Но были пошедшие против: архимандрит Киево-Печерский Никифор Тур и его преемник — Елисей Плетенецкий; ректор Острожской академии Герасим Смотрицкий. Особенно выделился в борьбе против Унии монах Иван Вышенский, который писал против сторонников Унии «обличительные послания» (порой очень хулиганские).

Брестская уния 1596 года была все же принята, хотя и не всеми православными. Разумеется, униатство страшно не нравилось властям ни Российской империи, ни СССР.

В 1839 году униатам «посоветовали» попроситься «обратно», в состав Московской патриархии, и некоторые приходы «вернулись в лоно православия» (напомню, что православные Западной Руси отродясь не подчинялись Московской патриархии; в Киеве был свой митрополит, подчинявшийся Константинопольскому патриарху).

Но власти Российской империи не додумались опротестовать саму Унию. Власти СССР пошли дальше: в 1946 году на церковном соборе во Львове Брестская уния была официально расторгнута.

Но это — перспектива; то, что будет через века. Пока вернемся в XVI век, в Речь Посполитую, где, кроме послушных униатов, оказалось еще и немало мятежных православных! Тех, кто отверг Унию, не желая сливаться с католиками.

После Унии православные стали превращаться в культурное меньшинство на собственной родине. И начали создавать так называемые братства — объединения «своих», какие бывают у людей в рассеянии, но редко бывают на родине. Живущим на родине такие объединения попросту не нужны.

Вообще-то братства в Западной Европе известны с XIV–XV веков. Сложились они как объединения ремесленников, выполнявшие роль общины или профсоюза: функцию социальной защиты. Братства собирали взносы, зарабатывали деньги и организовывали похороны, свадьбы, учение членов братства.

В Средневековье подмастерье был учеником, который вполне реально мог сам сделаться мастером. По мере того как подмастерья все больше превращались в наемных рабочих, у которых уже нет шансов стать мастерами, братства все больше превращались в своеобразные профсоюзы.

В XVI–XVII веках братства во Франции были официально запрещены, именно потому, что вели работу по типу профсоюзной: боролись за сокращение рабочего дня или за повышение зарплаты.

Так что идея братств пришла из Европы — никуда от нее, подлой, не денешься! Но как часто бывает в России, пришедшая из Европы идея преломилась так, что ее уже и узнать трудно.

Православные братства стали объединениями не подмастерьев и не мастеров, а православных людей вокруг своей церкви. А целью их существования стала поддержка своей веры и всего пласта православной культуры Западной Руси.

Первые православные братства появились еще в XV веке во Львове и Вильно — там, где давление католицизма было сильнее всего. То, что Вильно находилось в Великом княжестве Литовском, а Львов — в Польше, играло меньшую роль. Во Львове православные испытывали особенно сильное давление: городская Рада даже пыталась запретить православным заниматься ремеслом и торговлей.

В Каменец-Подольске и в Рогатине братства появились в 1589 году; в Могилеве — в 1590 году; в Бресте — в 1591 году; в Перемышле — в 1592 году.

Братства возникали при православных церквах, на основе ремесленных и цеховых организаций. Это были по духу ярко выраженные организации горожан. Братства основывались на самых демократических принципах; войти в братство мог всякий православный человек, который внес установленный взнос на общие расходы. Основной контингент «братчиков» составляло местное мещанство, но вступали в братства и шляхта, и духовенство, и крестьяне: все русские люди, всех сословий, кто не хотел принимать католицизм. В 1620 году в Киевское богоявленское братство вписалось все казачье войско во главе с гетманом П. К. Сагайдачным.

Братства имели свои уставы; по своей организации они напоминали сразу и средневековые цеха, и рыцарские ордена.

Братства жили на взносы, пожертвования. Имели право на православные праздники варить мед и пиво, доход шел в казну братства.

Первоначально братства ставили задачи очень скромные: религиозно-благотворительные. Объединиться по признаку веры и выжить в мире, который становится все более католическим.

Братства заботились о своих церквах, распоряжались церковным имуществом и церковными должностями, устраивали общественные богослужения, общие праздничные пиры, оказывали помощь нуждающимся членам, хоронили умерших братчиков.

Многое изменилось в XVI веке, особенно в его конце. По мере того как росла общественно-политическая роль братств, они приобрели большое культурно-политическое и общественно-политическое значение. И даже международное: в условиях, когда шляхта стремительно ополячивалась и окатоличивалась, восточные иерархи пытались опереться на православное мещанство Западной Руси. Для Московии — и для властей, и для Московского патриархата —: православные братства становились ценнейшим инструментом политической интриги. Внутри Речи Посполитой у Москвы оказывалась «пятая колонна», которую грех было не использовать.

Львовское братство возникло в 1453 году, когда Львовская городская рада пыталась запретить православным заниматься ремеслом и торговлей.

Но уже в середине XVI века Львовское братство пользовалось поддержкой знатнейших могущественных шляхтичей: А. Вишневецкого, К. Острожского, А. Киселя и других. Это давало и немалые средства, и «крышу»: обидевший скромных трудолюбивых горожан вступал в конфликт с очень могущественными людьми.

Насколько могущественных, можно показать на примере хотя бы Василия Константиновича Острожского (1526–1608), князя из рода князей Острожских, известных с XIV по XVII век. Главные владения Острожских находились на Волыни — города Острог, Заславль, Новоград-Волынский, всего 25 городов, 10 местечек и 670 селений, дававших ежегодный доход более 1 миллиона злотых.

В. К. Острожский, киевский воевода и великий противник Унии 1596 года, был убежден: для противостояния католицизму необходимо просвещение, особенно среди священников.

В 1572 году он основал школу в городе Турове, в 1577-м — в городе Владимире-Волынском, в конце 1570-х годов — в Остроге и в Слуцке. Школу в Остроге он даже пытался превратить в академию, и не так уж и безуспешно, создав первую на Украине школу для преподавания «вольных наук» — грамматики, риторики, диалектики, арифметики, музыки, астрономии. После смерти Василия Константиновича Острожская академия оказалась нежизнеспособной, но в конце XVI века она стала основным центром русской культуры в Литве и Польше.

Крупный военачальник, строитель крепостей и замков, Василий Константинович организовывал ярмарки, заботился о развитии хозяйства. Он учредил типографии в Остроге, Дерманском монастыре и в Киево-Печерской лавре, издавал богослужебные и полемические книги, направленные против католицизма. Он широко покровительствовал православным в Литве и Польше, снабжал деньгами и землями духовенство и духовные учреждения.

Под покровительством таких магнатов, как Острожский и Вишневецкий, Львовское братство могло вести очень независимую политику. И вело. Например, братство самостоятельно поддерживало связи с Московией и Румынией. Помня о том, как легко православный митрополит Киевский стал униатом, братство хотело подчиняться не местным православным иерархам, а непосредственно Константинополю: то есть было самостоятельным субъектом внешней международной политики.

Братство имело большую библиотеку, создало школу греческого и славянского языков, поставлявшую учителей в школы Киева и Вильно. Разумеется, все это позволяло братству вести активнейшую антикатолическую пропаганду и пропаганду против Унии 1596 года.

Другие братства тоже поддерживали связи с православными в Румынии, на Московской Руси, в Болгарии и Сербии, вели культурно-просветительскую работу, открывали школы и типографии, распространяли книги. В типографии Киево-Печерской лавры печатались «Протестация» против полонизации и католицизации, «Послания» Исайя Копинского, разоблачавшие и клеймившие Иеремию Вишневецкого как «предателя» (он перешел в католицизм).

Вокруг братств собирались немалые культурные силы — все, кто не хотел окатоличивания и ополячивания. Другие братства тоже стремились подчиняться не местному духовенству, а непосредственно патриарху в Константинополе.

Киевское братство возникло при Богоявленском монастыре в 1615 году, а уже в 1620 году в братство вступил Петр Кононович Коношевич-Сагайдачный — гетман реестрового казачества, участник и руководитель походов в Крым и в Турцию 1614, 1615, 1616, 1620 годов. В 1621 году он сыграл видную роль в битве при Хотине, где армия турецкого султана Османа II потерпела сокрушительное поражение от армии польского короля.

Наивно рисовать деятелей прошлого строго черной или розовой краской. Одной рукой Петр Кононович пытался расширить число реестровых казаков — тех, кому польское правительство платило жалованье; расширить привилегии казацкой старшины; уверить польское правительство, что если оно захочет опереться на верхушку казачества и не будет посягать на его образ жизни и веру, то Украина останется лояльной короне. Прекратите ополячивать и окатоличивать — и мы будем верны польскому королю! В чем было и стремление оградить от преследования православных, и стремление усилить свою власть и власть своих людей.

Другой же рукой Петр Кононович в 1620 году отправил посланцев в Москву с заявлением: реестровое запорожское войско желает служить Московскому царю! То есть, называя вещи своими именами, совершил государственную измену. Пренебрег и клятвой вассальной верности, и военной присягой.

В том же, 1620 году при активнейшем участии Петра Кононовича на Украине восстанавливалась православная иерархия, ликвидированная после Брестской унии 1596 года, а все казачье реестровое войско в полном составе вступило в Киевское богоявленское братство.

Братство тоже снеслось с Москвой и высказалось в пользу присоединения Украины к Москве. А Московское правительство помогало Киевскому братству деньгами.

Появление десятков тысяч вооруженных до зубов, провоевавших всю жизнь братчиков тут же сделало Киевское братство уже не мещанским, городским объединением, а своего рода легальной верхушкой мощной православной оппозиции и к тому же агентурой Москвы.

Отмечу еще раз, что скромные объединения горожан возникли из-за внешнего давления: из-за того, что православных пытались дискриминировать. В нормальном обществе, без внешнего прессинга, без попытки заставить православных перекреститься, они или вообще не появились бы, или не вышли за пределы самых скромных, почти бытовых начинаний. Но польское правительство начинает новый нажим в виде Унии 1596 года — и скромные объединения превратились в нешуточную оппозиционную силу.

И в мощную культурную силу. Первая братская школа возникла во Львове еще в 1586 году, всего же известно более 20 братских школ. Это было нешуточное начинание. В школах преподавались: латинский, греческий и церковнославянский, арифметика, пение. Давалось религиозное образование и воспитание.

Великий чешский и польский педагог, основатель существующей до сих пор классно-урочной системы Ян Амос Коменский многое заимствовал из практики братских школ.

Подчеркиваю это особо, чтобы не возникла мысль, будто православие в Западной Руси только обороняется. Такая позиция совершенно бесплодна в окружении динамичного, активного католицизма. Тут нужно уметь создавать новое, быть самим гибким и восприимчивым. Братские школы, как и все, что делали братчики, не были простым заповедником, добровольной резервацией православия. Это было конкурентоспособное учебное заведение, способное давать своим выпускникам образование, вполне сравнимое с тем, которое давали гимназии и университеты.

Очень печально, что правительство Речи Посполитой оказалось неспособно отнестись к этому адекватно и оценить таланты своих подданных.

Славяно-греко-латинская академия в Яссах — столице Молдавского княжества — сложилась как своего рода православный университет. Учили в Яссах церковнославянский, польский, латинский, греческий, иврит, немецкий и французский, историю, географию, математику, астрономию, катехизис, поэтику, риторику и диалектику (умение вести диспут), философию и богословие.

При Киево-Печерском монастыре архимандритом Петром Могилой открыта школа, уже в 1631–1632 годах она объединилась с братской школой в Киево-Могилянскую коллегию (Указом Петра I в 1701 году переименована в академию).

В Киево-Могилянской коллегии учились юноши со всей Руси (в том числе из Восточной) и из южных славян. В середине XVIII века там было 1200 учащихся. Значение Киево-Могилянской академии очень упало после открытия Московского, потом Харьковского университетов. В 1804 году, после открытия Харьковского университета, ее преобразовали в Духовную академию. Но, по крайней мере, сто лет славной истории у этого заведения — было.

Из братских школ и академий вышло много писателей, ученых, политических деятелей, деятелей книгопечатания, просвещения, искусства: Иов Борецкий, Лаврентий Зизаний, Захарий Копыстенский, Епифаний Славинецкий, Памва Берында, Лазарь Баранович, Ионикий Галятовский, Иннокентий Гизель, Феофан Прокопович, Симеон Полоцкий, Григорий Сковорода, Епифаний Славинецкий. Имена некоторых из них упоминались или еще будут упоминаться на этих страницах. На книгу Иннокентия Гизеля мне доводилось ссылаться.

Братства возникли не от хорошей жизни и обречены были исчезнуть, как только изменится ситуация. Для католиков они были бельмом на глазу и с укреплением католицизма на Украине неизбежно исчезали.

Во второй половине XVII века львовским епископом становится И. Шумлянский, который все же склонил Львовское братство к Унии. Сыграло роль и давление со стороны католиков и официальных властей, и разорение 1704 года. Захватив Львов, шведские солдаты не особенно разбирались, действительно ли местные православные — такая уж и агентура Москвы; воспользовавшись предлогом, они ограбили братство. В 1708 году Львовское братство прекратило свое существование.

Киевское братство как будто достигло всего, что хотело: воссоединения с Московией. Пусть даже Киев не раз еще переходил из рук в руки, но с 1710 года остался в составе Российской империи «навсегда» — до 1991 года. Мавр сделал свое дело, мавр мог и уйти. Никто не запрещал деятельности братства, но никто и не подкидывал ему денег, и уж, конечно, никто не допустил бы, чтобы братство сделалось самостоятельным субъектом внутренней или внешней политики.

Это касается и православных братств в Могилеве, Перемышле и Бресте: они просто тихо зачахли, никому больше не нужные.

Диагноз

Да, пора поставить диагноз: необходимость выбора между католицизмом и православием расколола Западную Русь, вбила клин между людьми одного народа. Великое княжество Литовское погубили вероисповедные разногласия.

Иногда мне кажется, что у поляков и литовцев-католиков совершенно отсутствовали не только качества, вроде бы необходимые для христианина, но и элементарное ощущение опасности и чувство самосохранения.

Польский дворянин (в том числе ополяченный русский) рассматривал русские земли как огромный колонизационный фонд, а «быдло» — как будущих рабов. Примерно так, замечу, смотрел на Польшу и на самого польского шляхтича немецкий рыцарь из Тевтонского и Ливонского орденов. Ну, поляки и пожали серии казацких восстаний, ненамного лучше Жакерии. Но что самое скверное — православные русины так и остались в Речи Посполитой неравноправным большинством. Они были им в Литве со времен Кревской унии.

Что характерно, современные польские историки (вероятно, и многие современные поляки) хорошо видят губительность этой политики.

В 1658 году преемник Хмельницкого, украинский гетман Ян Выговский, в Гадяче подписал договор, коренным образом менявший структуру Речи Посполитой. Возникала федерация трех государств: Польского королевства, Великого княжества Литовского и Русского княжества, соединенных «как равный с равными, как свободный со свободными, благородный с благородными». Русское княжество включало три украинских воеводства. Казацкие старшины получали шляхетство и земельные пожалования, входили в сенат и в депутатскую палату сейма Речи Посполитой. Гадячская уния не могла быть расторгнута без согласия русского (то есть реально — уже начавшего осознавать себя украинского) народа.

Так вот, современными польскими историками «Гадячская уния» сравнивается по значению с Люблинской унией, давшей начало Речи Посполитой двух народов. «Однако слишком поздно пришло понимание того, что русины должны стать равноправными членами федерации, образованной в 1569 г.» [69. С. 125].

К этому добавлю одно: русинов неплохо было бы считать «равноправными членами федерации» не только в 1569-м, но и в 1385 году. Принимая уже самую первую Унию, не нарушать того равноправия, которое существовало в Великом княжестве Литовском.

Быть может, это в слишком большой степени вывод русина, но попробуйте оспорить: навязывание католицизма было для поляков способом ослабить Литву, рассматривать ее как «второсортное» государство, а в Речи Посполитой стать основным и привилегированным элементом.

Эта глупейшая политика:

— не дала возможности создать Речь Посполитую, включающую королевство Польское, Великое княжество Литовское и Великое княжество Русское как три равных (хотя бы в декларации равных) государсвенных образования;

— невероятно укрепила Московию, в противном случае обреченную на то, чтобы войти в Речь Посполитую или влачить самое убогое прозябание на задворках цивилизации вроде Сибирского ханства.

Такая Речь Посполитая была бы способна не только приобщить к европейскому пути развития всех славян (а не одних за счет других), не только остановить наконец агрессию мусульман, выйти к Черному морю, но и сделала бы невозможной бесконечную тупую конфронтацию, принесшую столько горя и бед всем ее участникам.

Польша, по существу, сама вырастила могильщиков Речи Посполитой: Пруссию и Российскую империю. Пруссия возникла потому, что поляки пустили на свою землю крестоносцев. Московия — Российская империя — сложилась и окрепла, потому что Польша в своем глупом высокомерии не сумела сделать русинов равноправным элементом Речи Посполитой.

Поляки, которые умирают на полях сражений в 1795 и 1831 годах, чью землю делят Пруссия и Российская империя; Польша, вынужденная судорожно отбиваться от большевистской Советской России в 1920 году, истекающая кровью в 1939-м, — это прекрасный пример того, как потомки расплачиваются за дурь предков.

Наверное, я бы даже позлорадствовал, произнес бы что-то в духе «так им и надо!» — да только очень уж много течет в русинах польской крови, а в поляках — русинской. Слишком уж тесно повязала нас всех история, и ничего тут не поделаешь. Мы — братья и по королевским дворцам, и по свальным братским могилам. За шизофренический гонор надутого спесью дурака-шляхтича расплачивался и расплачивается до сих пор и польский, и русский, и украинский народ — одинаково.

Так же точно все мы равно расплачиваемся за параноидальные идеи Третьего Рима, за бредни такого же надутого спесью, но несравненно более злобного и невероятно невежественного москаля, «несущего свет» истинной веры или истинной идеологии (и не очень понимающего, что есть вера и что есть идеология).

И точно такой же счет следует предъявить дикому казаку… но о нем просто не хочется и говорить.

Нередко я слышу, и не от самых глупых людей, что, мол, никакого выхода в те времена все равно не было. Поскольку в XVI–XVII веках не было равнодушных к вероисповеданию — говоря попросту, не было атеистов, то и не было никакого выхода из клубка вероисповедных разногласий и распрей. Мол, не могли католики не требовать Унии любой ценой — даже ценой распада собственного государства; даже ценой гражданской войны, ценой потери Волыни, Киевщины и Подолии.

Не могли православные пойти на Унию, не могли проявить большей терпимости к идефикс католиков — подчинению папе римскому.

Осмелюсь утверждать: выход был. Даже два выхода, на выбор.

Способ первый: объявить религию частным делом граждан, не имеющим никакого отношения к делам государства. Даже не надо расставаться с католицизмом как с государственной конфессией. Достаточно определить и четко оговорить в законах, что следовать любой из версий христианства — частное дело каждого и не влечет за собой никаких последствий и никаких ограничений.

Допустим, до этого в XV–XVI веках общество еще не доросло… Хотя почему бы и нет? Вспомним широчайшую веротерпимость польского католицизма в XVI веке… Но есть и еще один способ.

Способ второй: объединение церквей. В конце концов, католическая (кафолическая на Востоке) церковь и православная — лишь две ветви единой Апостольской церкви, лишь исторически сложившиеся реалии. При минимальной терпимости друг к другу — тем более при понимании последствий разделения, при понимании, как это опасно для всех, — объединение вполне могло бы состояться.

Разумеется, состояться такое объединение могло никак не на уровне Речи Посполитой, тут дело высших церковных иерархов. И решительно никакое православие моих предков, никакая личная вера в Бога не помешают мне назвать политику этих самых высших иерархов несусветной дуростью, идиотской блажью, глупейшей игрой в «кто главный». Игрой, совершенно недостойной людей взрослых и к тому же облеченных огромной ответственностью.

А по отношению ко множеству рядовых людей в Польше, Великом княжестве Литовском, княжествах Южной Руси эта идиотская политика обернулась прямым предательством. Потому что пока папа римский, Патриархи Константинопольский и Московский науськивали друг на друга православных и католиков, самым преступным образом провоцировали междоусобные войны, мусульмане продолжали набегать на все славянские земли, грабить их и уводить рабов.

Сколько именно людей прошло с арканом на шее по Перекопскому перешейку, уже никто точно не скажет. Называют разные цифры: от 100 тысяч до миллиона человек. Именно в эти времена, в XV–XVI веках, складывается поговорка, что турок только с отцом и начальником говорит по-турецки. С муллой он говорит по-арабски, с матерью — по-польски, а с бабушкой — по-украински.

К этому стоит добавить, что людокрады не брали взрослых мужчин, особенно обученных войне. Не брали стариков и маленьких детей, которые наверняка не выдержали бы пути. И что из детей 10–12 лет, которых все же брали с собой, до невольничьих рынков добиралась хорошо если половина. От 300 тысяч человек до трех миллионов — вот цифра человеческих потерь Польши и Южной Руси от мусульманской работорговли.

А были еще непосредственные потери в междоусобных войнах. Были океаны человеческого горя, принесенного в мир Запорожской Сечью — этой жуткой сухопутной Тортугой, Двором чудес и Двором отбросов православного мира. Пока существовало противостояние католического и православного миров, пока силы христиан тратились на идиотские разборки друг с другом, а не на борьбу с действительным врагом тех и других; пока кандальников на турецких галерах, продаваемых с аукциона украинских и польских девушек освободить могли только казаки, а не регулярная армия Польско-Литовско-Московской унии, действия запорожцев сохраняли хотя бы видимость смысла.

И потому я, положа руку на сердце, не очень верю, что хотя бы один папа, хотя бы один патриарх того времени сейчас находится в раю. Потому что эти люди не сделали того, что должны были сделать, и на них на всех кровь. Кровь и слезы людей, убитых при защите своих семей и имущества; девушек, изнасилованных чужими и нелюбимыми; детишек, зарубленных, чтобы не тащить их на невольничьи рынки. Если кому-то покажется чрезмерным мой «приговор», вот вам два простеньких упражнения из числа «не для слабонервных». Представьте себе, что это ваш ребенок брошен умирать в голой безводной степи. Малыш уже не может идти, воды мало, от солнца пузыри везде, где тельце не закрывает ткань. А караван уходит, людокрады отворачивают лица: будь у них совесть, они подобрали бы иное дело! Ребенок обречен на мучительную смерть, один-одинешенек в свой смертный час. Представили? Валидолу предложить?

Тогда еще один небольшой тест: это ваша дочь, лет пятнадцати, стоит голая под выцветшим ситцевым навесом, и одышливый персидский купец с толстым пузом и глазами навыкате щупает ее бицепсы, щиплет за попку, лезет в промежность — проверяет, девственная ли. Десятки тысяч славянских девочек, стоявших на таких помостах, решительно ничем не хуже вашей дочери, дорогой читатель, им просто меньше повезло.

Так вот: все страдания этих людей, их раны, муки, гибель — на совести высших церковных иерархов — и православия, и католицизма в равной мере. Эти люди не сделали того, что должны были сделать по своему рангу, месту в жизни, доверию людей, занимаемому положению. И на них — кровь доверившихся им людей. Много крови.

Первая виртуальность

А ведь могло быть и совсем не так. Сбылся, стал реальностью один из многих вариантов истории. Мы живем в одном из вариантов мира, который в той же степени вероятен, что и все другие варианты. При других поступках людей, при другом повороте даже одного события могли сложиться совсем другие государства, другие правительства, общественные и государственные системы.

Я не уверен, что Свидригайло был обречен проиграть войну за престол. Что было бы, не ввяжись он в войну с Польшей в 1430 году? А особенно — приди он к власти в 1437 году, уже как Великий князь Русский?

Здесь два варианта: провозглашения равенства православных и католических феодалов, распространение на православных действия всех «привилеев». В современной Белоруссии указ 1563 года, давший равные права православным, считают как раз временем, когда Белоруссия ассимилировала Литву. В 1563 году было поздно, потому что многие земли ушли в Московию, восточный монстр уже разросся, окреп — ив огромной степени руками и мозгами выходцев из Литвы. Отход двух третей Великого княжества под Польшу говорит о об огромном недоверии русинов к собственному правительству. Полякам, получается, верили больше.

А в 1430–1440 годах вовсе не было поздно: «отъезды» в Москву тогда еще только намечались.

Другой вариант: возникновение Великого княжества Русского со столицей в Слуцке или в Пинске. Фактически сложение Западной Руси как национального государства, уже без псевдонима «Литва». У Литвы остаются только земли Аукшайтии и Черной Руси, и они очень быстро входят в состав Польши.

Разумеется, социальный строй и политика этого государства могли пойти в разных направлениях, но ведь тогда вечевой строй и традиции демократии неизбежно продолжались бы. Очень вероятно, что сложилось бы своего рода «Пинское право», регламентирующее и городское самоуправление, и самоуправление земель.

Очень вероятно, что Великое княжество Русское оказалось бы в Унии с Польшей, но уже на совершенно других условиях. Западная Русь смогла бы заявить о себе как о чем-то едином и целостном. Не было бы раскола 1569 года, когда под Польшу ушло две трети Великого княжества Литовского. Не было бы формирования двух таких разных народов на севере и юге Западной Руси.

А главное — это было бы Великое княжество православных. Православные пользовались бы в нем всей полнотой прав, и не было бы никаких причин для пресловутых «отъездов» в Москву. Скорее наоборот, можно себе представить ручеек, текущий в совсем ином направлении — ручеек умных и активных людей, переезжающих из диковатых полутатарских княжеств Северо-Востока в богатые и культурные города Западной Руси. И князей, «отъезжающих» в Великое княжество Русское.

При таком повороте событий Москва скорее всего никогда не смогла бы подняться как лидер Северо-Востока, а уж тем более как лидер «всея Руси». Московский вариант русской культуры не стал бы ведущим, не стал бы ассоциироваться с самим словом «Русь». За понятием «русский» стояло бы нечто несравненно более культурное, цивилизованное, осмысленное. Русь не была бы во всем мире синонимом деспотии, варварства, высокомерия, изоляции; символом добровольной и от того особенно омерзительной азиатчины.

Вторая виртуальность

Возможен был и другой вариант решения проблемы, более глобальный. 1400 год, Ватикан. Папа римский заявляет, что мелкие вероисповедные различия между западом и востоком церкви несущественны. Что он не претендует на власть над детьми Святой апостольской церкви, которые хотят быть независимы от Рима и подчиняться другим, восточным патриархам. Он их тоже считает своими духовными детьми и будет молиться за них.

Папа также требует немедленного прекращения всех Крестовых походов против православных стран, требует примирения крестоносцев с населением стран, в которых они действуют. Он сурово осуждает земных владык вроде польского короля Владислава Ягелло, притесняющего своих православных подданных, и отечески просит его больше так никогда не делать.

Одновременно патриарх Константинопольский заявляет, что все различия в догмах и в отправлении культа он не считает принципиальными и что различия нисколько не мешают ему одинаково любить всех духовных чад Святой апостольской церкви. Что для него католики — духовные дети, находящиеся под омофором одного из патриархов единой Кафолической церкви, и он не будет никогда ни анафемствовать католиков, ни считать их конфессию ересью.

После чего патриархи встречаются где-то между Римом и Константинополем… Скажем, в Венеции или в Дубровнике. Они обнимаются и дружно призывают своих духовных чад отринуть вражду и заняться самоусовершенствованием, богоискательством и прочими полезными делами, а не шизофренической конфронтацией друг с другом. У каждого из иерархов при этом за пазухой может быть по здоровенному булыжнику, но это уже дела не меняет; политика на каждом шагу так и делается.

Такая встреча патриархов имела бы множество различных последствий в разных концах всего христианского мира — и не только в нем.

Позволю себе нарисовать картинку, имеющую прямое отношение к теме нашей книги. 1571 год. Москва. Кремль. Площадь заполнена войсками и народом. Бьют колокола всех сорока сороков московских церквей. Успенский собор. Король Польши и Великий князь Литовский Стефан Баторий под дружные «Виват!» надевает третью корону: Великого князя Московского.

На крыльце Успенского собора трется грязный, одичалый мужик с безумными глазами, непрерывно трясущимся, как бы жующим ртом, — Иван IV, вовремя сбежавший из дворца. Тело торчит из разорванных тряпок юродивого, пудовые вериги на ногах. Чудище что-то мычит, кланяется на все стороны, подпрыгивает. Притворяется он юродом? Скрывается от ответа за бесчисленные преступления? Это уже неважно, бывший царь совершенно никому не интересен.

Подходят опоздавшие, в их числе князь Андрей Михайлович Курбский, много чего повидавший. Узнает вдруг Ивана, поворачивается:

— Постой-постой… Ты ли?! Что, сучий кот, еще ползаешь?! — Иван только открывает и закрывает пасть, не в силах вымолвить ни слова. — Что, сволочь, князя Воротынского-то помнишь? Помнишь, как ты, подонок, Михайлу Петровичу угли к бокам подсыпал?

Бывший царь закатывает бельма, сипит и хрипит, всем своим видом показывает, что сейчас хлопнется в обморок. Князь Курбский задумчиво вытаскивает нож. Кровавить его в такой день, в таком месте — это еще надо подумать. Но не спускать же страшной смерти умерших под пытками родственников, не оставлять же кровожадного подонка, мерзкого урода, взобравшегося на трон.

Князя подхватывают под руки новые опоздавшие. Иван Семенович Сапега с Яном Замойским обнимают князя Андрея Михайловича за плечи, хлопают по спине, подталкивают к дверям битком набитого собора.

— Брось, Андрей Михалыч, об такое говно ножик портить!

— Так это же… так я ж…

— Так ты его сразу прирежешь, а так он еще сколько будет гнить? Самое для него страшное — чтоб он жил, гнида! Самая страшная казнь! Ну, прячь ножик, пошли!

И князя Курбского чуть не силой втаскивают внутрь. Бочком-бочком, пятясь раком на ступенях, припадая к матери сырой земле, убирается под крыльцо самый русский, самый православный царь-батюшка за всю русскую историю.

— Куда лезешь?! Мое место! — плаксиво воет настоящий юродивый, прижившийся под папертью, отпихивая ногой Ивана.

— Бе-еее! — вопит другой юрод, наставляя рожки. Иван испуганно шарахается.

Все это вполне могло бы быть, и мне очень жалко, что так не случилось. Все могло быть при одном-единственном условии: если бы и в православном, и в католическом мире нашлось бы достаточное число истинных христиан, а не глупых драчливых мальчишек.

В реальности же получилось так, что в XVII веке Речь Посполитая все больше сползала в гражданскую войну между католиками и православными.

Это очень и очень печально.

Глава 17

РАСПАД ЕДИНСТВА

…Спрашиваю, как по-украински «кот»? Он отвечает: «Кит». Спрашиваю: «А как «кит»?» А он остановился, вытаращил глаза и молчит. И теперь не кланяется. М. А. Булгаков
Как звучит ария Ленского по-украински? «Чи гепнусь я, дрючком пробертый, чи мимо прошпандорыть вин». Что такое по-украински: «Попер самопер до мордописни»? «Поехал автомобиль к фотографии». Шутки русской интеллигенции в Киеве 1950–1960-х гг.
Удивительные укры

В непрочное время «парада суверенитетов» на Украине появилась великолепная идея. Оказывается, искони веку обитало на Украине племя укров. Это укры строили жилища из костей мамонта, делали украшения из мамонтового бивня задолго до конца Великого Оледенения. Конечно же, все археологические культуры и каменного, и бронзового, и железного веков тоже созданы украми, говорившими все это время на родном украинском языке. Стоит ли говорить, что и Атилла был вовсе не каким-то там гунном? Он был, конечно же, укром, украинским богатырем Богуном Бочилой (по другой версии — Мочилой).

Но загадочные и в высшей степени героические укры как-то остались неизвестны не только современным ученым, но и населению будущей Украины в любом из ранних периодов ее истории.

Более того. Ни житель Москвы, ни житель Киева, ни житель Львова XV или XVI веков не имел понятия ни о какой такой «Украине». В источниках только появляется это новое слово… Появляется одновременно на Руси и в Польше. О происхождении слова можно спорить, но, вероятнее всего, применяется оно в самом «обидном» смысле — как обозначение окраины-украины.

Еще в XVI–XVII веках и на «Украине», и в Польше, и в Московии хорошо знали, что такое Юго-Западная Русь. Называли ее и Южной Русью, и Малой Русью, и даже очень конкретно — Киевщиной. Но даже после появления термина «Украина» название «Юго-Западная Русь» дожило в народном языке до XVIII века и сохранилось как термин в истории и в филологии. А термин «Малая Русь» дожил до XX века, и даже сейчас украинец вполне может назвать себя малороссом, и все его вполне поймут: и на Руси, и в Польше, и на Украине.

Заодно уточню, что и в XV, и даже в XVII веке современники очень четко разделяли Юго-Западную Русь (будущую «Украину») и Волынь и Галицию (теперь там тоже Украина).

Конечно же, серьезные люди на Украине морщатся, когда при них заговорят про «укров». Отношение к ним примерно такое же, как у нас к творениям Петухова. Но в официальной историографии и Украины, и Белоруссии всерьез считают: история Древней Руси — это и есть история украинцев и белорусов. Белорусам еще как-то сложнее — ни Минск, ни Полоцк явно не относятся к тем городам, где происходили основные события древней русской истории. Приходится придумывать… Или ограничиваться тем, что утверждается некая общая идея — мол, местные племена все равно стали основой для белорусов века с XIV.

А уж на Украине — так совсем хорошо, там процветает привязка истории Древней Руси к несравненно более поздним реалиям. История Древней Руси там и рассматривается как история Украины. Киев — это украинский город. Ярослав Мудрый — украинский князь. «Русская правда» — украинский правовой кодекс. Удивительно, что многие жители Украины принимают все это всерьез.

Еще удивляет приверженность этому неудачному слову: «Украина». И очень позднее оно, и какое-то… Ну, неполноценное, что ли. Вот слова «Белая Русь», «Малая Русь» — несравненно древнее и, казалось бы, почтеннее. Или их так беспокоит, что «их» Русь — Малая? Непременно нужно, чтобы была побольше? Проблемы национально озабоченных людей бывает непросто понять.

Но даже если называть Ярослава Мудрого и Владимира Мономаха не украинскими, а малоросскими князьями, мало что изменится по существу. Потому что назвать и их, и даже Василия Острожского или Ивана Вишневецкого малороссами можно только в одном случае — если совершенно игнорировать то, что они сами об этом думали.

Можно, конечно, и Франциска Скорину назвать «белорусским ученым» или даже «создателем белорусского литературного языка»… Можно считать «Библию русскую» переводом именно на белорусский язык, есть для этого даже некоторые основания… Но только вот сам Франциск Скорина так не думал.

Григорий Сковорода уже в XVIII веке тоже не очень осознавал свою борьбу с презирающими народ феодалами как борьбу с «украинофобами». Свой язык он как-то больше называл русским и пренебрежение ополяченной шляхты к этому языку, этому народу и его традициям так и трактовал: как неприязнь, неуважение к РУССКИМ.

Так же, если вы помните, трактовали русских и И. Гизель, и другие люди. Ну что поделать, не выделяли они из русских украинцев и белорусов!

Политическая злоба дня требует «выяснить» и сказать совершенно точно, чьи это летописи, кто здесь жил и к какому народу принадлежит известный человек. Но сделать это крайне трудно.

Как трудно бывает разделить три славянских народа, показывает хотя бы «разборка» с летописями, которые оказываются то литовскими, то белорусскими, то белорусско-литовскими и в этом качестве вполне загадочно включающими украинские… А солидный справочник к числу белорусских относит даже смоленскую «Авраамкину летопись» [70. С. 52]. Вот ведь путаница!

По-видимому, имеет смысл послушать самих предков: они-то когда стали говорить про Украину и Белоруссию?

Появление украинцев и белорусов

Русь, Россия — это суперэтнос. Это огромный по масштабу конгломерат родственных племен, которые понимают друг друга без переводчика, имеют общую историческую судьбу (жили в одном государстве, пусть недолго), но обитают в разных природных зонах, в разных экологических условиях и находятся в тесных контактах с разными цивилизациями.

В Российской империи вполне официально считалось, что украинцы и белорусы — это некие этнографические группы русского народа, а украинский и белорусский языки — это испорченный русский. Про украинский мне говорили… ну, почти в духе героев М. А. Булгакова: мол, русские тут, на Украине, подверглись сильному воздействию турок да и поляков (при этом лицо старшего собеседника приобретало такое выражение, что становилось ясно: что поляки, что турки, все едино — гады и нехристи). Приводились примеры, сами по себе любопытные.

Как видно, и здесь официальные власти и образованные слои Российской империи были трогательно едины, считая эти языки признаком некого «повреждения». Интересно, что никому не приходила в голову элементарная мысль: рассматривать в качестве некого отклонения как раз русский язык. Действительно, часть малороссов сбежала куда-то в первобытные леса, изрядно там одичала, смешалась с угро-финскими народностями, да потом еще платила дань татарам века до XVIII. И эти вырожденцы еще претендуют на то, что они, их язык — эталон?!

Если же исходить не из желания наговорить друг другу гадостей, а честно искать общую истину, то самое честное из всего, что было сказано, это официальная советская точка зрения на «три братских народа», имеющих совершенно одинаковые права на происхождение от древнерусской народности. Это и порядочнее всего, и взвешеннее, и наиболее научно.

Но как же действительно могли возникнуть пресловутые «три народности»?

Большинство ученых, занимавшихся этим вопросом, считают, что для возникновения нового этноса мало общности языка, образа жизни, природного окружения; нужно, чтобы возникло противопоставление: мы и они. Чтобы «мы», оттолкнувшись от «них», четко и однозначно осознали бы: «мы» — не «они»! Есть серьезные основания полагать, что восточные славяне, будущая Русь, осознали себя во время нашествия готов. И продолжалось-то это недолго, только пока готы двигались из Прибалтики в Причерноморье, около века. И власть готов над славянскими племенами не была ни жестокой, ни особо унизительной. Но появилась метка — «они». «Они» — завоеватели, чужаки, пришельцы, насильники. А «мы» — здешние, «тутэйшия» и, естественно — хорошие. Так сказать, «положительно характеризуемся».

Нет, конечно же, важны и природные, и языковые, и хозяйственные факторы. Без уже существующего, пусть и слабо осознаваемого единства нечего будет и осознать — в любой исторической перспективе. Нечего будет противопоставить чужакам и пришельцам.

И тут надо заметить, что раздел территории Великого княжества Литовского по Унии 1569 года провели с удивительным знанием экологии. Или чистое наитие? Интуитивное чувствование? Не ведаю…

Во всяком случае, разделили землю так, что к Польше отошли территории с ярко выраженным южным типом ведения крестьянского хозяйства: почти полная распашка территории, чернозем, волы, большие села, покорный забитый мужик.

Будущая Украина уже в момент ее передачи в коронные земли Польши обладала общими чертами природы, ведения хозяйства, культуры. Тем, что отделяло ее от более северных территорий. А жизнь в составе именно Польши, а не Великого княжества Литовского, сформировала и общность исторической судьбы, многие черты чисто этнографические — типа польских заимствований и польских влияний в языке.

Не случайно же другие части Руси, давно оказавшиеся в составе Польши, Волынь и Галиция, тоже стали частью Украины. Особой, «Западной Украиной», весьма отличной от «восточной», но тем не менее — частью.

По-видимому, у жителей Юго-Западной Руси уже веке в XVI сформировались черты некой общности, отделявшей их от остальных русских. Осознать свою «особость» было не так уж сложно: везде враги.

Католическая экспансия тоже помогала осознать свою «особость». Даже став униатами, русские люди осознавали себя некой особой частью католического мира, носителями некой исторической специфики.

Само польское владычество, чего уж там, сыграло роль катализатора. Польского народа — в смысле простонародья — на Украине и не видели. Поляк для украинца был или солдатом, или чиновником, официальным представителем короны. Польская же шляхта еще готова была считать себе ровней русскую шляхту — но уж вовсе не «хлопов», украинское быдло, деревенщину. Знающие люди уверяли меня, что получить плеткой по морде — очень надежный способ обрести национальное самосознание.

А Московия? «Воссоединение» с Русью? Во-первых, к XVII веку уже сложилась некая местная специфика, осознание украинского единства. И на Переяславльской раде 1648 года не часть Руси пришла обратно, в общее государство; объединились две страны и два народа.

Во-вторых, московиты могли восприниматься как «свои» в основном дистанционно. Как бы ни хотели стать подданными Москвы Сагайдачный и все его войско, сразу же после объединения стало очевидно — украинцы ужасно «развращены» своим пребыванием в составе Польши, привыкли ко всяким европейским правам, законам, правилам, от одного упоминания которых наливались кровью глаза у московитов.

Конечно, украинец мог сделать карьеру, войти в ряды «образованных». Но в представлении окружающих он тут же переставал быть украинцем! Да ведь и делал-то карьеру он как раз на русском языке! С тем же успехом и в Польше украинец мог выкреститься в католицизм и сделаться чиновником или шляхтичем: той же ценой утраты национальной самоидентификации.

С условиями формирования белорусов все предельно ясно: это народ, от начала до конца созданный Великим княжеством Литовским. Только в середине XVIII века, после разделов Речи Посполитой, территория нынешней Белоруссии вливается в Российскую империю.

Объективные предпосылки, создаваемые природой и жизнью в природе, были, конечно, и здесь. Что же касается истории… Рано или поздно западные русские должны были заметить, что вечно кто-то ими командует и их землей распоряжается. То литовские князья, то поляки в Речи Посполитой (вспомнить хотя бы, как в Пространном списке летописей по-средневековому наивно пытаются спорить литвины с поляками, выводя предков из Римской империи). То русские-московиты усаживаются на голову тем, кто всегда жил здесь. Завоеватели меняются, как в калейдоскопе, а разница?

У большинства русских слово «тутэйшия» вызывает только презрительное фырканье… А что, собственно, еще может сказать о себе этот народ? Ну да, они тутэйшия, местные. Те, кто ниоткуда не приехал и никуда не собирается. Вполне корректно.

Вопрос только, жители каких именно земель осознают себя «тутэйшими», над которыми идет грызня завоевателей. Смоленск, похоже, очень «вовремя» отошел к Московии. Уверен, развивайся он и дальше в составе Великого княжества Литовского, сегодня жители Смоленской области рассматривали бы себя как белорусов, а Смоленск был бы белорусским городом.

Вот косвенное, но весьма надежное доказательство того, что еще в XV — начале XVI века не было никакой Белоруссии: судьба Смоленской земли тогда впрямую зависела, останется она в составе Великого княжества Литовского или уйдет под Московию. Стала она частью Московии — и стали смоляне русскими. При другом же развитии событий могли стать белорусами жители Брянской и Новгород-Северской земли.

С включением в состав Российской империи начинал действовать простой и безотказный механизм, практически исключавший развитие украинских и белорусских языка и культуры.

Жизнь в Российской империи предполагала, что всякий образованный человек уже на самых ранних стадиях получения образования, уже в первых классах гимназии, начинает говорить на литературном русском языке.

В империи не существовало никакого литературного украинского языка. Язык, на котором говорили и писали Гизель, Могила, Острожский, Сагайдачный, рассматривался как некий «недоязык». То ли русский, испорченный татарским и польским, то ли просто отсталый, средневековый вариант. Считалось, что русский литературный язык создали Жуковский и Пушкин и от них-то пошли образцы. А бывшее раньше — или «недоразвитое», или «неправильное». Украинский и белорусский языки рассматривались как местные диалекты, региональные мужицкие варианты русского языка.

Образованный украинец, естественно, ничем не отличался от русского. Еще в начале XX века было невозможно различить русских и украинских девушек в библиотеке: «Говорю «русско-украинских», ибо в то время эти две — по теперешним понятиям — совершенно различные нации было невозможно отграничить ни по виду, ни по разговору» [71. С. 66].

«Невозможно» потому, что, даже выйдя из среды, где говорили только по-украински, человек вынужден был выучить русский язык и в дальнейшем никак и не проявлял и не осознавал себя украинцем — человеком отдельной от великороссов нации. То есть он мог помнить о своем малоросском происхождении, петь напевные украинские песни, вставлять слово-другое в речь. Так, в XVIII веке Андрей Разумовский на вопрос, говорит ли он по-немецки, ответил: «Трохи мерекаю».

Но все это — на уровне невинной региональной этнографии, милых детских воспоминаний, вынесенных хоть из Полтавской, хоть из Вятской, хоть из Ярославской губернии.

В XX веке вообще довольно многие люди, особенно деятели культуры, науки, образования, оказались в сложном, даже в ложном положении. С одной стороны, после официальной украинизации советской Украины в 1920–1930 годы их начинали считать «украинскими учеными» — что было почетно и давало ряд привилегий. Да и украинские националисты всех мастей относились к ним как к дорогим сородичам. А с другой стороны, эти люди совершенно не ощущали себя украинцами и более того — привыкли считать, что украинский язык — это язык «мужицкий», деревенский, на котором для интеллигентного человека говорить даже как-то и неприлично.

Это было поколение, вообще много о себе скрывавшее. Для определенной части этого поколения скрывать пришлось свое отношение и к «украшськой мове», и к своему украинскому происхождению.

Семейная история сохранила память о двух таких людях: об академиках Николае Николаевиче Гришко и Петре Степановиче Погребняке. Особенно хорошо помнят в нашей семье Петра Степановича Погребняка, крупного лесовода, близкого друга моего деда. Типичный представитель не существующего больше того, булгаковского Киева, Киева русских людей, искренне считавших украинцев мужичьем, он и на «мове»-то, похоже, научился говорить только после войны, усилиями своей второй жены, рьяной украинской националистки. Злые языки говаривали, что Петр Степанович — внебрачный сын местного предводителя дворянства (и уж, конечно, никак не украинца). Судя и по некоторым сведениям, которые передавать в печати я не буду, и по его породистому, тяжелому лицу, это соответствовало истине.

Помню, с каким чувством неловкости я смотрел на бюст на могиле «Петро Степанiча Погрiбняка» на Байковом кладбище, поставленный ему как члену Академии наук Украинской ССР. Скульптор постарался сделать Петру Степановичу длинный жилистый нос с бородавками, превратить породистую барственную мясистость его лика в некую одутловатость, проистекающую от многих годов тяжкого труда на поле… Да, это зрелище вызывало неловкость! Лгала и надпись, лгал и портрет.

Академик Погрiбняк, «украïньский радяньскiй науковник». Из этих трех слов только одно: «науковник» соответствовало действительности. Академик Петр Степанович Погребняк почти не участвовал в Гражданской войне, но те два месяца, что участвовал, был-то он у Деникина! Никогда не был он в Красной армии, и не был он советским человеком. И не был он украинцем, хоть вы меня убейте.

Впрочем, в буче и в кипении украинизации всего и вся возникали перлы и похлеще. Мой дед, Вальтер Эдуардович Шмидт, прибалтийский немец, в «Украшьской радянськой энциклопедп» тоже назван «Украшьский радяньсюй науковник». Куда там «Богуну Мочиле!».

Но в СССР, при всех извратах и перегибах национальной политики, по крайней мере, хоть не отрицалось само существование украинцев и белорусов. В СССР уже просто приняли во внимание как факт то, что есть: существование украинцев и белорусов как народов, осознающих себя, самостоятельных и отдельных от русских.

Но в Российской империи невозможно было легально, в рамках официальной интеллектуальной и духовной жизни, заниматься переводом на украинский язык текстов науки и культуры, преподавать на украинском языке в университетах, писать и издавать на нем книги.

Все это можно было делать только нелегально, вопреки официальному мнению, высочайше утвержденному начальством.

Для того чтобы сформулировать свою «украинскость» и сделать это на украинском языке, необходимо было какое-то духовное, интеллектуальное течение, совершенно неофициальное в Российской империи. И более того — оппозиционное к основным ценностям, пропагандируемым в ней.

Украина — что это такое?

Опыт истории свидетельствует — всякое национальное движение зарождается в верхах общества.

Уже в XVII веке, по мере метаний Украины между Московией и Польшей, становилось все понятнее, что тут не воссоединяются разорванные части одной страны, а фактически соединяются заново два разных народа.

У Григория Грабянки была необходимость обосновывать украинскую отдельность от москалей со ссылками на Священное Писание. Он полагал, что москали пошли от Мосоха. А вот казаки — от первого сына Иафета, Гомера.

Граф Безбородко и Андрей Разумовский вполне определенно осознают свои отличия от людей, среди которых живут. Считают ли они, что это отличия внутри одного народа, или осознают себя «иностранцами», мне трудно судить.

Также трудно судить, как осознают себя малороссы и как отделяют себя от москалей. Голос Тараса Шевченко, сына крепостного и национального поэта, легко счесть голосом народным. Но все национальные высказывания Тараса Шевченко с равным успехом можно считать и прорвавшимися народными чаяниями, и чисто верхушечными, интеллигентскими представлениями, усвоенными уже в городской среде.

Вполне определенно украинцы осознают себя в Австрийской империи. Это ярко проявилось во время Краковского восстания в феврале 1846 года. Восстание начало «Польское демократическое общество»; захватив власть в Кракове, оно пытается организовать общее восстание во всей Галиции. Крестьянство же, в основном украинское, поддерживает правительство Австрии — оно отменило крепостное право! Крестьянство не принимает всерьез демократических лозунгов; оно считает, что дворянами (по преимуществу поляками) движет недовольство отменой крепостного права и что вообще доверять «им» нельзя. Даже попытка повстанцев «тоже провозгласить» отмену крепостничества выглядела как неловкая попытка примазаться к поступку «доброго императора». В сражениях под Гдовом, в подавлении восстания в Кракове украинское крестьянство не поддерживало польских повстанцев и даже помогало австрийским войскам.

27 февраля 1846 года из Кракова вышла процессия во главе с руководителем восстания Дембовским и поддерживавшими восстание священниками. Австрийская пехота давно заняла позиции по доносу украинских крестьян и открыла огонь. Дембовский был убит в числе первых.

Во время революции 1848 года позиция украинских крестьян тоже была совершенно лояльной к австрийской монархии и враждебной к венгерским и польским революционерам. Император Австро-Венгрии Франц-Иосиф, к чести его будь сказано, захотел наградить лояльных подданных. Именно тогда в Австро-Венгрии появилось книгопечатание на украинском языке, заработали украинские школы.

Конечно, запад Украины довольно существенно отличается от востока, в том числе и уровнем культуры. «Были эти люди одеты в передних шеренгах в синие одинаковые жупаны добротного германского сукна, были тоньше лицами, подвижнее, умело несли винтовки — галичане. А в задних рядах шли одетые в длинные до пят больничные халаты, подпоясанные желтыми сыромятными ремнями» [72. С. 179].

Но и в Российской империи, стоило пройти реформам 1861 года — и началось… В Одессе, Полтаве, Киеве, Харькове мгновенно стали возникать громады. Как вы помните, громадой при Магдебургском праве называлась сходка горожан. Здесь же громады — культурно-просветительские организации, стоявшие на двух идейных основаниях: либерализма и украинского национализма. В них участвовали такие крупные деятели культуры, как Антонович, Житецкий, Драгоманов, Чубинский, Костяковский, Чекаленко и другие. Что они делали? Собирали фольклор, писали и печатали книги, организовывали культурную работу, просвещение населения, создавали кружки по изучению этнографии. Все это — на украинском языке.

Часть этой работы велась в рамках земства, и русская интеллигенция только приветствовала работу украинских врачей и учителей в селе. Но зачем по-украински?! Ведь нет такого языка! И русская интеллигенция развлекалась байками про китов и котов, отказываясь понимать украинских коллег.

Но что характерно — ведь в отличие от Польши и Австрии украинец действительно ассимилировался в Российской империи легко и быстро. В громады ушли не те, кто не хотел становиться угнетателем-поляком или совсем уж чужаком-немцем. А те, кто осознал себя НЕ РУССКИМ. И надо быть слепыми и глухими, как… как русская имперская интеллигенция, чтобы не понимать, что это значит.

Громады выступали и против поляков — в том числе против польских восстаний — они, поляки, отрывают Польшу от России, это плохо! Но в Российской империи не должно быть угнетения народов. Долой централизацию, и пусть местные земства имеют право на самоуправление!

Идеалом громад стала культурно-национальная автономия, сочетание парламентаризма с земским движением, в котором громады видели опору для борьбы с царизмом.

Царское правительство в 1872 году потребовало прекращения деятельности громад, а в 1876 году в административном порядке запретило громады, печатание литературы на украинском языке и ввоз ее из-за границы.

Часть членов громад была арестована и сослана, часть эмигрировала. Из уехавших мало кто отрекся от своих убеждений.

Профессор Киевского университета Михаил Петрович Драгоманов родился в местечке Гадяч Полтавской губернии в 1841 году, в семье мелкопоместных дворян. Окончил Киевский университет и стал в нем с 1864 года приват-доцентом. А в 1875 году уволен за политическую «неблагонадежность» и в 1876 году уехал в Швейцарию, там издавал сборник, потом журнал «Громада» на украинском языке. Вышло в общей сложности пять выпусков «Громады». Украинская эмиграция выпускала сочинения Тараса Шевченко, Герцена, Панаса Мирного, нелегально ввозила в Российскую империю.

Драгоманов домой так и не вернулся. С 1889 года он — профессор Софийского университета, где и скончался в 1895 году.

Политическая судьба Драгоманова типична для членов «Старой Громады»: для либералов он чужой — слишком националистичен; для социал-демократов и революционных демократов — тоже чужой: слишком буржуазен, привязан к идеям парламентаризма и либерализма.

Оставшиеся в России и дальше будут пропагандировать свои взгляды, увлекать своими идеями все более широкие массы. Тут появятся и деятели земского движения 1880-х годов, уже скрывающие свои взгляды и гораздо более «близкие к народу» деятели — как тот же Панас Мирный (Афанасий Яковлевич Рутченко), написавший много романов из народной жизни. Идеи украинского национализма он как будто и разделял… но борьба за классовое освобождение ему неизменно оказывалась ближе, чем за национальное. Один из романов назывался: «Разве ревут волы, когда ясли полны?»

Не случайно коммунисты признали его и поставили памятник Панасу Мирному в Полтаве.

В самом же конце XIX века и в начале XX идеи украинского национализма сольются с идеями «революционного преобразования общества» и социал-демократии. Родятся социалисты-федералисты; социалисты-самостийники; Украинская социал-демократическая рабочая партия (УСДРП); Украинская партия социал-революционеров (УПСР). Практика этих широких «народных» движений прекрасно показана у Михаила Булгакова.

Что это доказывает? Только одно: национальный социализм совсем недалек от интернационального. Два очень похожих стволика растут из единого корня.

Симон Васильевич Петлюра гораздо моложе членов громад (1879 года рождения), куда «демократичнее» по происхождению. Сын извозчика, он уволен из гимназии за участие в громаде и эмигрировал во Львов. С 1900 года — член Революционной украинской партии. Прекрасный пример того, как человек без особенного образования может понять идеи интеллектуалов. Пример того, во что легко превращаются идеи интеллектуалов, «овладевая народными массами». И во что превращается человек, сознанием которого овладела соответствующая идея.

Интересно, а если бы члены громад (Драгоманов, Костяковский) могли бы увидеть Петлюру, его банды и булгаковский Киев «страшного года от Рождества Христова 1918», — что делали бы они? Крестились бы и плевались? Кинулись бы жечь книги на украинском языке? Пытались бы разъяснить, что хотели совершенно иного?

Поздно, поздно. Джинн украинского национализма вылетел из бутылки и неизбежно должен принять самые различные формы. В том смысле и самые отвратительные.

Белоруссия — что это такое?

Начать с того, что Малороссия утратила свое древнее название и стала Украиной. Белоруссия, Белая Русь, это название сохранила. Может быть, дело в более спокойном течении истории — украинская война не обошла стороной Белоруссию, но все же основные военные действия велись южнее. А главное — не было никакого массового народного движения за отделение от Речи Посполитой. На Украине Московия могла опираться на Хмельниччину, на массовое желание русинов-украинцев пойти под руку Московского царя, соединиться с православными московитами.

Белорусы — тоже православные, а шляхта в Белоруссии тоже ополячивается и окатоличивается — Радзивиллы и Сапеги в качестве яркого примера. Но белорусы живут все-таки в своем государстве, в Княжестве, а не на землях Королевства. Они меньше чувствуют себя национально униженными.

Белоруссия, последняя земля Великого княжества Литовского и Русского, жила по своим собственным законам, даже войдя в состав Российской империи: и после разделов Речи Посполитой в ней действовали Литовские статуты.

В результате осознание белорусами себя как особого народа началось позже, чем на Украине, уже в XIX веке. Наверное, первым проявлением этого самосознания стал проект нескольких белорусских шляхтичей (во главе с Огинским и Любецким) о создании Великого княжества Литовского под протекторатом России. Ведь существует же Великое княжество Финляндское? Почему бы не быть и Литовскому?

Проект создан католиками, ополяченными магнатами. Но эти люди осознают Белоруссию своей Родиной, а себя — все-таки не поляками, а «тутэйшими», жителями Белоруссии. В их проекте впервые появляются идеи «западно-русизма»: мол, мы русские — но не такие, как москали. Мы — западные русские и в чем-то от вас отличаемся. Есть в проекте и положение о том, что Великое княжество Литовское — это белорусское княжество. Что русины-белорусы ассимилировали Литву, поглотили литовскую знать и что Великое княжество Литовское было русской землей.

Сам проект — одновременно и очень московский, москальский «бунт на коленях». И последнее прости-прощай Великого княжества Литовского и Русского. И первое проявление нарождающегося белорусского национализма.

Проект создания Великого княжества Литовского по типу Финляндского был Александром отклонен. А во время войны 1812 года пути шляхты и народа разошлись. Шляхта в основном поддержала Наполеона (как и коренная польская шляхта). Простонародье в массе осталось аполитичным или встало на путь партизанской войны и поддержки Российской империи.

Но и верхушка простонародья все больше осознает свои отличия от москалей. В Союзе литераторов при Виленском университете в братстве филоматов — вовсе не одни дворянские фамилии. Духовный вождь филоматов, профессор Иоахим Лялевель, — сын купца. Литераторы и ученые делали то же, что украинская интеллигенция — формировали представления о белорусском народе, отличающемся и от русских, и от поляков.

Любопытно, что некоторые из будущих декабристов (Лунин, Чернышов, Оболенский, Нарышкин) пытались договориться о совместных действиях и с польским «Союзом патриотов», и с белорусским «Союзом объединенных славян», и с городскими громадами. Особенно активно налаживали связи с белорусами те, у кого имения лежали на западе или кто долго служил в Белоруссии. А вот центр «Северного общества» декабристов этих идей вовсе не одобрял.

В 1830–1831 годах белорусская шляхта выступает вместе с польской; главная ее цель была — восстановить Речь Посполитую. Но та самая верхушка третьего сословия, которую и в России, и в Польше называют «интеллигенция», выступала и за белорусскую государственность. В рамках Русско-польской войны 1830–1831 годов шло и восстание какой-то части белорусов. Пока — лишь малой их части.

В 1830-е годы действовал «Демократический союз» во главе с Феликсом Савичем, преподавателем Виленской медико-хирургической академии. Савич вел пропаганду в народе, налаживал связи с тайной организацией «Содружество польского народа» — но он ведь не вошел сам в «Содружество…» и не стал его агентом в Вильне. Поляки были для него союзниками, но сам «Демократический союз» нерушимо стоял не только за демократические преобразования, но и за независимость Белоруссии.

Так много лет назад русская шляхта вместе с польской останавливала татар и москалей — оставаясь при этом русской шляхтой. А тут есть еще и четкие сословные различия между дворянско-интеллигентским национально-освободительным движением поляков и простонародным белорусским. Ведь белорусская интеллигенция, будь то профессор Лялевель или писатели Вераницыц и Шпилевский — интеллигенты в лучшем случае второго поколения.

В 1838 году «Демократический союз» разогнали — судьба его такова же, как петрашевцев в Петербурге. Но на Белоруссию обрушился ряд особых ударов — именно как на мятежную провинцию.

Теоретически русское правительство с 1772 года признавало дворянами только тех, кто мог это подтвердить документами. Фактически до эпохи Николая I Павловича никто документы не проверял. Теперь же указами от 1831, 1847, 1857 годов все, кто не мог подтвердить своего шляхетства, записывался в другие сословия. Городские жители еще образовали сословие сравнительно привилегированное: «граждан западных губерний». Сельские же записывались в крестьяне: на владельческой земле — в «вольные хлебопашцы» (хорошо хоть не в крепостные), на государственной земле — в государственные крестьяне. На всех наложили подушную и воинскую повинность. Основная масса этих бывших дворян были мелкие шляхтичи — как правило, не ополяченные. Удар по белорусскому дворянству? Именно так понимали указы в Белоруссии.

В 1830 году отменили Литовские статуты в Могилевской и Витебской губерниях. К 1840-м годам — на всей территории бывшего Великого княжества Литовского. С 1831 года всем государственным учреждениям были даны только российские названия. В 1832 году закрыт Виленский университет как рассадник «непозволительных суждений». Тогда же польский язык в судопроизводстве заменен на русский. В 1839 году униатскую церковь подчинили православной в Москве.

Этими законами уничтожалось все, что еще осталось от Великого княжества Литовского. Но оставался народ — самый прямой наследник Княжества. Не случайно же в 1840 году запретили само слово «Белоруссия». Уж оно-то не имело прямого отношения к Великому княжеству.

В 1860–1862 годах — послабления, но какие-то хилые… Разрешили использовать белорусский язык для обучения элементарной грамотности в первые два года обучения. А дальнейшее обучение — только по-русски. Ну, и слово «Белоруссия» стало «можно».

Но к тому времени белорусское национально-освободительное движение уже набрало размах и силу. В польском восстании 1863 года ясно виден особый белорусский элемент. Белорусские революционеры тоже за Речь Посполитую, но явно вкладывают в это слово совсем иной смысл. Как и украинские националисты, они одновременно и патриоты, и революционеры: сторонники демократических реформ и наделения крестьян землей.

Константин (Кастусь) Калиновский, сын мелкого шляхтича, не только создает и объединяет революционные кружки в западных губерниях. Он ведет одновременно и националистическую, и революционную пропаганду. Впервые начинает издаваться газета на белорусском языке: «Мужицкая правда». Это — революционная подпольная газета; от многих ее положений не отказались бы ни Герцен, ни Чернышевский. Но одновременно есть в ней и лозунги «освобождения родной Беларуси».

В документах Временного правительства в Варшаве 1863 года ничего не говорилось о праве наций на самоопределение… Тем не менее Литовский провинциальный комитет объявил себя Временным правительством Литвы и Польши. Во главе с Калиновским. ЛПН поддержал поляков, но требовал самоопределения и социальных реформ (в том числе и аграрной реформы).

Это правительство не было признано в Варшаве. Как Великое княжество оказалось между Московией и Польшей, так и нарождающаяся Белоруссия не получала поддержки ни из Польши, ни от Российской империи. Везде не свои.

Константин-Кастусь Калиновский ухитрился даже в подполье, в обстановке террора, руководить повстанцами. Арестованный в 1864 году, он приговорен к расстрелу.

— Нет! — не соглашается генерал-губернатор Муравьев. — Расстреливают офицеров, военнослужащих вражеских армий. Бунтовщиков надо вешать!

Кастуся Калиновского повесили. За считаные недели, дни до казни он пишет свои «Письма из-под виселицы»: уговаривает не сдаваться, пропагандирует революцию, власть народа, Речь Посполитую.

До конца 1860-х годов в западных губерниях сохранялось военное положение: явно не только против польских повстанцев. Поляки-то поддержкой населения не пользовались. Но с каких пор виселицами и порками можно удержать умственную жизнь людей?!

Белорусские народовольцы 1880-х годов выпустили несколько листовок на русском языке: «Послание к землякам-белорусам», «К белорусской интеллигенции», «К белорусской молодежи».

Вот слово и вылетело. Белорусский национализм начал стремительно оформляться, захватывал все более широкие слои населения. В любой из политических партий конца XIX — начала XX века было белорусское землячество. Появлялись не противоречащие установкам партии, но предназначенные «для своих» воззвания «К белорусской молодежи» эсеров и «За свободу Белоруссии!» марксистов в 1904 году и много еще чего.

Само правительство по-прежнему доводило белорусов до желания бороться с ним, упорно не признавая белорусов отдельным народом. В 1906 году вышел закон, допускавший обучение на родном языке для всех народов Российской империи… По мнению современных белорусских ученых, закон обернулся дискриминацией: «Это не затронуло украинцев и белорусов, потому что они считались русскими и повинны были учиться на русском языке» [73. С. 361].

Что оставалось? Продолжать борьбу за то, чтобы белорусов официально признали. В 1911 году в Петербурге возникло «Западнорусское товарищество». «Западнорусы» считали белорусов особенной, но частью единого русского народа.

В работе громад 1905 и 1917 годов были и белорусские националисты, и «западнорусы». К 1917 году национализм и западнорусизм оказались в непримиримой борьбе. «Западнорусов» понимали все хуже, им приходилось маскироваться под белорусских националистов. В качестве примеров: черносотенно-октябристский «Союз белорусской демократии», «Белорусский национальный комитет» в Могилеве, «Союз белорусского народа» в Витебске [74. С. 250–251].

Как видно, такой уж настал час — даже сторонникам «единого и неделимого» русского народа, для которых белорусы оставались локальной этнографической группой, приходилось использовать слова «Белоруссия» и «белорусы» и говорить о «национальном белорусском комитете».

«Западнорусизм» оказался всего лишь временным, промежуточным явлением, попыткой примирить непримиримое: белорусский национализм и великодержавие единого и неделимого русского народа от Карпат до Аляски. Естественно, он долго не удержался.

Впрочем, до сих пор царит в Белоруссии некая двойственность. С одной стороны, мало кто сомневается: белорусы — это особый народ, вовсе не русские. С другой — даже в учебниках читаешь о «высылках революционеров из Белоруссии в Восточную Россию» или что в Белоруссии, «как и по всей России, складывалось двоевластие» [74. С. 383].

Видимо, складывание белорусского народа не завершилось до сих пор.

Современные русские — кто они?!

Разумеется, современные русские ну никак не тождественны тем русским, о которых шла речь до сих пор — русским X, XII, XIV веков. То есть наши предки, несомненно, присутствуют там, в этой общности; но не все русские тех времен — наши предки.

Современные русские — несравненно более локальная, меньшая общность. Только часть «тогдашних» русских — предки тех, кто называет себя русскими сегодня. Название лжет, составляя часть Большого Московского Мифа. Название сеет неверное представление о самих себе, подсказывает исторические и территориальные претензии, для которых нет ни малейшего основания.

Корректнее всего было бы называть себя великороссами, но ведь и в этом названии московиты ухитрятся извлечь «необходимую» претензию: «Мы — ни из какой-то там! Мы из ВЕЛИКОЙ России! Чувствуйте!»

Но вообще-то, если лишить слово «великоросс» этого извращенного смысла, называться так было бы лучше всего — уже чтобы определить свое локальное место в огромной многовековой общности. Жаль, нет у современных русских другого, более нейтрального самоназвания.

Кстати, чтобы уж завершить этот разговор. Две территории Российской Федерации вполне реально могут, в некоторой перспективе, образовать субэтносы, а в перспективе более отдаленной — и новые этносы.

Донские казаки уже и сегодня порой заявляют о себе как об особом этносе. И если эти области какое-то время окажутся оторваны от остальной России (пусть на навсегда, а на время), а тем более создадут собственное государство, этнос родится вполне реально.

Другим местом рождения субэтноса вполне может стать северо-запад (Русь циркумбалтийская). Процесс этот уже шел и был прерван московским завоеванием. Идеология возвращения к новгородской вольности очень заметна в Новгороде Великом. При определенных условиях — создание экономической специфики, появление политических институтов, процесс формирования уже «северо-западного» субэтноса может охватить значительные территории. Если лидером северо-восточного субэтноса, а потом этноса окажется Санкт-Петербург — что это меняет по существу?

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Большей части Руси в истории не повезло… Для начала она вошла в историю под псевдонимом «Литва». Потом Речь Посполитую стали считать «чисто польским» государством, что уже вовсе абсурд. А в конце концов на территории Руси выросли новые народы, и теперь историю Великого княжества Литовского и Русского пытаются «прихватизировать» на Украине и в Белоруссии как изначально «свою».

Но и это еще не самое крутое несчастье!

Русь завоевало и подчинило княжество, возникшее на периферийном Северо-Востоке Руси, — диковатая Московия. Российская империя состоялась как государство, которым правила династия бывшей Московии.

Вот это уже по-настоящему плохо: русская история была окончательно оболгана. Правящая династия повелела сделать вид, будто ВСЯ Русь была такой же убогой, как владения ее предков… Например, что ВСЯ Русь была покорена монголами и платила им дань… А это — полнейшая неправда! 70 % Руси монголов били во всех сражениях и дани им не платили. Это предки правящей династии целовали копыта коней монгольских ханов. А наши предки в Великом княжестве Литовском и Русском этого не делали!

До сих пор во всех учебниках и справочниках происходит удивительное дело: после монгольского нашествия куда-то пропадает 70 % территории населения Руси. Повествование об истории ведется так, словно Русь — это только Северо-Восток, на котором после возникла Московия.

А остальная где?! Ее, оказывается, завоевали литовцы… Только это странное завоевание, потому что Великое княжество писало и вело документацию на РУССКОМ языке, а не литовском.

В Польше, разумеется, точно так же стараются забыть реалии истории, как страшный сон. И получается — никто не хочет помнить о большей и лучшей части Руси. Ни в Польше, ни в Литве, ни в Белоруссии, ни на^{5} Украине. Даже в современной России не хотят знать предков.

Но Западная Русь — была. И не какая-то особенная или «неправильная» Русь. Русь — исключение из правила, Русь — отклонение от нормы. Это была основная и притом самая цивилизованная, самая культурная и славная часть Руси. Понятием «Западная Русь» приходится охватывать огромную, большую часть Руси — все, что не входит в понятие «Северо-Восточная Русь». Скорее уж Московия — это исключение из нормы. И не зря до сих пор в глухой белорусской провинции можно услышать: «Это вовсе не они, это мы — русськие… Они — вовсе не русськие, они — москали…»

Великое княжество Литовское и Русское — это РУССКОЕ государство. У нас есть все причины считать его своим и гордиться предками по праву законных потомков.

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Большая советская энциклопедия. Вып. 2. Т. 15. Статья «Львов».

Большая советская энциклопедия. Т. 23. Статья «Смоленское княжество».

Большая советская энциклопедия. Т. 23. Статья «Скорина».

Горянин А. Б. Мифы о России и дух нации. М.: Petagraphic, 2002.

Соловьев С. М. Чтения и рассказы по истории России. М., 1989.

Большая советская энциклопедия. Вып. 2. Т. 44.

Детская энциклопедия. Т. 7. М., 1961. С. 252.

Всемирная история. Т. III. М., 1957. С. 711.

Советская историческая энциклопедия. Т. 13. М., 1971.

Орлов А. С., Георгиев В. Д., Георгиева Н. Г., Сивохин Т. А. История России. С древнейших времен до наших дней. М., 1999.

История России (IX–XX вв.). Учебное пособие / Отв. ред. Я. А. Перехов. Написано коллективом ростовских ученых; История российской культуры / Отв. ред. В. П. Мещеряков. М., 1999.

Пушкарев С. Г. Обзор русской истории. Л., 1999.

Григорьев А. А., Федорова В. И., Мезит Э. Л., Михалев С. Н., Славина Л. Н. История России с древнейших времен до наших дней: Учебное пособие для абитуриентов. Красноярск, 1998. С. 17.

Иванов В. Д. Русь изначальная. М., 1969. Т. 2.

Иванов В. Д. Повести древних лет. Екатеринбург, 1993.

Никулин Л. В. России верные сыны. М., 1994.

Борщаговский А. М. Русский флаг. М., 1971.

Седов А. Д. К истокам тоталитарного сознания // Тоталитаризм как исторический феномен. М., 1989.

Гоголь Н. В. Собр соч. Т.6. М., 1978.

Пушкин А. С. Собр. соч. в 10 т. Т. III. М.; Л., 1949.