. Ларсен дернулся и закричал. Затем вспышка исчезла, оставив на рубашке обугленный след. Ларсен поперхнулся так, словно невидимая рука сдавила ему горло, затрясся в конвульсиях, потом упал на пол и затих.

Поблизости плачущий, дрожащий голос увещевал нараспев:

Люцифер опустил руку.

– Опомнись, Лидия! Побойся Бога! Угробишь ребенка, остановись, прошу тебя.

— Позволь поблагодарить тебя от его имени, — сказал Сефф. — Это была высокая честь…

Это была Макаровна. Я слегка подняла голову и увидела ее – она стояла напротив матери, судорожно прижимая обе ладони к тощей груди. Лицо ее было мокрым от слез, губы тряслись.

— Князь Тьмы должен печься даже о самых незначительных своих подданных, — со спокойным достоинством произнес Люцифер. — Когда-нибудь, в самом отдаленном будущем, я, может быть, окажу такую же услугу и тебе, Асмодей, одному из самых преданных моих слуг. И ты получишь возможность снова стать самим собой и скитаться по нижним сферам, надзирая за порядком.

Мать кинула на соседку беглый малоосмысленный взгляд и произнесла длинное грязное ругательство. Старуха вздрогнула и перекрестилась.

Люцифер двинулся к двери. Великолепная мускулатура играла под загорелой кожей. Он остановился, улыбнулся Боукеру, чуть кивнул Джеку Уишу и удалился.

– Господь с тобой, Лидия. Посмотри, в кого ты превратилась – сущая ведьма. Все водка, будь она неладна.

Джек Уиш озадаченно посмотрел на бездыханное тело, почесал в затылке и спросил:

– Заткни хлебало, – равнодушно и зло бросила мать и поудобней перехватила сиденье от стула.

— Кем это он обозвал вас, Сефф? Каким-то Астодеем?

– Беги, дочка, – пискнула Макаровна, протискивая свое худенькое, тщедушное тельце между мной и матерью. – Беги, Василисушка…

— Асмодеем. Могущественным демоном по Люциферовой иерархии, — пояснил Сефф. — Упоминается в апокрифах. В Книге Товита. В третьей главе.

Она не договорила – деревяшка попала ей по плечу. Макаровна пошатнулась, но не двинулась с места, только широко хлебнула воздух перекошенным ртом.

— И это, стало быть, вы?

В эту секунду я, сделав неслыханное усилие, вскочила на ноги и вылетела из комнаты. За спиной слышались крики и шум, но я не оборачивалась. Точно мышь в нору, нырнула в угловую комнатенку Макаровны и громко щелкнула задвижкой.

— Такое решение недавно принял наш юный друг, — спокойно пояснил Сефф, а затем, кивнув на тело Ларсена, сказал: — Лучше приготовьте его для отправки, мистер Уиш. Его надлежит эвакуировать не позже чем сегодня вечером.

Я была уверена, что мать убьет старуху, так самоотверженно за меня заступившуюся. Вскоре за дверью стало тихо. Я стояла, прислонившись к стене, оклеенной темно-зелеными, в голубой цветочек, обоями, и обмирала от ужаса. В моем воображении Макаровна уже рисовалась лежащая в гробу со спокойным, умиротворенным лицом и свечкой в изголовье – такой я видела бабушку, отцову мать, на похоронах в прошлом году.

— Ладно, — сказал Джек Уиш и, опустившись на корточки, стащил с трупа рубашку. На груди Ларсена был широкий кожаный пояс, в самом центре которого виднелся небольшой, чуть выпуклый диск, теперь превратившийся в холмик обгоревшей пластмассы. Уиш расстегнул пояс и осторожно снял его. С обратной стороны полурасплавившегося диска крепилась полая игла длиной в полдюйма на короткой пружине.

Вдруг в коридоре послышались шаги, и ласковый голос произнес в замочную скважину:

Сефф вынул из кармана длинную черную металлическую коробочку и поставил на стол.

– Открывай, дочка, это я.

— Недурно, — сказал он. — Подобная демонстрация является важным фактором в укреплении паранойи нашего юного друга, не так ли?

На всякий случай я помедлила. Меня терзало подозрение, что Макаровна вернулась не по доброй воле, за ее спиной стоит неумолимая, грозная мать, она только и ждет, когда я выйду из своего укрытия.

– Василиса! – снова окликнула старуха. – Чего ты там? Живая? – В ее голосе слышалась тревога.

— Так-то оно так, — сказал Боукер, вытирая рукой лоб, — но не дай Бог передатчик забарахлил бы, когда вы нажали на кнопку. Или, чего доброго, устройство на поясе не сработало бы. Никакой вспышки магния, никакого введения цианистого калия. Что тогда?

– Живая, – выдохнула я в дверную щелку. – А… ты одна?

– Одна, одна, – мягко проговорила Макаровна, – не бойся, пусти меня.

— Мои инструменты отличаются абсолютной надежностью, доктор Боукер, — заметил Сефф. Он начал открывать конверты из стопки. — Но даже если бы произошло нечто в этом роде, вам пришлось бы придумать убедительное объяснение для Люцифера. Будьте добры, помогите мне с конвертами.

Я отодвинула щеколду. Старуха стояла передо мной и силилась улыбнуться. Получалось это у нее с трудом – правая щека и глаз Макаровны распухли и были ярко-багрового цвета.

Джек Уиш осторожно положил пояс на край стола.

Я поискала глазами у нее за спиной. Старуха поймала мой взгляд и утешительно произнесла:

— Оставляю вам игрушку, Сефф. Нет, вы мне только скажите: что это за чертов фрукт Люцифер? Как можно быть таким механическим болваном, ума не приложу.

– Говорю же, не бойся. Спит она. Была у меня заначка, так я ей того… снесла, чтоб, значит, утихомирилась. Чего ж… не пропадать же тебе, девонька. – Она протянула корявую старческую руку и погладила мои волосы.

Тут только я поняла, что старуха, пытаясь образумить мать, не просто прижимала руки к груди, а прятала за пазухой вожделенную поллитровку.

— Попросите досточтимого доктора Боукера, чтобы он растолковал это вам в следующий раз, — сказал Сефф, и на его лице появилась улыбка, обнажившая неровный ряд зубов. Впрочем, никакого юмора или веселья в глазах Сеффа не было и в помине. — Будьте так любезны, мистер Уиш, убрать отсюда труп, — добавил он.

Макаровна зашла в комнату, и мы на всякий случай заперлись вновь. Старуха хотела было накормить меня холодной вареной картошкой, оставшейся у нее с ужина, но я не могла есть. Голова моя клонилась, в глазах, как давеча, плавала муторная зелень.

Джек Уиш промолчал. Он открыл дверь, потом поднял тело Ларсена и унес его на своих могучих руках.

Ко всему прочему начался отвратительный, выматывающий душу озноб. Макаровна потрогала мой лоб, покачала головой и, ни слова не говоря, принялась вытаскивать из-за шкафа потрепанную раскладушку.

Боукер закрыл за ним дверь и вернулся к столу. У каждого конверта на внутреннем клапане имелся порядковый номер. По содержимому они несколько отличались друг от друга. В одном лежал локон, в другом — листок бумаги, а на нем несколько написанных от руки слов, в третьем — фотография. В некоторых было несколько предметов сразу.

Сверив номера с журналом, Сефф записал семнадцать фамилий с указанием национальности, профессии и рода занятий.

Через полчаса я уже лежала на боку, поджав под себя ноги, укрытая теплым цветастым стеганым одеялом, но все равно было холодно. Тупо ныла спина, будто туда засунули гвоздь, в ушах мерно и громко звенело.

— Вы поручите Регине выслать всем семнадцати предупреждения? — осведомился Боукер.

В углу Макаровна, так и не решившись выйти на кухню, кипятила на плитке чайник.

Сефф ответил не сразу. Он что-то проверял по другому журналу. Наконец он сказал:

— Нет, только шестнадцати. Семнадцатый — аргентинец, который, согласно вашему прогнозу, доктор Боукер, готов заплатить сумму, которую мы потребуем. Вы оцениваете шансы на успех в семьдесят процентов. — Сефф провел рукой по своим словно приклеенным прядям. — Наш имидж пострадает, если клиент заплатит, а потом все равно умрет.

Всю ночь я пробыла в полубреду, постоянно вскидываясь на раскладушке, вскрикивая и пытаясь сбросить у себя со лба прохладную ладонь Макаровны.

— Значит, шестнадцать, — сказал Боукер. — Что ж, если у Люцифера точность предсказаний превысит восемьдесят процентов, нам понадобится убить лишь троих.

Утром в дверь постучали.

— Вполне разумное количество для мистера Уиша, — кивнул Сефф и закрыл оба журнала. — Но если Люцифер точен на семьдесят пять процентов, то придется убивать четверых. А это гораздо хуже. Подумайте над этим, доктор Боукер. — Он встал из-за стола со словами: — Я попрошу Регину приготовить наши обычные списки для рассылки правительственным организациям и частным лицам, как только мы выберем из досье нужные кандидатуры.

– Эй, Васька, выходи!

Боукер, помявшись, спросил:

Услышав голос матери, я сжалась в комок и притаилась под одеялом. Мне хотелось стать невидимой или вообще исчезнуть. Я скороговоркой произнесла про себя молитву, которой выучила меня набожная Макаровна, но та не помогла: мое тело по-прежнему оставалось на раскладушке, и я отчетливо видела свои тощие руки и ноги, спрятанные под одеялом.

— Когда мы переберемся на новую базу? Мы ведь уже провели тут восемь месяцев…

– Эй! – громче повторила мать. – Оглохла, что ли? Или дрейфишь? – Она хрипло рассмеялась и произнесла чуть мягче: – Не боись, я тебя прощаю. Но помни, это в последний раз. Сегодня вернешься ни с чем – дух вышибу, даже не сомневайся.

— В конце месяца, — сказал Сефф.

Макаровна тяжело вздохнула, сосредоточенно разглядывая в зеркале фиолетовый кровоподтек.

— Вы нашли кое-что подходящее? — поднял на него глаза Боукер.

– Иди, что ли, детка, – не оборачиваясь, сквозь зубы, выдавила она, – чем раньше, тем оно и лучше. Все одно придется выходить. Ты все горишь али прошло?

— Да, отличное место. Причем опять на суше. Мне очень не нравилось жить на корабле. Да, место удачное во всех отношениях. Я убедился в этом после моей последней поездки в Макао. А вам пора начать готовить Люцифера к тому, что у него вдруг возникнет неодолимое желание в самое ближайшее время перебраться в другую часть своего обширного царства.

— Хорошо. — Боукер был рад, что разговор перешел с проблемы точности Люцифера на другие материи. Открылась дверь, и вошел Джек Уиш.

Я пожала плечами и спустила ноги на домотканый пестрый половичок. Озноб, кажется, прошел, а вот спина болела еще сильней, чем накануне. Даже показалось, что я не смогу встать.

— Я приготовил Ларсена, — сказал он. — Слушайте, Люцифер меня только что вызвал. Он сказал, что хочет как-нибудь поразвлечься.

Однако мать продолжала настойчиво призывать меня из-за двери. Повинуясь ее зычному суровому голосу, я поднялась с раскладушки и нацепила на себя нехитрую одежку.

Сефф похрустел пальцами, и на его бледном лице появились признаки редко посещавшего его возбуждения.

Старуха молча протянула мне сморщенное зеленое яблоко. Я тут же почувствовала спазм в желудке и отрицательно замотала головой.

— Мы закончим наши рутинные дела потом, — сказал он. — Передайте Люциферу, мистер Уиш, что мы в самое ближайшее время займемся его досугом. Я вызову Регину.

– Не будешь? – Макаровна понимающе кивнула. – Ну как знаешь. – Она подумала немного и прибавила, без особой, впрочем, уверенности: – Сбежать бы тебе, девка. Да куды сбежишь-то? Кругом одни выродки да злодеи лютые, попадешь к ним в руки, пожалеешь, что на свет появилась.

В хорошо меблированной спальне на одной из составленных вместе кроватей лежала женщина лет пятидесяти с седеющими волосами, собранными в старомодный пучок. Лицо ее было худым и хрупким, кожа очень бледной. На ней было цветастое платье с длинным рукавом и фильдекосовые чулки. Рядом с женщиной валялась большая потертая сумка.

Женщина дремала, но как только Сефф коснулся ее плеча рукой, открыла глаза.

Я знала, что она права. Как-то я уже пробовала уйти из дому, ночевала на вокзале и продержалась два дня. Там, в зале ожидания, где я устраивалась на ночлег, существовала своя мафия таких же беспризорных детишек. Они были сплошь зубастые, искушенные, опасно сплоченные между собой. Условием, благодаря которому можно было стать своим в этой волчьей стае, являлось все то же попрошайничество. Требовалось собирать милостыню на определенном, закрепленном за тобой участке и сдавать ее в общак, пахану. Наказания за неповиновение и проступки были ничуть не менее жестокими, чем у матери.

— Люцифер требует развлечений, моя дорогая, — тихо произнес он.

Бледные губы и блеклые глаза отозвались на это робкой улыбкой. В голосе Регины отчетливо послышались вибрации светской дамы, когда она воскликнула:

Я поняла, что меняю шило на мыло, с той лишь разницей, что на вокзале не было доброй, ласковой Макаровны. Зато там имелся неприятный, неопределенного возраста дядечка с масляными глазками и крючковатым носом. Он подошел в первый же день, едва я, отыскав в зале ожидания свободное кресло, уселась, наклонился к самому моему лицу и начал шептать отвратительные, тошнотворные гадости, из которых я почти ничего не поняла, но меня сразу охватил леденящий ужас.

— Какая прелесть, Сеффи. Я сейчас же иду. Только вот надену туфли.

Жалюзи в комнате были опущены, отчего в ней установился полумрак. Люцифер успел надеть темные брюки. Он сидел, откинувшись в кресле. Чуть сзади и сбоку на длинном диване расположились Боукер и Джек Уиш.

Короче, я вернулась домой и больше о бегстве не помышляла. Не хотела я и в детдом – братишки в те редкие минуты, когда мать выбиралась навестить их и прихватывала меня с собой, рассказывали всякие страсти про тамошние порядки.

На другом конце комнаты был оборудован кукольный театр. Сефф и его жена исчезли за черным занавесом, покрывавшим каркас просцениума. Маленький красный занавес сцены был задернут.

Послышалась тихая музыка. Красный занавес открылся, и сцена осветилась. Задник изображал старинное здание в лесу. Из сводчатого входа тянулась вереница монахинь. Тихую музыку заглушили удары колокола, после чего всем стало ясно, что там изображен монастырь.

Одним словом, никакого особого выбора у меня не было, точно как в сказке: направо пойдешь – коня потеряешь, налево пойдешь – смерть свою найдешь…

Из-за кулис появились две монахини. Они семенили, чуть склонив головы в медитации. Музыка сделалась тише, и монахини начали петь. Боукер не уставал восхищаться тому, как ловко чета Сеффов манипулировала своими голосами, когда они устраивали эти кукольные представления. Металлические интонации Сеффа исчезали, он мог изображать высокий, но звучный женский голос или, напротив, мужской бас, который никогда не слышался в его нормальной повседневной речи. Регина тоже обладала весьма обширным диапазоном, и подчас Боукер не мог угадать, кто именно из них пел.

Затем на сцене появился молодой негр в потрепанных рубашке и штанах. Он ничего не говорил, но начал танцевать весьма чувственный танец, извиваясь между монахинь, изрядно шокированных его поведением. Боукер внимательно смотрел на сцену, прежде чем смог понять, которая из монахинь оказалась на время зафиксированной на перекладине, предоставляя возможность Регине и Сеффу заняться двумя деревянными регуляторами, к которым было прикреплено десять ниток, приводивших в движение негра.

Макаровна больше ничего не говорила, положив яблоко на комод, она осторожно прикладывала к синяку мокрое полотенце.

Большинство кукловодов манипулировали семью нитками, но Сеффы были подлинными мастерами своего дела. Зрители быстро забывали о том, что перед ними марионетки. Куклы оживали на глазах. Конечно, многое зависело от того, как выглядели марионетки. Сефф сам вырезал их, а Регина одевала. Одни куклы были прекрасны, другие ужасны. Одни излучали добродетель, другие казались исчадиями ада, но каждая обладала индивидуальностью, которая врезалась в сознание зрителей. Но основное чудо состояло в том, что легкая перемена ракурса и способа управления в корне меняла и эту самую индивидуальность.

Я боком прошла мимо нее, отодвинула защелку и выглянула в коридор. Мать была тут как тут, умытая и даже причесанная: разноцветные клочковатые пряди спадали ей на плечи.

Возможно, все дело было в том, как кукла наклоняла голову — изменение угла превращало невинность в сладострастную непристойность. Может, дело было и в том, как вырезались профили. Так или иначе, Боукер мог лишь строить догадки: Сефф никогда не позволял ему рассматривать марионетки вблизи.

– Не уважаешь родителей, – сказала она мне беззлобно, – к тебе по-человечески, со всей душой, видишь ведь, болеем мы с отцом. Не бросили тебя, растим, в необходимом себе отказываем. А ты… – Мать безнадежно махнула рукой. От нее несло перегаром – видно, она только что приложилась к бутылке, дарованной ей Макаровной, а потому пребывала в миролюбивом настроении. – Все, Васька, заканчивай прохлаждаться, топай на заработки. И не забывай, что я тебе сказала, чуешь?

Теперь одна из монахинь оправилась от шока и смотрела на танцующего негра уже не с негодованием, а с какой-то завороженностью, словно ее загипнотизировали. Вторая монахиня приблизилась к подруге и стала умоляюще дергать ее за рукав, но та не обращала на ее призывы никакого внимания.

Продолжая танцевать, негр запел песню. По мелодии это был спиричуэл, но слова отличались явной непристойностью. Он стал дергать монахиню за одежду. Вскоре ряса, апостольник и покрывало упали. Оказалось, что монахиня, оставшаяся в белой рубашке, юна и хороша собой. Ее спутница отвернулась и, упав на колени, молитвенно сложила руки.

Я послушно кивнула. Как забыть ее обещание вышибить из меня дух!

Мать стащила с вешалки мою куртку:

– Оденься. Сегодня прохладно.

Ее нарочитая заботливость почему-то вселяла в меня еще больший страх, чем грубые окрики. Я поспешно сунула руки в рукава. Куртка была мокрой насквозь – за ночь она так и не успела высохнуть. Пальцы сразу заледенели, спину заломило с новой силой.

Я вышла из квартиры, спустилась по лестнице, распахнула дверь подъезда и остолбенела.

Теперь первая монахиня тоже начала танцевать. Сначала медленно, затем в ритме движений негра, после чего они удалились за кулисы. Коленопреклоненная фигура горестно покачивалась, переживая случившееся, потом застыла в молитвенной позе.

Матушки! Оказывается, ночью выпал снег. И мороз будь здоров – нос и щеки будто огнем обожгло, в рукава и за шиворот рванулся ледяной ветер. Надо же, за каких-то несколько часов так изменилась погода!

Поначалу нежданная стужа даже как-то освежила меня: звон в ушах прекратился, рассеялась рябь перед глазами, перестала трещать голова. Но это лишь поначалу.

Теперь музыка уже играла в другом темпе. На сцене снова появились негр и первая монахиня. Они танцевали с диким неистовством. На монахине уже не было рубашки, голым оказался и негр. Куклы были сделаны из какого-то эластичного материала телесно-черного и бело-розового цвета. Мужские и женские половые признаки отличались детальным правдоподобием.

Минут через десять я ясно почувствовала, что долго так не прохожу. Мокрая куртка на глазах покрывалась изморозью, ноги в легких ботинках свело до судорог, кожу на лице щипало, точно ее натерли луком.

Подгоняемая холодом и отчаянием, я стала кидаться ко всем, кого видела вокруг себя:

Танцевавшая монахиня вдруг застыла в ожидании. Негр описывал круги вокруг нее, постепенно приближаясь. Его пение принимало все более разнузданный характер. Молившаяся монахиня подняла голову и зарыдала.

– Дяденька, тетенька, сделайте милость, помогите чем сможете…

Боукер покосился на Люцифера. Тот внимательно смотрел на сцену, но в его голубых глазах блуждала меланхолия. Боукер удовлетворенно откинулся на спинку кресла. Юноше еще не наскучила его любимая постановка. Она неизменно доставляла ему огромное удовольствие. Впрочем, удовольствие тут было неверным словом, поскольку неотъемлемой частью бремени, наложенного на него его манией, было страдание. Смысл пьесы заключался в том, что в ней просто и наглядно показывалось, как зло совращало добро, как зло уверенно демонстрировало свою силу.

Никто не останавливался. Словно по заклятию недоброй волшебной палочки, они проходили мимо, бросая на меня косые, неприязненные взгляды.

Меня уже откровенно колотило, ступни ног саднило, от тяжести в позвоночнике хотелось согнуться и просто лечь на обледенелую, покрытую сухими крупинками снега землю.

Теперь черное и бело-розовое тела слились в единое целое на полу сцены. Затем негр и монахиня поднялись, разъединилась, и девица побежала. Но она не собиралась спасаться бегством. Она описывала по сцене круги, а негр бежал за ней. Она хохотала, и негр тоже смеялся. Затем она споткнулась, упала, и ее преследователь навалился на нее.

Наверное, прошло совсем немного времени, но мне казалось, что я вечно брожу так, скорчившись под колючими порывами ветра, в куртке, покрытой льдом, как глазированный сырок шоколадом, и механически, машинально повторяю одну и ту же фразу:

– Дяденька, тетенька…

Соитие продолжалось долго, тела ритмично поднимались и опускались. Но вот пыхтение негра и стоны монахини прекратились. Негр поднялся на ноги и стал медленно и томно танцевать вокруг распростертой на сцене партнерши. Музыка делалась все громче и громче.

…Она вынырнула на меня из-за угла старого кирпичного дома – в черном каракулевом пальто, красивой кожаной шляпке, кокетливо надвинутой на лоб. На локте висела изящная черная сумочка. За ней, держась за руку, семенил краснощекий сопливый пацаненок лет шести-семи, сжимая в рукавице крошечный коричневый скрипичный футляр.

Боукер мысленно представил себе невидимого сейчас Сеффа, скрытого занавесом. Сефф дергал за ниточки, и куклы послушно откалывали коленца. Но и после того, как эти жуткие марионетки будут убраны в свои ящики, а сцена разобрана, Сефф продолжит свое дело — он будет дергать за ниточки страха и алчности, пугая жизнью и смертью. И живые марионетки станут послушно выделывать коленца. Из всех этих живых кукол только Люцифер не догадывался о существовании нитей, приводивших его в движение.

Почему-то я сразу вспомнила ту милую румяную девушку со скрипкой, и мне стало уютно и спокойно.

Музыка снова стихла. Негр наклонился и коснулся рукой голой девушки. Она подняла голову. Он показал рукой на коленопреклоненную монахиню, потом выжидательно посмотрел на ее согрешившую подругу. Его голова качалась из стороны в сторону. Его охватил приступ смеха.

Конечно, все будет хорошо. Эта женщина послана мне судьбой, чтобы спасти от холода и невыносимой боли. Ее сынишка занимается музыкой, она не может быть черствой и равнодушной, пожалеет меня, откроет свою восхитительную сумочку, достанет оттуда бумажник…

Они стали подкрадываться, словно звери, к одетой фигурке. Потом набросились на нее, уложили на пол. Деревянные ручки, снабженные невидимыми крючочками, стали сдирать с нее одежду.

– Тетенька! – Я постаралась вложить в это обращение как можно больше обаяния и нежности, но голос предательски задрожал и сорвался: – Пожалуйста, помогите!

Монахиня жалобно кричала.

Не знаю, почему я отступила от шаблона – может быть, в ту минуту я просила не милостыню, а молила пощады себе, готовая броситься на колени перед незнакомкой, целовать ее руки в черных кожаных перчатках и даже ноги в не менее прекрасных кожаных сапожках.

За черным занавесом на низком помосте стояли Сефф и Регина. Положив локти на поручень на уровне пояса, они ловко работали пальцами, перебирая нитки. Их лица были сосредоточены. Они были довольны. С их губ слетали слова и звуки, соответствовавшие тому, что происходило внизу, на сцене.

Она казалась мне доброй феей, от нее вкусно и сладко пахло духами и мандаринами, а мальчонка под ее боком был похож на пухлого ангела.

Женщина остановилась. Густо подведенные глаза слегка прищурились, красные губки сложились бантиком.

– Чего тебе, девочка?

У нее был чудесный мелодичный и звонкий голос. Вот такой бы моей матери! И еще чистую розовую кожу, без единой морщинки, ровную и шелковистую, как атласная ткань.