Впрочем, самая главная идея Н. А. Морозова не была воспринята всерьез. Потому что самой главной идеей Н. А. Морозова было: история началась совсем недавно! Не было никакой античности. И Древнего Рима никогда не было. Рим — это та же самая Византия. А Византия — это и есть Древний Египет; пирамиды построены в V веке по Рождеству Христову, а фараон Хуфу — один из византийских императоров.

Николай Александрович пришел к этому выводу уже знакомым способом: сравнил время правления византийских императоров, римских принцепсов, египетских фараонов и, конечно же, нашел очень много похожего!

Кроме того, он нашел множество похожих войн, похожих дворцовых переворотов и тайных акций, напоминающих другие.

Был сделан вывод: не существовало стран Древнего Востока, классической Греции, Рима, Византии. Существовала одна огромная империя (узнаете Фоменко?), императоров которой в разных местах называли по-разному и хроники которой в разных местах вели на разных языках: древнеегипетскими иероглифами в одном месте, по-латыни — в другом, по-гречески — в третьем.

Что же до античности, вообще всего, что было до Возрождения, — до XIV–XVI веков, то все это в эпоху Возрождения и выдумали: чтобы было что возрождать! По мнению Н. А. Морозова, все источники Рима и Греции были написаны в XIV–XVI веках и представляют собой совершенно нахальный подлог.

Идеи Н. А. Морозова научный мир принял, мягко говоря, кисло, и их стали быстро забывать. Фоменко с Носовским реанимировали уже полузабытую и никому не нужную идею. Зачем? Тут могут быть разные объяснения: от обычнейшего невежества до желания заработать на издании скандальных книг. Заработать не только деньги, но и то, что может быть дороже денег: славу, известность. Но кто бы знал, если бы не скандальные книги, не только кандидата математических наук Фоменко, но даже члена-корреспондента Академии наук Носовского?

У безумных идей всегда заводятся последователи. Фанатики идеи — это, конечно, капля в море по сравнению с массой исповедующих простенькое «почему бы и нет?». Большинство фанатиков, конечно же, люди шумные, но малоперспективные: толку от них очень мало даже для самых-самых «своих».

Но вот если появляются последователи-пропагандисты, это очень хорошо для безумной идеи! Если есть те, кто невероятно загорелся идеей, и притом что-то значащие сами по себе. Те, для кого безумная идея — способ заявить что-то свое, сделать какую-то свою политику.

И такой человек появился! Красноярский писатель Александр Александрович Бушков, «король русского детектива», стал активно пропагандировать Носовского и Фоменко. Его книга «Россия, которой не было» [46], вообще-то, видится отрадным явлением в море затопившего Россию окололитературного и околоисторического бреда (примеры я уже приводил). Она и достаточно корректна в большинстве случаев, и весьма, весьма информативна.

Книга понравилась мне и «разоблачением мифов» — хотя с точки зрения ученого, строго говоря, подвергаются анализу никакие не «исторические мифы», а утвердившиеся в обществе дикие, предельно далекие от истины представления. Некоторые из них — «просто» невинный плод невежества. Той самой простоты, что много хуже воровства. А большая часть возникла не случайно и не стихийно: эти представления есть плод сознательной подтасовки фактов, трактовки документов в угоду надуманной схеме, подчинения истории политической злобе дня. Взять хотя бы превращение одного из самых бездарных и самых страшных монархов (Петра I) в главного российского просветителя и чуть ли не спасителя Отечества… Или удивительная история Ивана Сусанина — случайной жертвы разбойников, превращенной в национального героя.

Понравилось и стремление Александра Александровича взять на себя труд выступать в роли просветителя соотечественников.

Даже пытаясь выступать в роли создателя собственной модели, А. А. Бушков чаще всего убедителен. Имеет полное право на существование и идея первоначального Крещения Руси по «латинскому» обряду; и модель, согласно которой Восточную Европу, включая Северный Кавказ и степи, населяли родственные племена. Часть их, возможно, была тюркизирована во времена Каганата. Гипотеза А. А. Бушкова о том, кто такие хазары, — просто красива. Причем гораздо красивее завиральных идей Л. Н. Гумилева про Хазарию, коварно захваченную злыми иудеями.

И я охотно дал согласие написать послесловие к «России, которой не было»… Но вот тут мне придется сделать одну немаловажную оговорку. Дело в том, что мое «послесловие» состояло из двух частей. Первая — сугубо хвалебная. Вторая — сугубо отрицательная. Все, с чем я был категорически не согласен, я пронумеровал и последовательно перечислил по пунктам. Ну, и было сказано на словах: мол, если исправляешь то, о чем идет речь в пункте, то и не печатай пункт, в котором наводится критика.

Ну-с, а Александр Александрович поступил предельно просто: полностью опубликовал положительную часть рецензии, а отрицательную так же полностью выкинул. При этом Александр Александрович НИЧЕГО не изменил в своей книге. Вообще ничего. Ни одно из моих замечаний не было учтено вообще никак.

Среди оставшегося «неизмененным» есть и мелочи — вроде того, что кыргызы енисейские никак не платили дань маньчжурам! В годы своего могущества Кыргызский каганат (XI–XIII вв.) был одним из могущественнейших государств Центральной Азии. Дань джунгарам платили хакасские племена много позже, в XV–XVII веках, когда никакого Кыргызского каганата не было и в помине, а на его руинах обитали деградировавшие остатки прежнего населения. Современная хакасская интеллигенция Чингисхана ненавидит — за разорение Кыргызского каганата в XIII веке, за то, что нашествие монголов прервало развитие цивилизации в Хакасии и отбросило хакасов на века.

То есть мне обидно и то, что моя подпись — под огрехами даже такого масштаба. Вдруг читатель сочтет, что я не знаю этих элементарных вещей.

Но в «России, которой не было» встречаются грехи и посерьезнее. Боюсь, что потуги любой ценой доказать — не было никаких монголов, события XIII века сводятся к вражде Северо-Восточной Руси с Южной и с Западной Русью, не особенно состоятельны. Не буду отрицать хорошо известного, но до последних лет скрываемого или полускрываемого — действительно, история шла совсем по-разному в разных регионах Руси. На Северо-Востоке, Юге и Северо-Западе формировались разные типы общества. Противостояние Московии и остальной Руси было таким жестким, что еще в XV–XVI веках литовская дипломатия отказывалась признавать московских царей (ханов? каганов?) князьями всех русских. Лишь часть русских была «московитами». Для западных же русских, вполне возможно, русские их Московии, верные пособники татар, могли сами восприниматься как татары. Здесь А. А. Бушков глубоко прав, и спасибо ему за все собранные материалы.

Но вот в целом попытки реанимировать убогую гипотезу Морозова — Носовского — Фоменко выглядят жалко, и принимать их всерьез невозможно. И как Вы понимаете, читатель, под этой частью эпистолярного наследия А. А. Бушкова я не готов подписаться.

Особенно удивляет пиетет А. А. Бушкова к Н. А. Морозову. Во многих книгах Александр Александрович считает своим долгом всячески клеймить позором «интеллигенцию» с ее невежеством, идеологичностью, неумением серьезно трудиться. Но ведь Морозов — как раз типичный интеллигент! Не имеющий систематического образования, нахватавшийся поверхностных знаний в разных областях, строящий смехотворные умозрительные схемы по великому невежеству своему.

Прочитав мое послесловие к «Руси, которой не было», московские коллеги сделали мне два соболезнующих и по нашему времени дорогих телефонных звонка.

— Как ты в такое вляпался?!

Приходилось подробно объяснять, как дело было.

— Ну ясно… — облегченно вздыхал коллега, убедившись, что я вляпаться — вляпался, но все-таки не свихнулся. — Бушков действует, как герои его романов… Это он что, у них учится?

Не берусь отвечать на последний вопрос — кто у кого учится, не знаю. Но, во всяком случае, историю своего участия в пропаганде фоменкизма-носовскизма я честно изложил.

Почему это все неправда

Ну, во-первых, потому, что во всех русских летописях есть выдержки из «Повести временных лет». Вовсе не только в Ипатьевской и Лаврентьевской летописях. «Повесть временных лет» вовсе не стала известна в результате некоего внезапного открытия. Она была известна всему образованному русскому обществу со Средневековья. Я уже обращал внимание читателя на то, что все русские летописи во всех землях и городах начинаются или с Сотворения мира, и тогда включают в себя «Повесть временных лет», или прямо начинаются с «Повести…».

Если считать все славянские летописи подделками, созданными по заданию Романовых, то у меня возникает одно лишь смиренное замечание: это надо же, какой масштаб должна иметь работа по подтасовке летописей! И в кабинет польского чиновника Быховца, и в скромную украинскую Диканьку, и в городские архивы Витебска и Смоленска прокрались коварные агенты Романовых. Если учесть, что украинские летописи писались и в XVIII веке, я позволю себе восхититься еще одним: как же долго действовала программа замены «правильных» летописей на «неправильные», подтасованные! И через сто лет после воцарения династии действует программа: как написали новую летопись, сразу же ее подменить! Куда там «жидомасонскому мировому правительству»!..

Если же исходить из подлинности летописей, то приходится признать: «Повесть временных лет» прекрасно знали и считали подлинной во всех концах необъятного славянского мира. И использовали везде, где считали свое княжество, свою землю частью Руси. И это заставляет принимать Нестора-летописца всерьез.

Кстати, таким же образом получается и с «Русской правдой». Почему-то и в летописных сводах, и в юридических документах (вплоть до «Литовских статутов», о которых речь еще пойдет впереди) есть отсылки к «Русской правде», причем четко различается «Правда Ярослава» и «Правда Ярославичей». Если следовать логике моих не очень грамотных «оппонентов», то и «Русская правда», «Правда Ярослава», должна быть составлена то ли Калитой, то ли его близкими родственниками в XIV веке.

Но ведь на Западе Руси ни Иван Калита, ни его братья не были, выражаясь мягко, очень популярными людьми. Об этом, впрочем, как раз подробно пишут и Фоменко с Носовским, и особенно подробно — А. Бушков. Неужели юридический кодекс, придуманный в Восточной Руси, мог бы лечь в основу юриспруденции Западной?! Не говоря уже о примитивности этого кодекса. В XIV веке «Русская правда» могла стать основой для дальнейшей разработки права, но вот заимствовать такой кодекс из другого государства не было никакой необходимости.

Во-вторых, все летописные сведения проверяются по другим летописям. Источники разных племен и народов свидетельствуют об одном и том же и указывают на один и тот же возраст событий.

Упоминания славян и славянских городов Куявии, Артании и Славии известны из арабских летописей, из сочинений путешественников VIII–IX веков. Ну ладно, агенты Романовых и туда, в арабский мир, пробрались, уничтожили «правильные» летописи и коварно подбросили «неправильные».

Но о событиях в Киевской Руси пишут и польские, и венгерские, и скандинавские летописи IX, X, XI веков.

В «Песне о Нибелунгах» упоминается «киевская земля», Land zu Kiewen. Слово «Русь» неоднократно появляется во французских романах и поэмах XII–XIII веков.

Аахенские анналы писались в VIII–IX веках, в эпоху Карла Великого, и велись на отменном верхненемецком языке. В этих анналах есть запись под 800 годом о том, что в Аахене появились какие-то незнакомые люди, называющие себя «славянами» и «русью». Эти рослые, сильные люди, заросшие бородами, охотно рассказали, что живут они в городе Киеве, принадлежат к племени полян, платят дань хазарам, а их владыка называется «каган».

Рассказав сказочку про то, как деятели эпохи Возрождения писали за античных людей все их книги, Н. А. Морозов позабыл придумать — кто сочинил скандинавскую руническую письменность? И кто, а главное, зачем сочинил аахенские архивы? В том числе и совершенно необязательную запись о появлении в Аахене киевских славян?

А Фоменко с Носовским запамятовали рассказать, как агенты Романовых подменяли документы в польских и венгерских архивах. Образованные они были, эти агенты, столь блестяще владевшие и труднейшим венгерским языком!

А главное, все написанное везде, от Скандинавии до Багдада, очень уж дополняет друг друга, очень уж ложится в некую единую концепцию.

Не хочу создавать у читателя впечатления, что все так уж и совершенно понятно в этих древних сообщениях, и так уж все однозначно. Попадаются и совершенно фантастические, просто малопонятные сведения. Например, ибн-Фадлан, арабский путешественник VIII века, весьма подробно описывает «огромного, грузного зверя», живущего в южнорусских степях. По описанию этот зверь очень похож на шерстистого носорога. О существовании в историческое время этого зверя ледниковой эпохи нет никаких других сведений, кроме подробного, очень точного описания ибн-Фадлана. Но что делать с самим описанием, к какой категории исторических сведений его отнести — не знаю, не знаю…

Или вот все те же арабские путешественники так же подробно, очень точно описывают «дивов» — огромных обезьян, живущих в стране русов на деревьях. Подробно описывается, как русы находят «дивов» по издаваемому ими пронзительному свисту (Соловей-разбойник?), ловят сетями и приручают. Во время сражений с половцами, по данным арабов, русы использовали таких «дивов»: «дивы» дрались огромными дубинками и некоторые были так страшны, что приходилось держать их на цепи.

Оставляю это сообщение без комментариев, просто как пример — не все нам так уж понятно, однозначно, так уж ложится в официальные версии.

В-третьих, источники по истории Киевской Руси находят и много позже воцарения Романовых. Например, «Слово о полку Игореве» найдено только в 1792 году. Есть много свидетельств того, что «Слово» хорошо знали на Руси в XIV–XVI веках. В 1307 году писец Пантелеймонова монастыря переписывал «Апостола» и выразил возмущение междоусобицами князей цитатой из «Слова».

По некоторым данным, в XV веке списки «Слова» имелись в Москве, Пскове и в Белозерском монастыре.

Князь А. М. Курбский тоже знал текст «Слова» и размышлял о местоположении речки Каялы.

Но тот список «Слова», который А. М. Мусин-Пушкин нашел в Ярославле и опубликовал в 1800 году, список XVI века, найден только в 1792 году. Как же его просмотрели агенты Романовых?!

С берестяными грамотами Новгорода получилось еще интереснее: об их существовании мир узнал только в 1950 году. С тех пор каждый археологический сезон в Новгороде приносил новые и новые открытия берестяных грамот.

По этому поводу можно сделать три предположения, два из них в духе Фоменко:

1. Агенты Романовых нашпиговали культурный слой Новгорода берестяными грамотами.

Правда, при этом не очень понятно, как археологи XIX–XX веков ухитрились просмотреть «перекоп» — следы того, что в культурном слое кто-то копался. Различать перекоп от «стерильного», нетронутого веками слоя археологов учат еще после I (первого) курса, во время археологической практики.

Как видно, с археологами тоже здесь что-то нечисто, и потому приходится плавно перейти ко второму предположению.

2. Все археологи, филологи, лингвисты, историки, которые занимались этими грамотами, — агенты Романовых, и это они специально делали письмена на бересте. Так сказать, утверждали право на престол уже не существующей династии.

Правда, в этих сильных, глубоко продуманных и достоверных версиях отсутствует один небольшой, но очень интересный штришок: и сам факт находок берестяных грамот, и их содержание «работают» только против убогой идейки Носовского и Фоменко. Что же они маху-то дали, агенты? Или, может, кто-то их перекупил?

Могу посоветовать Фоменко — Носовскому — Бушкову написать еще один исторический триллер, в котором агенты тибетских боддисатв, жидомасонов и космических пришельцев будут перекупать агентов Романовых, устраивая на фоне древнерусских городов перестрелки из блайзеров, гейзеров, арбалетов, пулеметов и наганов.

Ах да! Есть еще версия.

Перестать заниматься чепухой и изучать исторические источники, в том числе и берестяные грамоты, профессионально — то есть с учетом обстоятельств находки и характера документа. И признавать подлинными, если документ этого заслуживает.

В-четвертых, существуют ведь данные не только исторических источников. Есть, например, археологические данные о том, что в VII–X веках на Руси существовало двенадцать общностей… не знаю, как назвать их точнее. Ведь археологические данные не позволяют говорить, что это именно племена. Но общности есть, их именно двенадцать, и занимают они именно те места, о которых говорил Нестор.

С одним из племен, тиверцами, получилось вообще интересно. Нестор писал о них, что тиверцы «сидяху по Днестре».

Долгое время Нестора понимали весьма буквально: «на Днестре» — значит, непосредственно на берегах реки. Несколько поколений археологов пытались искать тиверцев на берегах Днестра. Не найдя племени, ученые начали вообще сомневаться в существовании тиверцев и стали склоняться к мнению, что Нестор, всегда вроде бы точный, «все придумал». Возникли даже не лишенные остроумия догадки — почему, для чего Нестор мог придумать тиверцев? Может быть, вопреки претензиям Византии на эту землю? Или чтобы племен оказалось ровно 12, священное число? Или перепутал славян с людьми совсем другой культуры?

Только в конце 1940-х годов молодой московский ученый Г. Б. Федоров сделал вполне безумное предположение: а что, если Нестор имел в виду, что тиверцы «сидяху» не по самому берегу Днестра, а на его притоках? Берега Днестра везде высокие, слой почвы нетолстый, много выходов камня-известняка. Редкие села лежат на высоких берегах, далеко от воды. Неудобно и брать воду, и для земледельческого хозяйства. А на притоках было удобно жить для земледельцев.

Преодолев огромное сопротивление почтенных мэтров («разве вы не знаете, что тиверцев найти нельзя?!», «многие их искали…», «бесперспективное занятие; займитесь чем-нибудь другим»), Георгий Борисович получил, наконец, право произвести археологическую разведку. Не сумей он получить результат за этот месяц, вся научная карьера Г. Б. Федорова могла бы пойти прахом. Но все дело-то в том, что тиверцев он как раз и нашел…

Получается, что сообщаемые Нестором сведения подтверждаются, и подтверждаются так, что лучшего нельзя и ожидать. Вероятно, и в остальных случаях на Нестора имеет смысл полагаться, не выясняя — а почему он придумал то или иное?

Отмечу еще огромное количество находок IX–XIII веков, происходящих из Западной Европы; это и мечи, и украшения, и монеты-динарии. Монеты, кстати, очень хорошо датируются.

В-пятых, раскопки во многих русских городах выявили слой монгольского нашествия. Конечно, сам по себе «след набега, след пожара» доказывает только то, что город брали штурмом, и не более того. Да только вот в некоторых городах места, где шел самый отчаянный бой, где «лежал живой на мертвом и мертвый на живом», не были расчищены и убраны.

Например, древняя Рязань находилась в 12 километрах от современной; называя вещи своими именами, после нашествия русские люди просто отстроили другой город, в другом месте и дали ему прежнее название.

В Киеве и в Любече город отстраивали поверх слоя погрома и пожара: просто разровняли все, что можно, и стали строить город поверху.

Что тут поделаешь! «След набега, след пожара» открывает не очень приятные зрелища. То есть, может быть, Бушкову с его культом империй, войны, физической силы и прочими пережитками младшего подросткового возраста это зрелище и понравилось бы. Большинству же людей оно категорически неприятно. Слой заполняют обугленные обломки бревен, костяки множества порубленных саблями, проткнутых копьями и стрелами людей. По положению скелетов видно, что многие пытались выбраться из завала еще живых и уже мертвых, когда рухнули горящие дома, погребая под собой людей.

Так вот, часть погибших — рослые европеоиды, вооруженные прямыми мечами, типично русскими щитами, в столь же типичных панцирях и кольчугах. А другая часть — смесь европеоидов, людей с легкой монголоидностью и даже выраженных монголоидов. И эти люди вооружены кривыми саблями, щиты у них маленькие круглые, типичные для верховых, а панцири типичны для Центральной Азии.

Есть и страшноватенькая находка в Киеве, часть слоя гибели города — полуземлянка гончара, в одной половине которой располагалась мастерская, в другой, отделенной печкой, — жилая часть.

У входа в землянку лежат двое: среднего роста человек с легкой монголоидностью, в типичном для степняков шлеме, с кривой саблей. И рослый, без панциря, с топором. На полу мастерской — скелет молодой женщины, в позе распятой; в руки скелета вогнаны два кинжала, лезвия которых уходят глубоко в земляной пол. А на печке, в другой «комнате», — скелетики детей четырех и пяти лет.

Если Фоменко, Носовский и Бушков не в состоянии объяснить находку, я, кажется, берусь это сделать. Монголы (те самые, несуществующие) ворвались в жилище гончара, убили хозяина. Пока вымышленные монголы убивали их отца и насиловали мать, дети забрались на печку. А когда рухнула горящая кровля дома, монголы выбежали из дома так поспешно, что не успели его ограбить и не успели унести своего убитого.

Комментировать нужно?

В-шестых, прекрасным аргументом против Морозова — Фоменко — Носовского — Бушкова стали раскопки Древнего Новгорода. Раскопки в Новгороде, помимо всего прочего, позволили создать два новых и очень точных метода датирования. Один — по слоям уличной замостки. Каждые сорок лет положенные на коровьи челюсти дубовые плахи зарастали грязью — и приходилось укладывать новые слои. Между слоями замостки находят и монеты, и яркие, датирующие вещи, и берестяные грамоты с датировками.

Кроме того, известен слой, который можно датировать едва ли не до года. До завоевания Новгорода Иваном III здесь строили из местного белого камня. После завоевания города московитами строительство из белого камня запретили, и строить стали строго по-московски, из красного кирпича. Еще в конце 1930-х годов была найдена эта граница вольности новгородской.

Так что точнейшее датирование слоев городской застройки в Новгороде — дело совершенно обычное. Дошло до того, что один мой знакомый, научный сотрудник Эрмитажа, стал датировать время написания фрески, исходя из формы изображенных на этой фреске замков. На фреске изображен Христос, крушащий запоры ада. И эти запоры, естественно, художник изобразил такими, какие видел и знал: замки его времени. А замки, найденные в Новгороде при раскопках, имеют точнейшие даты благодаря слоям уличной замостки. Возраст находок каждого слоя можно определить с точностью до 10–20 лет.

Так вот, самые ранние слои замостки в Новгороде датируются X веком. И признать фальсификацией приходится не традиционную хронологию, а как раз выдумки фоменок и носовских — ведь каждый слой перекрывается всей толщей позднейших…

Впрочем, тут тоже вопрос к «оппонентам» — они что, никогда не слыхали не только про Ярославово дворище, но и про раскопки на Неревском конце Новгорода? Как говорит один мой нерадивый ученик: «У всех бывает, не у всех проходит».

Второй созданный в Новгороде метод датирования — дендрохронологический. Дело в том, что сочетание холодных и теплых годов совершенно уникально. Никогда не бывает повторения именно таких оттепелей, заморозков, сроков наступления холодов, таких сочетаний холодного и теплого периодов. Рисунок годовых колец любого дерева, когда каждое кольцо «шире на 30 %» или «вдвое уже» предшествующего, совершенно уникален — как, прошу прощения за банальность, отпечатки пальцев человека.

Значит, можно построить шкалу изменения толщины этих срезов по годам; шкалу настолько древнюю, для какой только хватит материала. И можно определить, в какой из годов этой шкалы было срублено конкретное дерево, найденное при раскопках.

Вторая проблема в том, чтобы точно знать, на какой год приходится хотя бы одно кольцо — и тогда можно определить точную дату рубки дерева. Первые образцы точного датирования были получены на деревьях, срубленных в 1920-е годы, и теперь можно получить точные даты рубки дерева для любой эпохи, лишь бы в культурных слоях находили деревянные настилы мостовых, срубы домов.

Дендрохронологический метод родился в Новгороде, и именно в нем время постройки всех мостовых определено с точностью до года. Первая мостовая Великой улицы на Софийской стороне была построена в 953 году, а первая мостовая Михайловской улицы на Торговой стороне сооружена в 974 году [47. С. 33].

Сейчас этот метод широко применяют в Северной Европе, и ученые действуют не железной линейкой и подсчетами на клочке бумаги, как в 1950-е годы, а специальными линейками, на которые нанесены десятые и сотые доли сантиметра, лупами и компьютерными программами, которые сами обрабатывают данные.

В Англии дендрохронологическая шкала доведена до Римской эпохи. Известны римские крепости, камни которых положены на бревна, срубленные в 156 году по Р.Х. А в этой крепости найдены и монеты, и «датирующие» металлические изделия…

Не исключаю, что по своей неслыханной наглости Фоменко с Носовским и по этому поводу заявят что-нибудь в духе: агенты Романовых подкинули эту римскую крепость со всеми находками.

Но если быть хоть немного серьезным, увы, Фоменко! Его «хронология» не выдерживает никакой, даже самой поверхностной, критики…

И вся так называемая теория Фоменко и Носовского «летит» как фанера над Парижем. Вместе с такой же «теорией» их учителя Н. А. Морозова и всеми россказнями их последователя А. Бушкова про Александра Невского, который и есть Бату-хан.

Вот все сказанное выше и позволяет мне утверждать: принятая хронология Руси — вполне «правильная» хронология. По крайней мере, в основных частях она верна и полагаться на нее вполне можно.

Должен также разочаровать сторонников Бушкова и Фоменко: Киевская Русь тоже была. Иван Калита — вовсе не то же самое, что и Рюрик, а его отдаленный потомок. И монгольское нашествие тоже было, жестокое и страшное. И династия русских князей не тождественна татарским ханам…

А коли так — пора начинать наш рассказ, уже не отвлекаясь на бредни, может быть и почтенного, но не очень образованного народовольца, «гроссмейстера» Коли, не умеющего ходить конем, бравых математиков, Е. Блаватской с пачкой писем от слуг-«махариш» и прочей несерьезной публики.

Глава 5

СТРАНА РОССИЯ

…Мне чудится, что Россия — колония какого-то могучего имперского духа. В самом этнониме «русский» слышится плененность, принадлежность, а не самостоятельное бытие. Китаец, турок, н. емец, жид — все они обозначены именем существительным, все суть сами по себе. Только русский — имя прилагательное. Были попытки ввести другие имена: русичи, россы, но они не привились. Народ сознавал себя русским (барским, царским, казенным, русским). Русские не владеют Россией; они принадлежат Руси… И началось это не в 1917 году, а лет на тысячу раньше. Г. Померанц
Уже лет двести историки спорят о происхождении слова «Русь». Диапазон предположений невероятно велик и включает, разумеется, прямо противоположные утверждения. Иногда утверждается даже, что название страны начинается от русых кудрей. Там, где живут русые, — там Русь.

Более серьезные гипотезы делятся на две довольно различные группы.

Согласно одним гипотезам, Русь и славяне — изначально совсем не одно и то же. Русь — это германское племя, завоевавшее часть славянских земель. Или слово «Русь» считают более поздним и выводят его из названия германского народа-завоевателя. Росомоны, россы или россохи…

Ни для кого не тайна, что варяжские, скандинавские княжества заложили основу государственности Древней Руси. В финском языке слово Ruotsi обозначает «швед». Что Рюрику возле Стокгольма поставили памятник — это, конечно, эмоции… но кто знает! Может быть, шведам и следует считать Рюрика дорогим сородичем и предком?

Исследователи напоминают о существовании и Reisland\'a — области в Южной Германии, и острова Рюген… Впрочем, остров Рюген — славянская Руана или Руяна века до XII; так что германцы-Русь вряд ли вышли именно отсюда.

Много раз в истории человечества случалось так, что завоеванные перенимали и язык, и обычаи завоевателей, и даже его самоназвание. Потомки тех, кого завоевали англы и саксы, стали называться англичанами, и даже гордиться этим именем. Лангедокцы и гасконцы не забыли, что они — потомки жителей особых стран, не подчиненных никому. Но и название «французы» они к себе тоже относят.

Некоторые историки всерьез считают, что нечто подобное произошло и на Руси. Имя захватчиков — росомонов, россов — стало самоназванием народа.

Есть убедительное мнение, что часть славян (справедливости ради — и не только славян, но об этом впереди) и впрямь переняла самоназвание «ядра» будущего суперэтноса. Но что это ядро было вовсе не германским.

До сих пор впадает в Днепр его правый приток — речка Рось. Протекает она через Черный лес, по названию которого названа чернолесская археологическая культура, и большинство археологов считают, что эта культура праславянская. Многие полагают, что и до чернолесской культуры в этих местах обитали славяне, и не одно тысячелетие.

Может быть, россами называлось одно из племен, входивших в племенной союз полян, и ставшее самым главным, самым сильным племенем из союза? Тем племенем, вокруг которого собирались остальные?

Если это так, то мы до сих пор называем себя так же, как славянское племя россов, обитавших на речке Рось.

Интересное предположение высказал Дмитрий Ульянов^{3}. По Ульянову, россы, русские — это «лучшие» люди. Выходцы из разных родов, ставшие вне родовой организации, и есть русь, русские.

Ульянов пишет остроумно и доказывает свои положения убедительно и красиво. Но даже если он и прав, все равно ведь непонятно — откуда взялось само слово? Может быть, как раз «лучшие» люди разных племен и родов и назывались по имени главного, самого «лучшего» племени? Так ведь и происходило во множестве других случаев. Когда Северная Франция завоевала Прованс и Лангедок, все жители этих земель, которые шли служить королю Франции, становились как бы французами. Гасконец Д\'Артаньян изображен Дюма как раз в тот момент, когда он совершает этот путь — из гасконцев во французы.

Так же развивались события и в сотне других мест, от Японии до Испании. Так могло происходить и на Руси, в бассейне Днепра.

Вне зависимости от того, кто прав и откуда пошло слово «россы», русскими стала называть себя часть славян. Вне зависимости от того, откуда пришли и с какого времени известны славяне, в I тысячелетии по Р.Х. славяне уже обитали в Центральной и Восточной Европе. А русскими стала называть себя… часть славян — точнее сказать невозможно. То ли подданные германцев-россов. То ли подданные Киево-Новгородской Руси, ядром которой стало племя рось. То ли те, кто согласился называть словом «рось», или «русь», лучших людей всех родов и племен. То ли потомки росомонов.

Но в любом случае русские, росские, русь — это часть славян. Насколько же велика эта «часть»? Как она представлена на карте?

В X–XIII веках, до монголов, это было сравнительно ясно. Русью была страна, располагавшаяся в границах Киево-Новгородской Руси. Само название «Русь», «росы», «русины» относили к себе потомки «двенадцати племен», о которых писала «Повесть временных лет». Стремясь к продвижению в Церковь своих людей, Ярослав Мудрый в 1051 году проставил в митрополиты русина Иллариона.

Позже все становится далеко не так определенно. Приходится разграничивать понятия, которые сегодня в Российской Федерации мало кто умеет разделять: понятия «страна» и «государство». И в XIV, и в XV, и в XVI веках существует страна Русь. Страна — понятие географическое и культурно-историческое. Русь была географической территорией, на которой продолжали обитать потомки «двенадцати племен», бывшие подданные киевских Великих князей.

Русь говорила на одном языке и прекрасно осознавала свое культурное единство, но в ее пределах появилось много разных государств. С разным политическим строем, с разной религией, с ориентациями на разные цивилизации и страны. Судьбы разных частей Руси неизбежно начинали расходиться.

«Руссией владеют ныне три государя, большая часть ее принадлежит великому князю московскому, вторым является великий князь литовский, третьим — король польский, сейчас владеющий как Польшей, так и Литвой», — писал Сигизмунд Герберштейн во второй половине XVI века [48. С. 59].

А. А. Манкиев в своей книге «Ядро российской истории» пишет о народах «…Московских, Руских, Польских, Волынских, Чешских, Мазоветских, Болгарских, Сербских, Кроатских и прочих всех, которые обще Словенский язык употребляют» [49. С. 151].

Так же точно и Гизель говорит о народах «Московских, Славенороссийских, Польских, Волынских, Чешских, Сербских, Карвацких и всех обще, елико их есть, Славенский язык природно употребляющих» [50. С. 7].

Как видно, все авторы весьма определенно разводят «московских» и «русских», выделяя еще и «волынские» народы как нечто особое. Особенно интересна формула Гизеля о «славено-российских» народах. Что существуют народы «славенские», но не российские, — очевидно. Но формула заставляет предположить — бывают еще народы и российские, но не славенские. Запомним это.

Сами русские, «русины» и на Северо-Западе Руси, и жившие на территории Польско-Литовского государства, отделяли себя от Москвы. На рубеже XV и XVI веков литовские политики категорически отказывались именовать восточного соседа державой всея Руси.

По-видимому, литовцы хорошо знали и четко разделяли русских и московских. И опасались (право, не без оснований), что московские, «москали», будут претендовать на земли всех русских, включая те, что вошли в Великое княжество Литовское.

Менее ясен вопрос — а не считали ли литовцы и себя тоже частью Руси? По крайней мере, какая-то часть их вполне могла думать именно так.

Завоевание Новгорода совершалось с такой отвратительной жестокостью, сопровождалось настолько откровенным и разнузданным грабежом, что оправдывать его приходится только соображениями «общей пользы», «прогрессивной роли Москвы» и самой острой «государственной необходимостью». По официальной версии, Москва «объединяла русские земли», и это было, среди прочего, необходимо для установления торговых и политических отношений с Германией и Скандинавией. Но как раз с этими целями завоевывать Новгород не было никакой необходимости — как и «рубить окно в Европу». И торговля с Европой, и признание в ней Северо-Западной Руси частью Европейского мира было свершившимся фактом.

Другое дело, что «…московское правительство попыталось установить непосредственные отношения с Западом» [51. С. 76]. И что московское правительство, как видно, не устраивала политическая независимость от них русских — где бы, в каких бы государствах они ни жили; что само право их жить вне Московского государства подвергалось сомнению, что «концепция централизованного государства круто замешана на московоцентризме» [52. С. 16].

Приходится пересмотреть привычную трактовку событий и Ливонской войны, и Петровских завоеваний «исконных русских земель» в Прибалтике. В качестве основного мотива выходит стремление Москвы быть единственным русским государством. А сама возможность «других», «немосковских», русских на самостоятельные сношения с иноземцами, на самостоятельное политическое бытие вызывала у Москвы истерику.

На первый взгляд, Российская империя объединила разорванную было Русь. К концу XVIII века возникло государство, в которое вошли все земли Древней, Киевской Руси. Государство, которое создали русские.

«Россия в собственном смысле слова занимает величайшую в мире площадь, граничащую с севера Белым и Словенским (Балтийским) морями, с запада — рекой Вислою до Карпат включительно, с юга — Русским, или Черным, морем и с востока Уральским хребтом» [5].

Это мнение разделяли такие крупные ученые, как В. О. Ключевский и С. В. Соловьев.

У них получалось так, что в начале XX века «русские» живут там, где мы их давно не «обнаруживаем». Картина, идиллическая для сердца «патриота».

Еще в начале XX века, до 1914 года, на географических картах «русские» жили от Тихого океана до пределов Австро-Венгерской империи. Никаких белорусов и украинцев. Никаких галичан. Это в советское время говорилось о «трех братских народах»: русских, белорусах и украинцах. В Российской империи такими глупостями не занимались. В число русских однозначно включались даже те, кого в Польше, Словакии и Австрии называли «русинами». Причем если в католических, но славянских странах к «русинам» относили православных, то в Австрии «русинами» называли галичан и жителей Волыни. Славянское происхождение этих католиков достаточно сильно отделяло их от немецкого населения Австрии.

И в Средневековье, и на протяжении всего XVIII и XIX веков никому не приходило в голову, что русские и русины — это два разных народа. Всем было очевидно, что народ это один, и так было до Первой мировой войны. Вот в начале этой бойни руководителей общины русинов пригласил к себе министр внутренних дел Австро-Венгрии граф Черни (сама фамилия, кстати, неопровержимо свидетельствует о славянском происхождении предков графа). Граф Черни предложил русинам объявить себя особым народом, который не имеет ничего общего с русскими и с Российской империей. Тогда они могут рассчитывать на лояльное отношение Австрийского государства и на помощь в организации культурной автономии — создании печати на своем языке, преподавания на русинском языке в школах и так далее.

Граф Черни не скрыл, что правительство опасается — если русины будут считать русских дорогими соплеменниками, то Российская империя легко найдет среди них своих шпионов и агентов влияния. Австрия не допустит, чтобы русины стали «пятой колонной» для Российской империи; если они не согласятся с предложениями Австрийского правительства, они подвергнутся репрессиям как жители враждебного государства.

Руководители общины согласились с предложениями австрийцев. Община приняла решение своего руководства.

Но до этого все думали не так, и притом в разные исторические эпохи — по-разному.

Потому что историческая реальность такова: русские — это, конечно же, не все славяне. Но «русские» — и несравненно более широкое понятие, чем «московиты». Или, скажем так, московиты — одна из территориальных групп русских.

Русские и русины — это два названия одного и того же народа. Разница в названиях, конечно же, есть, и скажу откровенно, слово «русин» мне нравится значительно больше «русского». Потому что русские — это некое притяжательное название, в котором главным является то, что люди принадлежат земле. Русские — принадлежащие России.

А русины — это название самодостаточное. Такое же, как поляки, англичане, шведы или, скажем, каталонцы.

В современной польской литературе используются обе формы названия — и русские, и русины. Государство обычно называется русским, такой формы, как «русинское государство», я не встречал. Но и для современных поляков мы вполне можем быть названы русинами.

Какая форма предпочтительней? Вопрос в том, что признается главным. Или «мы» — часть страны, ее принадлежность и атрибут. Или «мы» важны именно как совокупность людей с общей культурой, историей и языком.

Но названия — одного народа. Народа, в начале XX века жившего от австрийских владений Габсбургов и западных районов Польши до Калифорнии и Аляски.

Народа, который может жить в одном государстве, а может — в разных. Части которого могут иметь одну историческую судьбу, а могут — и разную.

Глава 6

ГЕОГРАФИЯ СЛАВЯН

— Историки не любят географии… — Нет, что вы, историки-то любят. Это дураки географии не любят. А география — их… Разговор на конференции по социоестественной истории
Русь — часть славянского мира

Русь так велика, что разные группы русских живут в очень разных условиях. Не принимать это во внимание попросту рискованно — всегда есть опасность не понять, не учесть каких-то важных обстоятельств.

Но Русь занимает только часть славянского мира. Ее судьба — часть судьбы других славян. А судьбы славянского мира тесно связаны с огромностью пространства между Балтикой и Средиземным морем.

Где появились первые в истории славяне, народная память удержала очень слабо. По «Повести временных лет», славяне — «родом с Дуная» и по дороге на Днепр пересекли Карпаты.

В пользу отрогов Карпат, обращенных к Дунаю, говорит контрастность, мозаичность ландшафтов в этом месте. Может быть, «Повесть…» и не врет.

Но так же «подозрительны» все вообще места, где есть лесные поляны, заканчиваются горы или проходят леса и степи. Северные отроги Карпат ничуть не менее контрастны, чем южные, и некоторые ученые всерьез полагают, что славяне появились в верховьях Вислы. Стоит ли упоминать, что первыми высказали такое предположение ученые-поляки? Честно говоря, сам не могу сказать, важно ли это.

Есть теория появления славян на Верхнем Днепре. Ее очень любят ученые русского происхождения.

Существует теория возникновения славян на востоке Карпат, в долине реки Тисы, на территории современных Волынской и Львовской областей Украины. Ученые какого народа особенно любят эту теорию, не так уж трудно догадаться.

Есть и другие теории, еще более экзотические — например, итальянской прародины или выводящая славян с Северного Кавказа.

Место появления славян, как видит читатель, остается куда как неясным. Но хорошо известно, какую территорию славяне считали «своей» и на какой территории они обитали в VIII–X веках. Тогда землей славян была огромная, редко заселенная территория: от Балтики до Адриатического моря и от центра Европы до бассейна Дона.

Это Центральная Европа — территории, на которых располагаются сейчас Польша, Чехия, Словакия, восточная часть Германии от бассейна реки Эльбы-Лабы. И это западная часть Восточной Европы. Но далеко не ВСЯ Восточная Европа! Это центр и север Украины, юг Белоруссии, крайний запад современной Российской Федерации.

На этой территории известны самые древние археологические культуры, которые уже наверняка созданы славянами: тушемли-колочинская, черпеньковская, пражско-корчакского типа, мощинская и т. д.

Южная Европа, все, что к югу от Дуная, — изначально не славянская земля. Но, возникнув, новая культура и должна распространяться везде, куда в состоянии проникнуть. А имперские земли манят и богатством, и цивилизацией — каменными строениями, письменностью, многолюдством, разнообразием, яркостью жизни. Так же «тянуло» германские племена в Италию, Галлию, Испанию. И к богатству, и к новым возможностям.

Что происходило со славянами в IV–VI веках, нам судить очень непросто, — письменности у славян еще нет, археологические данные отрывочны, неточны. К счастью, есть книги, написанные представителями более цивилизованных народов.

В IV–VI веках Дунай перестал быть рекой романизированных племен иллирийцев и стал славянской рекой. И к северу, и к югу от Дуная славянское население преобладало. В Македонии, где когда-то в Пелле кривой Филипп приглашал Аристотеля для обучения Александра, возник славянский этнос с таким же названием: македонцы. Даже в саму Грецию славяне проникали, и не по одному человеку. В VII веке славяне составляли 80 % населения Пелопоннеса (правда, уже к X–XI векам они оказались полностью ассимилированы). В 622 году славянский флот появился даже у берегов Италии. Славяне переселялись на субтропические имперские земли — на Крит, в Малую Азию, в Италию.

Арабы тоже хорошо познакомились со славянами. Ибн-Фадлан в VIII веке обнаружил славянских переселенцев на Северном Кавказе.

Византийский писатель Прокопий Кесарийский много писал о славянах, и от него мы знаем, как именно в это время славяне проникали на юг, за Дунай, в коренные земли Восточной Римской империи.

Прокопий написал несколько книг, из которых основные — официозная книга «Войны», в которой он возводил императора Юстиниана на пьедестал почти что живого бога; и книга «Тайная история», где Прокопий смешивал императора-благодетеля с грязью. Но в обеих этих книгах, написанных в 550–553 годах, он уделял большое место славянам, подробно описывал их вторжения в Империю. От него мы знаем, что славяне взяли такую крупную крепость, как Топер [53].

Много интереснейших вещей о славянах написал Иордан, по происхождению гот [54]. Он хорошо знал славян, проникающих за Дунай, а уже Поднепровье и территория современной Чехии были для него дикой северной периферией, где слишком холодно и о которой мало что известно.

О чем это свидетельствует? О том, что в VI–VII веках родина славян сильно приросла югом.

Вообще «нечто» постоянно и упорно влекло славянские племена на юг (даже когда обстоятельства требовали от них движения на север и восток, в холодные области). Движение русских и малороссов на юг в XV–XVIII веках удерживалось только татарской опасностью. Но при первой же возможности славяне начали заселение Кубани и Причерноморья — причем явно без качественного изменения привычных форм хозяйства.

Не забираясь на север дальше южного берега Балтики, славянские племена сумели расселиться даже в полусубтропических и субтропических землях Балканского полуострова.

И все-таки «южный вектор» славянской экспансии дал не очень большие результаты. Возник, конечно, мир задунайских славян, но в большей части земель они не прижились. Ни Северный Кавказ, ни Крит так и не стали славянскими.

На юг, во-первых, двигаться оказалось очень непросто — юг плотно заселен, и никто добром своих земель не отдает.

Во-вторых, проникшие на юг быстро ассимилируются — то есть смешиваются с другими племенами и народами, в тамошней-то разноплеменности и плотности населения! На юге живут народы цивилизованные, сильные, и именно они поглощают полудиких пришельцев-славян, а вовсе не славяне их. В жилах современных сирийцев, греков, турок немало славянской крови. Ну и что? К распространению на юг славян это не привело, а скорее только усилило местные народы притоком славянской крови, и только.

Почти одновременно с «южным вектором» славянского расселения возник и «восточный». Если славяне и появились на Днепре, то получается, на восток они начали двигаться даже несколько позже. В IX веке под современным Воронежем появляется одно-единственное славянское поселение. Но и в X веке весь бассейн Дона — не славянская земля.

Точно так же и по Оке, и Волге, и по всей территории, которую мы сейчас называем Русским Севером, в VIII веке совсем нет поселений славян. В IX веке там появляются отдельные славянские поселения. В X веке славянское население там уже присутствует, к XIII — преобладает.

Только в XV веке славянское население становится преобладающим в междуречье Оки и Волги, и только в XIV веке славянское расселение достигает Заволжья.

Получается, что целое тысячелетие, с IV по XV век, славянский мир становится все больше по территории, и в основном за счет восточных, в меньшей степени южных земель. Но есть в этом еще одна сторона, и ее необходимо обсудить.

На всей восточной территории расселения славян одновременно обитают и другие, неславянские племена: балтские, финно-угорские. Вся территория Волго-Окского междуречья, Северо-Восточной Руси — это земля финского племени меря. Финские племена водь, весь, чудь заселяют весь Русский Север и северо-запад.

Впрочем, и это все в истории достаточно обыденно. Расселяясь как можно шире, новый народ занимает, завоевывает, захватывает земли с разноязычным, разнокультурным населением. Это население совсем не обязательно так уж радо пришельцам, и очень часто приходится покорять их силой оружия. Другое дело, что при благоприятном стечении обстоятельств «завоеванные» постепенно перенимают культуру «завоевателей», их язык, образ жизни и даже самоназвание. «Завоеванные» сливаются с «завоевателями», перестают отделять себя от них, и возникает новый народ, состоящий из потомков и «завоевателей», и «завоеванных».

Потомки славянских поселенцев на востоке и местных финно-угорских племен говорили на славянском языке, называли себя «славянами» и «русскими», и все дружно считали своей родиной Волго-Окские ополья и Поволжье.

Итак, славянский мир становится все больше и больше, распространяясь на юг и восток. И оставался пока чем-то единым — даже в VIII–X веках. Намереваясь перенести столицу в Искоростень на Дунае, Святослав скорее «возвращался домой», чем «уходил из дома». Кирилл и Мефодий в том же IX веке создавали письменный и церковный язык не для одного какого-то племени, а для всех славян.

Но вот дальше судьбы разошлись. Огромность территории с неизбежным разнообразием климатов, почв, фаун, речных систем быстро привела к сложению у славян нескольких и разных систем хозяйственной деятельности. Слишком в разных условиях они жили. Соответственно, сложились разные типы славянских культур.

Славяне расселились на территории, где при всем желании нельзя было вести хозяйство одними и теми же методами. На разные народы, даже на разные цивилизации, развела славян не история, а сама по себе география.

Север и юг

На юге славянского мира тепло. Южнее Дуная климат близок к субтропикам. Здесь не надо много земли, чтобы прокормиться самому и прокормить семью. Земледелие здесь важнее скотоводства, и люди готовы распахать почти всю землю, которая годится под посевы.

Там, где такой земли много — то есть на всех равнинах, где горы и море не теснят человека с плугом и мотыгой, — во всех таких местах люди будут жить очень плотно. В каждой деревне будет жить много людей. Ведь главное для земледельца — доступность своей земли. Если каждому земли нужно много — приходится селиться подальше друг от друга. Если земли каждому нужно меньше, участки невелики — можно селиться тесно, вплотную друг к другу. А ведь люди в прошлом старались далеко не расходиться без нужды: вместе и веселее, и безопаснее.

На юге часты сильные ветры, особенно опасные потому, что леса на равнинах давно нет. На юге — проблемы с водой. Тем более что людей много. Большие, многолюдные села юга не стремятся к возвышениям, наоборот. Большие села юга жмутся в понижения, чтобы спастись от ветров и оказаться поближе к воде.

На юге выгодно разводить сады. Яблоки, груши, орехи, персики — вовсе не лакомство, а самая обычнейшая пища. При осадах, нашествиях, войнах сушеные фрукты — очень выгодный вид запасов: легкие, долго хранятся. И вкусные. Значит, окрестности сел юга, их неказистые домики скроет сплошной покров фруктовых деревьев. Весной нежное бело-розовое кипение вызовет обострение романтических чувств у юношей и девушек. Осенью звук падения спелых плодов — интерес совсем другого рода.

На юге тепло. Не нужны бревенчатые срубы, не обязательна каменная кладка. Можно сделать не избу, а хату. По мнению многих ученых, само слово «изба» — не коренное славянское слово. Оно происходит от германского stube — штабель и занесено к славянам германским племенем готов. «Штабелем» клали бревна, делая теплое в любом климате, надежное, удобное жилище.

А вот хата, по мнению тех же ученых, — как раз типично славянское, искони славянское жилище, и первоначально хата не имела ничего общего с избой. Потому что стены хаты делались из переплетенного лозняка — плетня, обмазанного сверху глиной. Сделать такую хату можно быстро, и трудовых затрат на постройку нужно немного, особенно если и пол сделать земляной или обмазанный глиной.

На юге мало хороших пастбищ, трудно прокормить рабочую лошадь. К счастью, рабочая лошадь на юге и не особенно нужна. Земли у хозяина мало, лошадь можно заменить медлительным, туповатым, но более выгодным волом. На воле так много не вспашешь, но и поле на юге маленькое, и лето долгое — торопиться не надо.

На севере леса теснят пашни, окружают небольшие деревушки. Почвы скверные, большое значение имеет скотоводство. Для ведения хозяйства нужно много земли, и люди живут на расстоянии друг от друга. Дома строят из бревен, снабжают большими печами. Нужно возить лес на постройки, потом дрова на всю зиму. Распахать нужно большие поля, вдалеке от дома. Каждую весну нужно вывезти много зерна для посева, много навоза для удобрения поля. Каждую осень — вывозить урожай.

Значит, необходима рабочая лошадь. Обширные пространства лугов, полян, лесного высокотравья делают выгодным скотоводство. Некоторые ученые считают даже, что и корова на севере нужна была вовсе не только для мяса и молока, но и для навозного удобрения. Само земледелие властно требовало тут соединять земледелие со скотоводством.

На севере выгодно использовать лес. Зачем разводить сады, тратя неимоверные силы, если можно собирать прямо в лесу малину, землянику, голубику, чернику? Если там же можно брать грибы и орехи-лещину? В лесу можно охотиться, в том числе и на крупного зверя. Один лось или медведь дадут столько же мяса, как и забитая свинья или корова. А их ведь не надо выращивать.

Если читатель утомился следить за моими рассуждениями между севером и югом, я попрошу — поверьте, это очень важно! Эти различия крайне важны для того, чтобы понять разницу между славянским севером и югом. Потому что за этими различиями в образе жизни, в способах ведения хозяйства, даже в облике жилища стоят огромные различия в общественной психологии. Такие большие различия, что людям становится трудно понимать друг друга.

Чтобы жить на севере, нужно вести более сложное, многовариантное хозяйство. Нужно и пасти разные породы скота (а пасти их надо в разных местах), и заготавливать им сено или веники на корм. Нужно постоянно помнить, что сеять и на каком из каменистых, бедных полей. Надо собирать ягоды, грибы, выращивать огородные овощи, ловить рыбу и охотиться… то есть нужно постоянно думать, рассчитывать, решать самому, брать на себя ответственность. И делать это приходится волей-неволей несравненно чаще, чем южанину.

Населенные пункты лежат далеко друг от друга, в случае несчастья, нападения волков или врагов помочь чаще всего некому. Значит, надо быть самостоятельным, умелым, объединяться с соседями, но самое главное — уметь помогать себе самому.

И еще… Северянин много может получить от своего многосложного хозяйства.

На юге повседневная еда — фрукты, которые лакомство для северянина. Но на севере масло и мясо — тоже повседневные продукты. На густо населенном, бедном юге лакомство — как раз скорее масло.

Но сколько бы ни получал северянин, немного он может отдать. Ему нужен крепкий, теплый дом. Теплая одежда — те самые меха и кожи, которые роскошь на юге. Калорийная еда — без нее он не сможет работать. Даже лошадь на севере надо подкармливать овсом, вместо того чтобы съесть этот овес самому. Нужно расчищать лес под пашню, рубить на дрова — нужен железный топор. На плуг нужен железный сошник. Слишком многое необходимо северянину отставить себе для жизни и для ведения хозяйства. Слишком мало можно отнять от его хозяйства без риска погубить самого земледельца.

На юге крестьянин мог взять с земли гораздо больше, чем ему необходимо потребить. И для ведения хозяйства не так много ему было нужно и не нужен был прочный, большой дом, теплая одежда зимой. На юге всегда оказывалось много тех, кто сидит на шее у земледельца.

На севере лес присутствует в повседневной жизни людей. Лес начинается тут же, зубчатая стена видна с крылечка, рисуется на фоне заката. Красиво, интересно… и далеко не безопасно. Потому что в лесу есть грибы и ягоды, но еще там есть медведи, волки и рыси. А лось, кстати говоря, бывает опасней медведя. Летом медведь человека обычно не трогает, а вот лосю, бывает, очень не нравится, когда по его территории ходят всякие двуногие.

Уютные девичьи занятия типа сборов ягод и грибов легко прерывались зверьем и тоже требовали храбрости, силы характера, ответственности.

А охота?! Даже в наше время, с карабинами и двустволками, охота на крупного зверя требует, как иногда говорят, мужских черт характера. Говоря попросту, это бывает и опасно, и страшно. Что ж говорить о временах, когда медведя брали у берлоги на рогатину, а лося — во время гона, в октябре: тогда разъяренные быки не замечают ничего вокруг. Охота для средневекового человека означала необходимость идти против обезумевшего, дико храпящего зверя весом в полтонны, с горящими глазами, рогами-лопатами, копытами побольше коровьих.

Для жизни на севере необходимо было быть не только активным и самостоятельным, но и смелым. Необходимо было уметь владеть оружием, преодолевать страх, боль, томление тела, не желающего рисковать.

В феодальных обществах Европы охота считалась не просто привилегией знати. Она была способом тренировать молодежь, приучать будущих воинов к определенному образу жизни, формировать в них нужные задатки. Известен случай, когда арабские послы, прибывшие от знаменитого Гаруна Аль-Рашида к престолу Карла Великого, позорно бежали во время охоты на зубров [55].

В обществе, образом жизни которого была война, считалось необходимым научить будущего рыцаря-всадника скакать весь день на лошади, точно пускать стрелу, принимать на копье огромного зверя. И уметь подстраховывать друг друга, помогать товарищам, надеяться на выручку стоящих и скачущих рядом. Наконец, он должен был привыкать к чувству опасности, к виду крови, смерти, туш зверей со страдальческим смертным оскалом, самому акту убийства. И получать от всего этого удовольствие!

Не случайно же вся атрибутика европейских охот, этого развлечения знати, включает столько черт ведения боевых действий. Выезжали на охоту коллективно, во главе с сеньором, строго соблюдая все общественные ранги и различия. Действовали корпоративно, точно так же, как будут действовать на войне. Даже охотничий рог прямо происходит от римского буксина, которым созывали «своих» в рыцарских дружинах европейской земельной аристократии.

В Европе дворянство далеко не случайно сделало охоту своей наследственной привилегией. Дело здесь, право, вовсе не только в бедности охотничьих угодий. Допустим, лесов и правда было мало в южной, субтропической Европе — в Италии, на юге Франции — в Лангедоке, в Провансе. А в Британии?

В знаменитом Шервудском лесу, прибежище Робин Гуда, простолюдин вполне мог бы застрелить оленя. Во-первых, умел застрелить. Во-вторых, оленей было еще много. Ясное дело, не потому введена была смертная казнь за убийство животного, что король был патологически жаден и жесток. А потому, что не нужны были королю и его приближенным простолюдины, умеющие пройти лесными тропками, уловить движение в кустах, успеть натянуть лук, послать стрелу. Если им позволить, они ведь смогут так же стрелять и не только в оленей, а чего доброго, и в королей?! Или уж, по крайней мере, в шерифов?! Кстати, Робин Гуд как раз и доназывает, что подозрения феодалов очень даже не беспочвенны.

Ну так вот — та самая охота на славянском севере была самым обычным, повседневным занятием. Так сказать, видом хозяйственной деятельности.

В Британии же, получается, феодалы пытаются жить так, как мужики живут на славянском севере… а для простолюдинов устроить образ жизни жителей славянского юга. Без привычки к оружию, самоорганизации, дисциплины… Без бытовых привычек европейского дворянства и крестьянства севера Европы.

Такие же различия между севером и югом были, конечно, не только в славянском мире, но и в романо-германской Европе. Не случайно у норманнов была поговорка: «На юге легче гнутся спины». Неудивительно — на севере (Скандинавия, Дания, Германия, Польша) активное, самостоятельное крестьянство привыкло к оружию, которым и охотилось, и отбивалось от противника.

Вот и корни социальной психологии. Жизнь на севере формировала типы людей, которые различались, прошу прощения, как лошадь и все тот же неизменный вол.

Северянин просто по необходимости оказывался несравненно инициативнее, активнее, бойчее южанина. Он даже говорил быстрее, напористее, меньше выяснял ранг незнакомого собеседника. И уж, конечно, он несравненно больше уважал самого себя, и спина его гнулась непросто.

Люди севера — самостоятельные, предприимчивые, свободолюбивые — вовсе не привыкли, что ими кто-то командует, тем более завоеватель. И взять с них можно сравнительно немного, хотя привыкли они жить… ну, богато — это сильно сказано. Но обеспеченно — это уж точно.

Даже завоевав землю северян, трудно было сделать их рабами. Само хозяйство требовало никак не рабских черт характера: инициативы, самостоятельности, предприимчивости. А даже сделав их рабами, трудно было разбогатеть их трудом.

На юге было легче завоевывать людей, подчинять их своей воле («легче гнулись спины»). А завоевав, легче было использовать их труд для обогащения.

Любопытная деталь — в крестьянских погребениях севера, скажем Новгородчины, довольно часто попадаются золотые украшения. В сельских кладбищах Болгарии века с IX золота практически нет. На Юго-Западной Руси — Украине века с XII — тоже нет. На юге общественное богатство быстро перераспределяется. Рядовой сельский работник там быстро становится беден.

Весь юг — и славянский, и европейский (кстати говоря, и Византия) — это нищее крестьянство и сравнительно обеспеченное дворянство, феодалы на Западе; сравнительно обеспеченные горожане, бюрократы — на востоке. Таковы Лангедок, Прованс, да вообще почти вся Франция, Италия, Испания, Балканы — и Греция, и славянские земли к югу от Дуная.

Но совсем не таковы Скандинавия, Дания, Новгородская Русь да и Британия, где так и не возникло никогда слоя зависимых крестьян-рабов. А национальным героем стал Робин Гуд, а вовсе не ноттенгемский шериф.

В славянских землях очень легко определить границы распространения южного типа хозяйства. Для этого вовсе не нужно быть профессиональным историком, нет нужды поднимать документы… Для этого достаточно сесть на поезд, идущий из Петербурга в Крым или на Кубань, и разница между севером и югом предстанет предельно наглядно.

Чем дальше на юг — тем меньше лесов, тем виднее рука человека во всем. Но примерно до Харькова поезд будет грохотать на стыках, проносясь через сравнительно редкие деревни, в каждой из которых живет несколько десятков, самое большее — несколько сотен человек.

Эти деревни хорошо видны. Если даже их не поставили на возвышении, они все равно выделяются на местности, среди полей.

Южнее Харькова деревни становятся все больше, занимают все большую площадь и станут менее заметны. Эти большие деревни начнут жаться к понижениям, где меньше чувствуются ветра и где не так далеко до воды. Деревни прижмутся к днищу логов, распадков, балок.

Итак, вся Белая Русь (Белоруссия), вся Польша, вся Российская Федерация от широты, по крайней мере, Брянска и Смоленска — это зона северного типа хозяйства. Разумеется, четкую границу-линию провести никто не сможет, но вся современная Украина, кроме, может быть, крайнего запада, и все страны славян к югу от Дуная — Болгария, Македония, Сербия, Черногория, — это зона распространения южного типа хозяйства.

Это следует иметь в виду, говоря о многих социальных и культурных размежеваниях и даже о политических событиях, например о польско-казацкой войне XVII века. В этой войне друг против друга идут люди, разделенные не только политически.

Сталкиваются люди, сформированные непримиримо разными системами ведения хозяйства. Люди с разными бытовыми привычками, разным пониманием общественной иерархии, вообще понимания, что даже это такое — «общество». Люди с разной картиной мира, разными системами ценностей. Люди с совершенно разным мировоззрением и миропониманием.

Восток и запад

Границы севера и юга в славянских землях еще можно выявить, хотя по неизбежности примерно.

Границы востока и запада определить невозможно в принципе, потому что восток — понятие совершенно условное. Это не географическое понятие. В каждую историческую эпоху «восток» славянской истории оказывался в другом месте, постепенно смещаясь к географическому востоку. Так же и Дикий Запад США в каждую историческую эпоху чуть ли не каждое десятилетие находился в другом месте, постепенно «дрейфуя» на запад.

Славянам изначально повезло — у них было куда больше земли, чем у германцев. Все племенные земли всех германских племен, в общем-то, невелики: от Рейна до левых притоков Эльбы, от Северного моря до северных отрогов Альп. Всего-то километров 200–250 на 450–500. Вот и все они, пространства ранней германской истории.

Не случайно ведь германцы еще до Рождества Христова захватили и заселили Скандинавию, уже во II–III веках по Р.Х. начинают расселяться на юг, в земли Западной Римской империи. Идут целыми племенами, под командой вождей; идут не просто завоевать и ограбить, а чтобы осесть на захваченных землях.

Напомню, с чего началось германское завоевание территории Римской империи. В 365 году готы просили римлян отвести им хоть какое-то место под поселение. Римское правительство согласилось взять готов в союзники-федераты, то есть выделить им земли для поселения и нанимать на службу в армию. Была выделена и своего рода «гуманитарная помощь», то есть помощь продовольствием. Но римские чиновники помощь попросту украли. Готы не получили того, что обещало им… более того — что уже выделило им римское правительство! А голодали готы жестоко; так жестоко, что были случаи продажи в рабство собственных детей. Этих детей, кстати, тоже скупали римские чиновники, укравшие пищу целого народа.

И тогда готы восстали. Считается, что боеспособные мужчины составляют примерно 20 % всего народа. Народ из 350–400 тысяч человек мог выставить не менее 60–70 тысяч солдат — по самому скромному подсчету.

Готы взяли Рим в 410 году. Расселяясь по Италии, готы отобрали треть всех земель у владельцев. Грозные численностью, готовые превратить всех мужчин в воинов… шли в земли Империи и все остальные племена — грозные, но и полуголодные, в самом прямом смысле слова. Бургунды, франки, лангобарды, вандалы, саксы, англы… все они шли в Империю, буквально спасаясь от голода. Эти германские племена стремились к ПЕРЕСЕЛЕНИЮ. Уходили с родины, переселялись до последнего человека готы, вандалы, бургунды, свевы, лангобарды, франки.

В отличие от германских племен, славяне имели много свободных земель. Плотность населения у них была гораздо меньше, меньше и земельный голод. Не случайно же на востоке Империи, имевшей дело со славянами, давление варваров на имперские земли было несравненно слабее, чем на западе. Есть, конечно, много причин, по которым пала Западная Римская империя и сохранилась Восточная. Но одна из них, несомненно, состоит именно в этом: у славян было много земли. Не было необходимости любой ценой ворваться в Константинополь, которая привела в Рим вандалов и готов.

Славяне не переселялись, а РАССЕЛЯЛИСЬ. На новые места уходила лишь часть населения, а все старые земли славяне полностью сохранили.

Что вытекает из обилия земли? Славяне могли брать от леса, реки и степи больше и непринужденнее, чем германцы. Брать можно было любым способом, не очень задумываясь о последствиях. Истощили участок земли? Есть другие, ничуть не меньше и не хуже. Не ловится рыба? Будем ловить в соседней.

Разумеется, никакая земля не может оставаться неистощимой. Вопрос только в том, как долго удается ее насиловать. В этом плане интересно проследить, какую роль в жизни славян играли самые примитивные формы использования земли: охота и рыбная ловля.

Археологи давным-давно научились изучать кухонные ямы, в которые человек сбрасывал пищевые остатки после своих обедов и ужинов. По костям, которые находят в этих ямах, легко сделать выводы — домашние или дикие животные шли в пищу и в каком соотношении, много ли ловили рыбу и какой и т. д. Если в кухонной яме находят кости бобров, зубров, оленей, лосей, кабанов, а кости домашних коров и овец встречаются редко, какой вывод следует сделать? Ясное дело: домашнего скота было мало, резали его редко, берегли. А охота на разных животных занимала в хозяйстве очень заметное место. Такой состав костей типичен, например, для поселений лужицкой культуры, распространившейся в Польше на рубеже II и I тысячелетий до Р.Х.

А в дальнейшем кости диких зверей в кухонных кучах последовательно убывают. Особенно в кухонных кучах сел и деревень: охота все больше становится занятием все менее значительным, а там и делом феодалов, а не основной части населения.

Уже в кухонных кучах ранних славян, в VIII–IX веках, кости диких зверей и домашних животных составляют примерно 15–20 % всего костного материала. А вот на востоке у славян, живших по Дону, на крайней восточной периферии, — порядка 50 %. Как в культурах, предковых для славян!

В кухонных кучах сел Польши, Чехии, Волыни уже в IX веке кости диких зверей — скорее исключение из правила. На Украине они исчезают чуть позже — к XII веку.

На северо-востоке кости зверей в сельских кухонных кучах обычны и в XIV, и в XV веках, составляя в отдаленных районах до 30 % всех костей. А посещавшие Московию в XVI–XVII веках иностранцы описывали, что в хозяйстве охота занимает несравненно большее место, чем в хозяйстве европейских стран.

На западе Московии охота перестает быть такой уж значимой в XVI–XVII веках, но на востоке Московии, в Заволжье, а тем более на Урале, в Сибири роль охоты сохраняется и позже. В Восточной Сибири — до XX века.

Ничуть не менее интересные выводы можно сделать, выясняя, где и когда исчез метод земледелия, который называется длинно и красиво: подсечно-огневой.

Первоначально леса всей Европы умеренного пояса осваивались этим методом. Состоит он в том, что человек ищет подходящий, удобный участок леса. Умение его найти — такое же искусство хозяина, как выбирать семена на посев или хранить урожай всю зиму. Участок чаще всего небольшой — ведь работать на нем будут не на рабочей лошади, а мотыгами. Семья может обработать вручную не больше гектара земли — вот и предельный размер участка.

Участок выбирают заранее, за год-два до того, как на нем будут работать, а то и за несколько лет. За год-два деревья подсекают, чтобы движение соков прекратилось, деревья погибли бы и хорошенько просохли. А весной, выбрав сухую погоду, участок поджигают. Это тоже одно из ценных умений сельского хозяина — выжечь участок так, чтобы не заполыхал весь лес. А потом участок с еще дымящимися корневищами и еще теплой золой обрабатывают и сажают зерно.

В первый год урожай колоссальный — с целинного участка, удобренного пеплом сгоревшего леса, можно получить в сорок, пятьдесят, даже в сто раз больше зерна, чем посадил. На второй год урожай поскромнее — сам-30, даже сам-10. На третий год может быть еще меньше. За эти годы ищут, намечают новые участки, а на четвертый-пятый год истощенную землю забрасывают. Может быть, к ней вернутся через много лет. Может быть, не вернутся никогда.

Способ ведения хозяйства, конечно же, очень примитивный. Для такого хозяйства нужно много незаселенной, покрытой лесом земли. Как только плотность населения станет больше, для подсечно-огневого земледелия земли начинает не хватать. Люди вынуждены жить на большом расстоянии друг от друга, без крупных деревень и сел и жить полуоседло — с полной готовностью, что в один прекрасный момент подходящих участков поблизости не окажется и придется уходить в другое место, где такие участки еще есть, переселяться туда, откуда они доступны для пешего хода.

Это очень расточительный способ ведения хозяйства. При нем постоянно гибнут большие массивы леса, а вместе с ними — множество мелких животных и растений (не говоря о самой древесине). Такой способ ведения хозяйства могут позволить себе только люди, у которых очень, очень много земли.

Большинство ученых считают, что подсечно-огневое земледелие характерно для носителей пшеворской археологической культуры. Эта культура распространена была в Южной Польше, в примыкающих к ней областях Украины во II веке до Р.Х. — V веке по Р.Х. Носители этой культуры знали и двуполье, но подсечно-огневое и переложное земледелие у них, судя по всему, преобладало.

Но в VII веке по Р.Х. подсечно-огневого земледелия уже нет ни в Польше, ни в Галицко-Волынской Руси.

В X веке подсечно-огневое земледелие исчезает во всех землях Киево-Новгородской Руси, кроме Северо-Востока.

На Северо-Востоке Руси подсечно-огневое земледелие исчезает только к XV–XVI векам, к эпохе Ивана III и Ивана IV Грозного.

Уже из этих данных видно, что граница варварских, примитивных форм хозяйства все время смещается на восток. Что во всем славянском мире давно вынуждены были уйти от тех форм природопользования, которые на Северо-Востоке Руси, в Московии, продолжали сохраняться как самые обычные до самого недавнего времени.

Это касается не только форм ведения хозяйства, но и общественных отношений. «Большая семья», в которой взрослые братья и их семьи не разделяются, ведут общее хозяйство, в России-Московии исчезла только после реформ Петра Великого. Петр I ввел подушную подать, взимая ее с каждого взрослого мужчины. До него подать взималась с «дыма» — то есть с домашнего хозяйства. И получается, что государство само делало выгодным не разделять хозяйства, сохранять совместное проживание как можно большего числа людей.

Крестьянская община в Германии исчезла уже в XIII веке. В Польше, на Волыни — в XV веке. В Российской империи общине нанес удар П. А. Столыпин в 1905 году, а в СССР крестьянскую общину-колхоз сохраняли до самого последнего времени.

Дело, разумеется, вовсе не только в охоте и в подсечно-огневом земледелии. И трехполье можно вести очень по-разному. Например, можно забрасывать землю, как только она становится менее урожайной, и переселяться на еще не тронутые, целинные земли. Там тоже вырубается лес, заводится трехпольное хозяйство… до того, пока земля родит. Вроде бы мы имеем дело с вполне оседлым населением… а на самом деле деревня переезжает каждые 20–30 лет.

Реалии и подсечно-огневого земледелия, и «переезжающих» деревень заставили ученых ввести хитрый термин «относительная оседлость», или «частичная оседлость».

Восток славянского мира — это и есть те области, где еще сохраняется первобытное изобилие природных ресурсов, где можно вести формы хозяйства, исчезнувшие во всем остальном мире.

Славянский восток — это область, где можно не заботиться о сбережении природных ресурсов, где можно брать все что хочешь и в каком угодно количестве.

Восток — это место, где можно не заботиться об отходах. Ни об отходах производства, ни об отходах собственной жизнедеятельности. Где нагадил — можно не убирать, можно уйти на восток.



Птичка какает на ветке,
Баба ходит за овин,
Так позвольте вас поздравить
С днем ваших именин.



Так хулиганил Александр Сергеевич Пушкин в 1822 году. Так сказать, молодой поэт резвился.

Но и в 1905 году Антон Павлович Чехов замечал, что «пренебрежительное отношение к отхожему месту» в России приводит ко множеству болезней и эпидемий.

А Вам, дорогой читатель, я советую ровно одно: побывать в любой из стран Прибалтики или в Польше. Ну, и посетить там это самое отхожее место — хоть в частном доме, хоть в любом учреждении… А если вы последуете моему совету, вам останется только одно — сделать выводы. Делать их за вас я не вижу никакой нужды.

Но славянский восток — еще и область, где все проблемы хозяйственного и общественного развития можно решать предельно просто — переходя на новые земли. А это имеет очень серьезные психологические, нравственные, культурные и даже политические следствия.

Кризисы природы и общества

Всегда и во всех случаях кризис начинается с того, что земля оказывается не в состоянии прокормить столько людей. Историки давно ввели термин «относительное перенаселение». «Относительное» потому, что перенаселена страна только при существующем способе производства; а стоит изменить систему производства, и никакого перенаселения не будет. В Скандинавии времен викингов (X–XII вв.) жило меньше миллиона человек, и им — при тогдашнем-то малолюдстве — остро не хватало хлеба. Сегодня, при вдесятеро большем, подходящем к 12 миллионам человек, населении Скандинавии, вопрос о голоде, что называется, не стоит.

Во время относительного перенаселения людям не хватает еды, и это сразу вызывает множество не только материальных, но и духовных проблем, сомнений, поисков. Раньше-то ведь всем хватало пищи! Что же произошло теперь?!

Возникают сомнения и в религиозных догмах, и в «правильности» собственного поведения, сомнения в самых фундаментальных духовных ценностях, в богах, во всем привычном, устоявшемся за века (казалось, что и на века!) комплексе представлений о самих себе, о человеке, о мире.

Общество ведь всегда полагает, что должно жить и живет «правильно», в соотвествии с коренными законами мироздания. И пока оно «правильно» живет, будет этому обществу благо — в том числе и хлеб насущный.

Есть в этом убеждении что-то детское, что-то от «если я буду хорошо себя вести, мама даст мне конфету». Да, есть. Но такова человеческая психология, что поделать! В ней и правда очень много детского.

Когда начинается кризис природы и общества, это достаточно страшно. Земля перестает родить; исчезают привычные с детства пейзажи и ландшафты; начинает не хватать еды; появляется множество нищих, больных и несчастных, обездоленных людей; начинаются эпидемии; появляются новые, невиданные болезни. Вся жизнь общества и все существование привычной природной среды одновременно оказывается под угрозой.

И люди невольно задают вопрос: что же все-таки произошло? Одни пытаются понять, что они сделали не так? Другие — что всегда было не так? Третьи приходят к выводу, что в мире вообще ничего особенно хорошего нет, рассчитывать не на что и миром правит зло и Сатана. Во всяком случае, «правильными» ответами на вопросы пока не обладает никто. Эти ответы предстоит еще найти.