В современном же русском языке есть буквы, отсутствовавшие в XVII веке: я, ю, е, ы.

Исчезновение или появление всех этих букв из алфавита доказывает ровно одно — изменился сам язык. В нем появились звуки, которых не было раньше, а другие звуки исчезли. Сменилась же чуть ли не треть алфавита, без малого.

Русские имена Ульян и Ульяна — память о временах, когда предки не выговаривали звук «ю». Мы-то легко произносим имя Юлиана, упростив его до Юлии… Имя то же самое — но по крайней мере до XVIII века московиты произносили его с акцентом: Улиана, Улия, Уля.

Кроме того, всякий образованный человек в Московии просто не может не владеть церковнославянским языком. С точки зрения людей XVII века, русский язык — это «простая мова», примитивный, мужицкий язык. Нормы этого языка еще толком не устоялись, грамматика неопределенная, и часто слово пишется в нем так, как слышится, как удобно.

Церковнославянский же считается совершенным языком, имеющим строгие, ненарушаемые правила. Это — священный язык, и некоторые договариваются даже до того, что на церковнославянском языке не может быть произнесена ложь. Все «высокое», тем более все священное, должно быть выражено именно на церковнославянском. На этот язык переходят собеседники, как только речь заходит о важном — о государственных делах, проблемах церкви или о привезенных из Малороссии и Польши книгах.

В своей «Русской грамматике» (1696) немецкий ученый В. Лудольф сообщает: «Чем более ученым кто-нибудь хочет казаться, тем больше славянских выражений (в смысле — церковнославянских. — А. Б.) примешивает он к своей речи или в своих писаниях, хотя некоторые и посмеиваются над теми, кто злоупотребляет славянским языком в обычной речи».[75]

Конечно, если «все люди, окончившие школы… на Руси, говорили на „древнеболгарском“ (церковнославянском) языке»,[76] то вовсе не обязательно знали его низы общества — те 99 % населения Московии, которые «гимназиев не кончали». В лучшем случае могли вставить несколько слов, ухваченных в церкви, вырванных из речи образованных людей.

Но и тут, при попытке имитировать речь этих людей, нас подстерегают свои трудности. Дело в том, что в каждой из областей Московии царит свой говор или говорок. На севере, в центре страны, на ее западе говорят на совершенно особых диалектах, и очень часто эти диалекты так расходятся, что уже и непонятно — не особые ли это языки?

Жутковатая и очень полезная нам для понимания языковых проблем история… В 1741 году Елизавета, дочь Петра I, ссылает и заключает свергнутую ею в 1741 году Анну Леопольдовну и ее мужа, Людвига Брауншвейгского, в заточение. Уже коронованного императора Ивана-Иоганна VI (ему не исполнилось и года) отделяют от семьи, и мать и отец никогда его больше не увидят.

Остальную семью содержат в крепости под Архангельском, в полутемном подвале, изолировав от всего внешнего мира, — ведь это семья законного императора! Очень опасные типы…

В заточении у супругов рождается несколько детей… Учить этих детей, возможных претендентов на престол, немецкому языку запрещено. Грамоте — тем более запрещено. Дети учат русский язык от солдат, охраняющих их, а отец (Анна Леопольдовна вскоре умирает) тайно учит их немецкой грамоте по оставленному у него молитвеннику. Вскоре умирает и Людвиг, так и не увидев солнечного света в отведенном ему подземелье.

Елизавета, восходя на престол, поклялась «не казнить смертию» ни одного человека, если ее переворот окончится удачно, и клятву сдержала. Екатерина, восходя на престол, перешагнула и через труп мужа, и через требования морали, даже элементарных внешних приличий.

При ней погибает Иван VI, и до сих пор неизвестно — не стояла ли за его гибелью сама Екатерина.

Новая царица рада избавиться от членов Брауншвейгской династии, и она принимает предложение датской королевы Юлианы, родственницы Анны Леопольдовны: отпустить этих несчастных в Данию. Отпускают, правда, заставив отречься от русского престола и взяв с датской королевы клятву — эти люди не будут проживать ни в Копенгагене, ни вообще в больших городах, а их общение с датским дворянством будет как можно сильнее сокращено…

Не маленькой Дании тягаться с могучей Российской империей; условия Екатерины принимаются, братья и сестры несчастного императора, давно уже взрослые люди, получают разрешение выехать в Данию. И вот тут-то оказывается, что разговаривать с окружающими они не могут! Не только датского языка, но и немецкого они не знают — этому языку их было запрещено учить. Говорить по-русски, через переводчика? Но и русские переводчики НЕ ПОНИМАЮТ детей несчастной Анны Леопольдовны.

Сами-то эти бедняги искренне убеждены, что разговаривают по-русски, но учили-то их языку солдаты и унтер-офицеры, набранные из архангельских деревень и мелких городков. Эти люди общались на наречии, которое принято считать диалектом русского языка… И этот диалект так отличается от литературного русского языка, что общаться между собой люди, владеющие этим «диалектом» и русским языком, не способны…

Напомню, что русский человек вполне может разговаривать с украинцем или сербом, который ни слова не знает по-русски: хотя бы общий смысл сказанного понятен. Автор лично присутствовал на докладе, который читал этнический серб на сербском языке, а слушали его русские ученые… Было вполне понятно практически все сказанное, и после доклада завязалась оживленная дискуссия на двух языках. Значит, в XVIII веке два «диалекта» русского языка различались между собой значительно больше, чем в наше время различаются русский и сербский языки.

Пока что мы говорили только о самом простом владении языком: о возможности на нем говорить, и только. Научиться говорить на русском языке XVII века так, чтобы не вызывать насмешки, будет непросто. Уж конечно, никакие шпионские штучки с попыткой выдать себя за русского никак не пройдут — с первой фразы все поймут, что вы иноземец.

Два языка, и оба русские

С начала XVIII века язык русских европейцев начал отличаться от языка туземцев. К концу XVIII столетия он вобрал в себя множество заимствований из немецкого, латыни, французского, голландского, английского. Не будем о грустном: о дворянах, которые буквально разучились говорить на родном русском языке, для которых французский стал привычнее и роднее.

Но даже не обсуждая таких крайностей, заметим: русский человек говорит, используя слова, которых не было в языке московитов… и нет в языке русских туземцев XIX века. Бутерброд, горизонт, бифштекс, циркуль, патруль, офицер, фамилия, медицина, шофер, бензин, одеколон… В общем, такие слова перечислять можно долго, очень долго. В нашем языке они есть, но в языке русских туземцев их не было.

А в языке туземцев были слова, пришедшие из Византийской империи, из церковнославянского, и почти забытые в русской европейской среде.

К середине—концу XVIII века русский народ явственно разделяется на два… ну, если и не на два народа в подлинном смысле, то по крайней мере на два, как говорят ученые, субэтноса. У каждого из них есть все, что полагается иметь самому настоящему народу — собственные обычаи, традиции, порядки, суеверия, даже свой язык… Ну, скажем так, своя особая форма русского языка.

Каждой из этих двух форм русского языка можно овладеть в разной степени. Барышня-крестьянка, Лиза Муромцева, достаточно хорошо владеет «народной» формой русского языка — по крайней мере достаточно хорошо, чтобы Алексей Берестьев действительно принял ее за крестьянку.[77]

Самого Алексея она уличала: «Баешь не по-нашему».

Алексей действительно «бает» совсем не по-крестьянски. Простонародное слово «баять» никак не может произнести дворянка! Парень убежден на сто пудов…

…Но будь на его месте крестьянский парень, он легко разоблачил бы Лизу. Ведь сойти за «настоящего англичанина» в России и в самой Англии — как говорят в Одессе, «две большие разницы».

Ведь русские туземцы не только употребляют другие слова… Они произносят совсем другие звуки! Вряд ли Лиза могла говорить на крестьянском языке без акцента.

Она говорит и ведет себя, как иностранка. Ведь для нее все обороты речи, употребляемые в обличье Акулины, — это не «настоящий» русский язык, использование его — только девичья игра, увлекательная, пряно-рискованная. Девушка прекрасно знает, что «на самом деле» по-русски говорят совсем не так.

И дело ведь не только в языке. Другие привычки, другие движения тела, языка и души. Другая память, в том числе память о детстве.

По крайней мере народовольцев, «идущих в народ», крестьяне разоблачали сразу же, и разоблачали именно так, как ловят незадачливых шпионов: по неправильному ношению одежды, по бытовым привычкам, по незнанию характерных деталей. И конечно же, по языку.

У Николая Семеновича Лескова описана его собственная бабушка, которая свободно произносила такие сложные слова, как «во благовремении» или «Навуходоносор», но не была в силах произнести «офицер» иначе, чем «охвицер», и «тетрадь» иначе, нежели «китрадь». То есть, называя вещи своими именами, эта туземная бабушка цивилизованного Н. С. Лескова говорила по-русски с акцентом. Сама она была русская? Несомненно! Но ведь и образованный человек, пытаясь говорить на «народном» языке, тоже говорит с акцентом. Он, выходит, тоже иноземец?

Даже в начале XX века в двух русских языках сохранялся разный звуковой строй. Сохранилась история уже 1922 года: колчаковский офицер под Красноярском отстал от своих, заболел тифом. Выздоровев, он бежит в Китай, в Русскую Маньчжурию. Переодевается крестьянином, отпускает бороду и от работы к работе идет на восток. После долгих странствий доходит он до Амура и видит на реке рыбаков….

— Добрые люди, перевезите меня!

— Садись, барин.

— Что вы! Что вы! — пугается несчастный. — Я такой же крестьянин, как и вы!

— Не лги нам, барин, — смеются мужики, — ты говоришь не по-нашему.

— Я говорю те же самые слова…

— Говоришь те же, а выговариваешь иначе…

То есть у барина — акцент, и крестьяне прекрасно улавливают этот акцент^{7}.

Жилища европейцев и туземцев

Петербург с самого начала застраивался в европейском стиле. С середины—конца XVIII века и другие русские города украшены особняками в стиле классицизма, барокко, романтизма… Сохранившиеся в Москве сооружения этого типа красивы, интересны, благоустроенны.

«Доходные» дома XIX — начала XX веков, в которых сдавались квартиры, поскромнее. Только для верхушки интеллигенции доступны дома с резными каменными скульптурами и колоннадами у входа, с привратниками и с водопроводом, ванными комнатами, а к концу XIX века — с туалетами. Но и скромные дома для рядовых интеллигентов или рабочих с квалификацией, верхушки мастеровых и купцов — явно европейские дома.

Эти дома выглядят как европейские, внутри них — европейская же планировка, и обставлены они тоже по-европейски, только богаче или беднее.

Но 99 % населения России в конце XVIII века, 90 % в середине — конце XIX, 80 % в начале XX живут в совершенно других домах: в деревянных избах, построенных так же, как это делали в Московии.

Представление о таких домах дают музеи-заповедники деревянного зодчества в Суздале или под Новгородом. Это избы разных размеров, на Севере бывают и в два этажа.

Избы красивы, соразмерны, украшены резьбой; в них прохладно летом и тепло в зимнюю стужу.

Но распланированы они совершенно непривычно для нас. Традиционная русская изба не разделена на разные комнаты, основное место в ней занимает русская печь. На печи можно спать, к ней пристроены деревянные полати для сна.

В избе почти нет знакомой нам мебели. То есть стол и скамейка — это родные, что называется, предметы. Хуже то, что в доме почти ничего другого нет… Не только шведской стенки или удобного современного кресла; не только нет дивана, на котором можно было бы свернуться и подремать после обеда — изобретение этих обычнейших предметов таится в дали не познанных еще времен.

Но и шкафы, шифоньеры, трюмо, кровати, письменные столы, стулья — всех этих элементарнейших, повседневно необходимых вещей нет в доме у московита, до конца XIX века нет их и в доме крестьянина.

Нет, например, шкапов или столов с выдвижными ящиками, комодов и стульев. Есть сундуки — то есть в дворянском быту они тоже есть, но играют не такую значительную роль. А тут вещи класть больше и некуда.

По современным представлениям, все эти сундуки и скамейки добротны, надежны, прочны, но очень уж грубы и примитивны.

Чтобы жить в избе, нужно уметь пользоваться ухватом, спать на лавке, обметать сажу куриным крылышком, шить и прясть ночью, и даже не при свече, ведь свеча — это дворянская и городская роскошь. А при лучине.



Крестьянский быт — это совершенно иные объемы жилища, другие помещения, другие предметы. В 1997 году старенький академик в музее деревянного зодчества под Суздалем обронил:

— На полатях теплее… Помню, соберемся там, прижмемся друг к другу, ветошкой накроемся…

Старичок блаженно улыбался, вспоминая золотое, невозвратное детство. Он был русским европейцем, который провел первые годы жизни в туземной избе, жил жизнью туземного мальчишки.

Что характерно, на полатях он не имел никакого представления о ночной рубашке или пижаме, а укрывался не простынями и одеялом, а ветошью. Что не только беднее, но и куда менее опрятно.

Великая Гигиеническая Революция

Эта революция началась с того, что Луи Пастер открыл — болезни переносятся микробами! Он научился готовить вакцины и бороться с такой страшной болезнью, как бешенство. Но первой страной, где люди начали всерьез верить в микробов и в исходящую от них угрозу, стала Германия.

Немцы сделали практические выводы из исследований Пастера. Они первыми начали держать в чистоте себя, свою одежду, свой дом и по возможности весь город. Сначала немцы, потом и все европейцы начали мыть руки перед едой, готовить пищу чистыми руками.

Сделалось нормой принимать ванну, мыть ноги, подмываться, чистить зубы. В прусской армии одно время новобранцу выдавали вместе с мундиром и шнурованными ботинками еще и две пары трусов, зубную щетку, кисет с табаком и второй кисет — с зубным порошком.

Европейцы привыкали носить нижнее белье, и притом регулярно стирать его и менять.

В домах появилась канализация, а в окнах — форточка.

Стало нормой регулярно делать влажную уборку, проветривать, выметать мусор. Насекомые — все эти блохи, вши, тараканы, клопы — сделались признаком дурного воспитания и чем-то неприличным для сколько-нибудь культурного дома. Бедных паразитов начали изводить всеми мыслимыми способами, и даже мухи стали редкостью в Германии.

Детей стали регулярно мыть, стирать им пеленки, проветривать их комнаты и не давали им грызть собачьи кости и лакать из кошачьего блюдца.

В больницах стали применять методы антисептики, начали стерилизовать инструменты перед осмотром пациента, мыть с хлоркой посуду больного.

Сейчас даже трудно себе представить, что может быть вообще иначе и что не так можно жить… Но ведь еще в Версале XVIII века платья придворных дам снабжались блохоловками, нечистоты накапливались в ночных горшках и выливались прямо в сад, нижнего белья не носили, а менять ночные рубашки чаще, чем раз в полгода, считалось совершенно не обязательным.

Версаль выглядит очень привлекательным в сочинениях Голонов[78] и в других исторических романах, но как-то не любят современные авторы упоминать: не было в огромном Версале, во всем комплексе роскошных дворцов и парков, ни единой уборной. Не только ватерклозета — но даже деревянной сельской будочки. А «прекрасные дамы» по утрам пили шоколад, но притом вовсе не имели привычки умываться и чистить зубы, а ложась спать — мыть ноги… и другие части тела.

Великая Гигиеническая Революция совершенно изменила образ жизни людей; все представления о том, как человек должен выглядеть, в каком жилище обитать и что считать важным для себя. Мы — дети Великой Гигиенической Революции и ее последствий.

Самым важным последствием Великой Гигиенической Революции стало почти полное исчезновение детской смертности. Великая Гигиеническая Революция сначала уменьшила, а потом фактически отменила детскую смертность. И смертность женщин при родах.

В конце XIX века смерть рожениц в Германии упала с обычных 4 % до 0,3 %. Смертность детей с обычных 60–70 % до 7 %. Ко времени Первой мировой войны детская смертность во всей Европе составила 4–5 % родившихся.

Русские европейцы — часть Европы. Для них в середине XIX века свершилась и принесла свои плоды Великая Гигиеническая Революция. В красивых особняках XVIII века не сразу появились форточки, в XVIII и начале XIX века в этих домах было душно. Герой «Капитанской дочки» Петруша Гринев зубов не чистил, а мылся в основном раз в неделю, в бане — по субботам. А Маша Миронова представления не имела о таком полезном изобретении, как трусы и тем более как гигиенические пакеты и прокладки.

Но для их внуков все быстро изменилось! А для потомков Савельича и других крепостных Гриневых — нет. Великая Гигиеническая Революция произошла и для русских туземцев — но много позже, в начале XX века. А для многих — уже при советской власти.

Без Великой Гигиенической Революции

Жизнь в традиционной русской избе — это и привычка спать в спертом воздухе — ведь в избе спят множество людей, а форточек в ее окнах нет. И летом, когда в доме прохладно, и зимой, в натопленном доме, попросту говоря, душно. По-видимому, привычные люди вовсе не испытывают от этого особых страданий, но с тем же успехом могу сказать — и в современной… ну, почти что в современной России, еще в 1970–1980 годы по крайней мере некоторые сельские жители закупоривали на ночь свои дома так, что городской, привычный к форточкам человек в них попросту начинал задыхаться.

В большинстве сельских домов тогда форточки уже были — но люди вовсе не видели в них такой уж острой необходимости. В точности как описанные М. Е. Салтыковым-Щедриным мелкие дворянчики 1850-х годов: помещики экономили топливо и не напускали в дома холода. В их домах чаще всего было душно, особенно зимой.

Для современного россиянина… по крайней мере для абсолютного большинства россиян, невозможность проветрить помещение была бы неприятной и даже попросту мучительной. Мы — уже безнадежные, законченные европейцы.

Во всех традиционных культурах в доме полно крыс, мышей, тараканов, а в постелях и в головах — насекомых. В Московии изобилие тараканов было признаком богатого дома — от бедняков «и тараканы сбегали». Потолок шевелится от тараканов? Хорошо! Значит, в доме достаток. А если тараканы падают во щи — можно и выловить, невелико дело.

В Японии реклама новых пластмассовых столиков показывала, какие они практичные: крысы не могут перегрызть крепкие пластмассовые ножки!

Еще М. Шолохов в «Поднятой целине» описывал обычнейшее занятие сельских жителей — «искаться». «Искались» близкие друзья, супруги, влюбленные пары, мамы и дети. Один или одна из «ищущихся» ложится на колени головой к другу (подруге), а та/тот перебирали волосы, выцепляя там насекомых, в первую очередь вшей. Выглядит не очень «аппетитно», согласен, но таких малоприятных деталей довольно много в жизни людей того времени. Искались ведь не только на Руси. В Европе этот обычай тоже бытовал все Средневековье, а уничтожила его только Великая Гигиеническая Революция.

До Великой Гигиенической Революции во всех традиционных обществах встречается очень много всего «неаппетитного». Описание, скажем, традиционного дома скандинавского крестьянина способно вызвать попросту тошноту, в том числе у современных шведов и норвежцев. Было в этом доме почти всегда холодно (экономили древесину для протопки), и сильно пахло несвежей мочой — в моче стирали, и потому в земляном полу делалось углубление, в которое мочились все домочадцы; так сказать, не покидая жилья, впрок запасали необходимое в хозяйстве.

А обычай молодых мам высасывать сопли из носа младенцев исчез совсем недавно; в Британии он отмечался в эпоху Наполеоновских войн (как яркий признак некультурности батраков, мелких фермеров и прочих малообразованных слоев населения); в Германии он описывался в конце XIX века, а в России зафиксирован последний раз еще в 1920-е годы, уже перед коллективизацией.

В Соединенных Штатах в середине XIX века герой повести Сетон-Томпсона, Ян, не может поесть в доме у старой прислуги… Он-то уже привык к другим правилам, а добрые хозяева «одним пальцем намазывали ему масло на хлеб, а другим мешали в чашке с кофе».[79] Тогда и в Штатах Великая Гигиеническая Революция еще не до конца завершилась.

В качестве навязчивого штампа из книги в книгу воспроизводится одно и то же, достаточно забавное утверждение: мол, на Руси жили чистоплотнее! «У них в Европе» и бань-то не было, жили грязнулями, а вот у нас что ни неделя, то в баню ходили! В баню ходили, а между?

Так вот — мыть руки перед едой, умываться и подмываться, чистить зубы, менять носки и трусы, спать раздетыми крестьяне начали только в начале XX века — и то далеко не все. Еще в 1930-е годы женские трусы казались чем-то неприличным в сибирской деревне, каким-то издевательством над женщинами. Спали же в нижней рубашке: в ней ходили весь день, делали всю работу — в ней же, пропотевшей, ложились спать.

Результат: в России детская смертность у крестьян оставалась очень высокой до конца Второй мировой войны, даже до начала 1950-х годов. Еще доживают свой век женщины, которые родили по 10 и по 12 детей, а сохранили 2 или 3. Одна сотрудница и ученица моей мамы родилась в 1932 году. В семье их было двое: она и брат. Но мама Кати родила то ли 15, то ли 17 детей — она сама не помнила, сколько именно. Все умерли во младенчестве, кроме этих двоих.

Для русского крестьянства Великая Гигиеническая Революция полностью победила только к концу 1950-х годов. До этого времени даже структура семьи у разных частей русского народа была разная: у туземцев она и была туземная.

Бытовые привычки

Европеец привык к обилию зелени на столе, к «колониальным» товарам: кофе, чаю, шоколаду. Привык к блюдам французской и немецкой кухни, уже считает их своими. В XVIII — начале XX века ничего этого нет — и не только в домах бедняков, но и в доме богатого купца.

Повседневная еда крестьян, купцов и священников убийственно однообразна, что во всей полноте отражено в двух народных поговорках: «Щи да каша — пища наша» и «Надоел, как пареная репа». Эта пища скучна, как всякая пища локальной цивилизации, появившаяся до колониальных захватов, океанских плаваний и знакомства с растениями и животными всего мира.

И вкус у народной пищи, и ее биохимический состав отличается от дворянской еды. Это еда, состоящая из совершенно других блюд, которые приготовлены другими способами и совсем иначе поедаются.

Европейцы и туземцы по-разному одеваются.

Во многих произведениях русской классики (у Майкова, у Сумарокова, у Лажечникова) упоминается такая одежда, которая после Петра совершенно исчезла в дворянской или чиновничьей среде. До Петра сарафан, кафтан, шапка, однорядка или ферязь, — обычная одежда всех слоев общества. Теперь же в них одеваются только «туземцы»; «русские европейцы» не знают таких деталей туалета.

Совсем по-разному, как люди двух разных цивилизаций, одеты рабочий и колхозница на фотоснимке 1930-х годов. Тогда только стали исчезать эти различия… Но еще до 1980-х годов жили на свете деревенские старухи в черных юбках и в платках на головах.

Одежда московитов, а потом русского простонародья вплоть до XX века — это еще и разные бытовые привычки, разные жесты и движения. Женщина в головном платке совсем не так поворачивает голову, как женщина в шляпке. Сарафан вырабатывает совсем другую походку, чем платье «в талию». Человек в легких лаптях идет не так, как в сапогах или в ботинках: кожаная обувь тяжелее. Но человек в сапогах гораздо решительнее шлепает по лужам, чем в лаптях: ведь лапти промокают намного сильнее кожаной обуви.

Нет карманов — деньги и мелкие предметы носят завязанными в узелок или во рту. С точки зрения русских европейцев, это очень неопрятная привычка, и они пытаются отучать от нее прислугу.

Нет носовых платков — значит, есть привычка сморкаться в два пальца, с точки зрения европейцев, категорически неаккуратная.

Облик московита, его одежда не произвели бы на нас впечатление чего-то родного и знакомого. Даже детали туалета, о которых мы вроде «что-то слышали», — это знакомые незнакомцы. Московия — совершенно другая страна, непривычная нам Россия. Народ этой страны не только говорит на другом языке — он одет непривычно и странно.

Одним словом, туземца сразу видно — и по одежде, и по привычкам двигаться, одеваться, есть, спать, сидеть и лежать. По всему.

Быт русских европейцев и туземцев различается, как быт людей традиционного и городского, урбанистического общества. В Европе такие различия есть между жителями самой Европы и менее современных областей мира. С домами без форточек и с обилием насекомых британец сталкивается в Индии или в Южной Америке, но все же не в собственной стране.

В Британии традиционное общество исчезало постепенно, но к началу XIX века от него совершенно ничего не осталось. Богатые консерваторы конца XVIII века пытаются «сажать на землю» городскую бедноту, восстановить любой ценой уже умершее британское крестьянство. Не получилось…

В исторических романах англосаксов оживает общество до Великой Гигиенической Революции — во всей красе. Взять хотя бы смачные описания Джона Карра кухонь, еды и постелей Старой Англии XVII века![80] Но в актуальной памяти народа уже не хранится ничего.

Личность… Отсутствие личности

В традиционном обществе нет личности в нашем понимании этого слова. Человек — часть семьи, клана, сословия, и он делает не то, что хочет, а то, что он должен делать. Уклоняется? Всегда найдутся силы, которые его обуздают.

Сохранилось потрясающее описание того, как племянник знаменитого Дмитрия Михайловича Пожарского, беспутный Федька, «у нас на твоей государевой службе в Можайске заворовался, пьет беспрестанно, ворует, по кабакам ходит, пропился донага и стал без ума, а нас не слушает».

Д. М. Пожарский и его двоюродный брат, Д. М. Пожарский, принимали меры: «всякими мерами его унимали: били, на цепь и в железа сажали».

То есть дядюшки не кого-то, а воеводы, вполне могут приехать к племяннику, служилому человеку, и по месту прохождения службы вломить ему и даже заковать в цепи. Зрелище разъяренных родственников, лупящих по заду можайского воеводу… это сильное зрелище! А ведь Пожарские действуют вполне «по правилам», совершенно в духе своего общества.

В 1634 году старшие мужчины рода Пожарских подали царю челобитную: «Поместьице твое, царское жалованье, давно запустошил, пропил все, и теперь в Можайске из кабаков нейдет, спился с ума, а унять не умеем. Вели, государь, его из Можайска взять и послать под начал в монастырь, чтоб нам от его воровства вперед от тебя в опале не быть».

Всем духом традиционного общества, всем строем жизни они просто вынуждаются действовать именно так. Ведь спившийся Федька, заворовавшийся на службе и забросивший свое поместье, опасен не только для самого себя. Если сами Пожарские не смогут его унять и превратить в полезного члена общества, то получится — это все Пожарские такие! По крайней мере, всякий имеет право так думать, и треклятый Федька бросает тень на весь род.

Вот Пожарские и пытаются принять необходимые меры, и общество вполне сочувственно наблюдает, как два пожилых дядюшки лупят и заковывают взрослого, самостоятельного племянника, не последнего из служилых людей Московии. Даже государство, всемогущее государство Московии, признает права рода над своим членом и отказывается от частицы своей власти, чтобы род мог осуществить свой собственный, родовой суд!

А когда унять Федьку «семейными средствами» оказывается невозможно, Пожарские — тоже вполне мотивированно — обращаются к царю. Все правильно — раз род бессилен, нужно, во-первых, передать слово верховному арбитру во всех делах, царю, а во-вторых, необходимо отмежеваться от поведения Федьки. Чтобы никто не мог сказать, что «все Пожарские такие» и чтобы царь не наложил опалу на весь род (о чем пишется, кстати, вполне откровенно).

Чем отличаются действия знаменитого рода Пожарских от действий любой крестьянской семьи, которая под контролем общины и волости «разбирается» с «нецелой» девкой или тем же запойным, забросившим свой надел парнем? Разбирается такими же средствами и с той же целью: чтобы не думали, будто все девки в деревне Клюевке такие плохие. Чтобы все знали, этот парень из Калиновки — пагубное исключение, а все остальные — хорошие.

На мой взгляд, разницы тут нет совершенно.

Разница в том, что к концу XIX века дворяне уже не чувствуют себя частью клана или корпорации. То же самое происходит с первым не поротым поколением разночинцев, интеллигентов, купцов…

Европейцы — индивидуалисты, им дико поведение людей, не выделяющих себя из семьи и общины.

Туземцы — стихийные коллективисты, им дико поведение европейцев.

Власть обычая

В традиционном обществе человек не нарушает обычаев. Даже в начале XX века крестьянин довольно легко нарушает писаный закон. Но не обычай!

Мало того, что обычай не нарушается… Человек не только ДЕЛАЕТ, он еще и ЧУВСТВУЕТ то, что должен. В Московии, а потом у русских туземцев обычай определял и поведение человека, и его эмоциональную жизнь, внутреннее психологическое состояние.

Русский туземец раз и навсегда и на веки вечные знал, как «надо» относиться к самому себе, к своим родственникам, всему роду, общине, к иностранцам восточным и западным, к царю и его указам, к птицам в небе и к рыбам в воде. Известно было для всех и навсегда, на правах непререкаемой истины в самой последней инстанции.

Человек не подчиняется обычаю, стискивая зубы от гнева. Нет! Он следует обычаю с удовольствием, легко… и легко изменяет свое внутреннее состояние на «должное».

Во время традиционной русской свадьбы на протяжении нескольких дней изменяется внутреннее состояние невесты и ее подружек; в каждый момент оно должно быть таким, какое предписывает обычай.

В первый ритуальный день девушки оплакивали девичество невесты. Действительно — вот жила себе и жила девушка у батюшки с матушкой в качестве ребенка, члена многодетной семьи. И вот — отдают замуж. Это ведь не как в наше время — по собственному желанию, порой очень пылкому, и если что-то не так, всегда можно прервать брак, уйти обратно, жить самой. В XVII веке все решают даже не батюшка и матушка, а большак, главные в большой семье (не всегда батюшка девицы из них, из решающих), руководители общины. На втором месте — сговор батюшки и матушки с родителями жениха. Мнение невесты? А оно вообще не имеет никакого значения.

Собственно, и мнение жениха не намного более важно. В высших классах общества жених еще мог быть спрошен, хочет ли он жениться на той вон девице, которую ему тайком покажут в церкви или из-за забора, в саду? Но не невеста.

Итак, невеста вовсе не ИДЕТ замуж, ее ОТДАЮТ, что совсем даже не одно и то же. Звучат грустные, лирические песни, и кое-что из этого репертуара мы и сейчас можем слышать: хотя бы «Матушка, матушка, что во поле пыльно» или «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан».

Ведь отдают! Отдают из родной семьи, из родной деревни, отдают навсегда, и непонятно — на какую же судьбу… Дай Бог, чтобы на счастливую, чтобы слюбилось… а если нет?! Если будет так, как в других, уже женских деревенских песнях, вроде «Догорай, моя лучина»?! И ведь отдают-то НАВСЕГДА!

Соответствующие выражения лиц, задумчивая печаль в жестах, медленные лирические движения.

Второй день — день церковного венчания. Радость — венчаются! Создается новая семья! Но радость эта тихая, цивилизованная, потому что контролируется церковью. В церкви и вести себя надо сдержанно, и петь, — именно петь, а не орать. Это не как на каждом шагу сейчас: «Ах, эта свадьба! Свадьба!!! Сваа-адьба!!!! Пела и плясала-а!!! А-ааа!!!!».

Так что радость, но без чрезмерности, без обезуменья, без впадения в крайность. Радость, передаваемая не столько громким смехом и отбиваемой чечеткой, сколько улыбкой.

Третий день начинается с того, что на забор вешается брачная рубаха невесты… вернее, уже молодой жены. Вся община и все вообще желающие должны убедиться, что она вышла замуж «честной», что муж и его семья не обмануты, что все «по правилам». Федор Шаляпин описывает, как этот обычай исполняется в семье его приятеля. Было ему тогда лет десять — значит, дело было примерно в 1883 году. Описание, от которого кружится голова у бедного русского европейца: старухи задирают юбки и вопят непристойности, все весело орут, тыкая пальцами в кровяное пятно, молодые стоят тут же со счастливыми лицами, а вокруг бегают дети…[81] Ужас, ужас…

Как часто молодой муж бывал вынужден ткнуть себя или жену ножом (как-нибудь так, чтоб в незаметном месте, чтобы ранку потом не отследили…), мы, наверное, уже никогда не узнаем.

Причем хорошо, если все кончилось веселым утренним кровопусканием, совершенно не нужным для супругов, но необходимым для обычая. В конце концов, общая тайна сближает… Но смех смехом, а ведь девственность могла быть невероятно важной и для самих парня и девушки… Мы никогда не узнаем, сколько семей не стали счастливыми ровно потому, что муж, может быть, ножом и ткнул, но счел себя и всю свою семью обманутой.

Вот какое число можно назвать, так это процент невест, которые оказывались «нечестными» вовсе не потому, что посмели быть с кем-то до мужа (вот ужас-то!!!), а в силу чисто физиологических или анатомических особенностей. Таких девушек, у которых отсутствует девственная плева, довольно много — порядка 2 %. Их судьба в Московии XVII столетия и в русском простонародье XVIII–XIX веков могла оказаться очень трагичной.

Но была плева или не было, «виновата» невеста или не «виновата», а в любом случае — кровяное пятно должно быть. Чтобы все видели и убедились — невеста была «честной», муж вступил в свои законные права. Только если оно будет, это пятно, свадьба считается состоявшейся уже не только по представлениям христиан, но и по старым языческим понятиям.

Свершился фактический брак, и настало время совсем другой, уже вовсе не цивилизованной радости. Все беснуются, орут, прыгают, пляшут! Разница в поведении такая же, как между литургией и безумным шаманским камланием.

Поются песни, чудовищно непристойные, шокирующие по понятиям цивилизованного человека. Пляшутся пляски, способные вогнать в краску самого бывалого человека… В прошлом столетии бывало так, что фольклористы — здоровенные опытные мужики средних лет, вовсе не домашние мальчики и уж тем паче не ханжи, попросту не понимали, о чем поют вполне приличные, вполне патриархальные деревенские женщины. А то и смущались фольклористы, элементарно впадали в тоску от непристойностей, которые по вековечной традиции просто ПОЛАГАЛОСЬ петь и выкрикивать. Ну, и чувствовали себя соответственно.

Так что по умению «двигать душой», управлять своим внутренним состоянием россиянин в традиционной культуре, пожалуй, дал бы еще фору иудею, который не должен сердиться в один из религиозных праздников.

Традиция контролировала, как и к чему он должен эмоционально относиться, а вся община бдительно следила, как бы его душевные движения оставались в рамках предписанного обычаем. Если человек переживал «не то» или «неправильно» — община наказывала, причем вовсе не обязательно физически или наложением штрафов. Человека, который ведет себя «неправильно» — ведет себя не так, как надо, в каждый день брачного обряда, например, — такого человека вышучивали, высмеивали, воспитывая всем миром (уж как умеют).

Тот, кто не ходит в церковь, не гадает в баньке, не оставляет блюдце молока для домового, не надевает чистую рубаху в воскресенье, не смеется и не плачет там, где надо, — на того обрушивается целый шквал презрения, насмешек, пренебрежения, глумления. И если человек не начинает исполнять обычая во всей его полноте, общество демонстративно отторгает такую заблудшую овцу.

Два народа… Две эпохи…

Московия была локальной цивилизацией великороссов с XIV по конец XVII века. С рубежа XVII–XVIII веков и до начала XX века московиты оттеснены от управления страной, от сложных форм книжной, элитной культуры. Лев Гумилев хорошо сказал о таком процессе обезглавливания культуры: «вытеснение в крестьянство». Московитов «вытеснили в крестьянство» и поставили в положение неравноправного большинства.

Но и после Катаклизма 1917 года их положение не сделалось лучше: в деревнях московитская цивилизация дожила до 1930-х годов и была уничтожена под корень, уже окончательно. Люди даже и остались — но они уже не были потомками московитов: русскими туземцами. Все, конец.

И в других странах сменялись культурно-исторические эпохи. В Китае династия Тан в 618 году сменила династию Цзун. После падения династии Тан возник невероятный хаос, метеорами на туманном небе мелькнули несколько новых династий. В 960 году новая династия Сун установилась вместо Западной Чжун.

Сун и Тан — это периоды истории Китая с разными традициями, ремеслами и разной литературой, даже с немного разным языком. Китайцы так и говорят об этих периодах: «эпоха Тан», «эпоха Сун», и все понятно.

Смысл здесь такой же, как в России — «Московский период» и «Петербургский период». Разница в том, что в Китае никогда «сунцы» не порабощали и не подчиняли себе «танцев».

В Японии есть понятие «эпоха Нара» — время, когда столица страны находилась в этом городе (710–784). С 794 года наступил «период Хэйан». Столицу перенесли в город Киото, и очень многое изменилось.

Но и в Японии в период Хэйан «люди Нара» не считались туземцами и не служили «передовому сословию». В России же было именно так. Почему?

Глава 2

КОЛОНИАЛЬНАЯ СИСТЕМА, РУССКИЙ ВАРИАНТ, ИЛИ ВЕЧНЫЙ ПУТЬ В ЦИВИЛИЗАЦИЮ

Дамы в городе N были одеты так же модно, как в Париже… Даже более модно, чем в Париже. Н. В. Гоголь
Хроническая модернизация

Даже в таких далеких от Европы странах, как Индия, Филиппины или Япония, модернизация не занимала больше двух-трех поколений. Это был мучительный, жестокий катаклизм, унесший много жизней и поломавший много судеб; это была беспощадная ломка привычного уклада жизни. Но этот катаклизм завершался менее чем за столетие.

В России—Московии мы столкнулись со своим отставанием во время Ливонской войны (1569). Московия начала модернизироваться в начале—середине XVII века. XVIII–XIX века прошли под знаком модернизации Российской империи. В XX веке — тоже сплошные проблемы модернизации, до самого конца столетия. Четыре века, срок жизни 16–20 поколений, огромный отрезок истории — все сплошная модернизация. Какое-то вечное движение в цивилизацию, хронически подвешенное состояние.

Несколько веков русской истории все никак не может завершиться модернизация… И порождает отрыв от реальности русских европейцев — тех, кто живет в полной духовной изоляции от всего остального народа.

Но дело в том, что во всех этих странах не сложился общественный слой, кровно заинтересованный в том, чтобы модернизация никогда не кончалась. А в России такой слой сложился — это порожденное Петром дворянство, объявленное «русскими европейцами» среди полчищ «русских азиатов». Русские европейцы были созданы как слой, призванный европеизировать весь народ… но кровно заинтересованный в том, чтобы никогда его до конца не европеизировать.

Ведь дворянство имеет хоть какое-то право на свои привилегии только до тех пор, пока ведет общество к сияющим вершинам просвещения, оно у дела. Как только модернизация кончится, исчерпывается цель самого существования дворянства, моральное оправдание его власти и влияния.

В этом же положении оказываются и все остальные слои «русских европейцев», все «европеизированные» и «цивилизованные». Например, русская интеллигенция, жаждавшая просвещать народ. Но что она стала бы делать, если бы народ и впрямь просветился? Единственный способ для нее уцелеть и получить возможность продолжения — это вечно просвещать, а народ чтобы вечно не просвещался и никогда не просветился… Ведь как только модернизация закончится — интеллигенция тут же станет ему (и вообще никому) совершенно не нужна.

Потому дворянство, а потом и интеллигенция приложат все усилия, чтобы любой ценой не изменилось главное условие их существования — не окончилась бы модернизация страны.

Каждое из то ли пяти, то ли шести русских «просвещений» модернизировались примерно одинаковыми темпами, в те же сроки, что японцы и филиппинцы. Но вместо одного — одного на всех — просвещения у нас был их целый каскад, растянувшийся на века. Пять или шесть раз русские европейцы садились на шею московитам и уже не хотели с нее слезать.

Они даже жили в той же стране, но в устроенных по-другому, иначе организованных городах.

Европейские города, туземные деревни

Принято считать, что в XVI–XVII веке сложилась радиально-концентрическая планировка Москвы. Все улицы продолжают тракты и сходятся к громаде Кремля, на Красную площадь. Все улицы ведут к храмам. А система концентрических улиц несколько раз пересекает радиальные улицы-тракты, охватывая центр несколькими исполинскими кольцами.

Все так, но и в Москве между радиальными улицами застройка велась хаотично, стихийно. Кривые улички, тупички, пустыри, огороды, усадьбы, и опять — причудливая вязь улиц, улочек и переулочков.

А провинциальные города? Тверь, Псков, Владимир, Калуга XVI–XVII веков — это хаотичная застройка средневекового города, где над скопищами деревянных изб возвышаются каменные громады храмов с золотыми и разноцветными главами.

В Средневековье и города Европы росли так же хаотично, а многие из них устроены по все тому же радиально-концентрическому принципу. Города Московии вовсе не были исключением.

В Новое время, с XVII века, началась коренная перестройка городов Европы по совершенно новым градостроительным принципам.

Новое время

Обычно гранью эпох Реформации и Нового времени считают конец Тридцатилетней войны в Германии — 1648 год. Завершилось Новое время в 1914 году, под сполохи Первой мировой войны.

В эту эпоху вместилось многое, и вовсе не только хорошее: и колониализм, и чудовищной жестокости войны, и начало машинного производства, и обнищание миллионов крестьян, лишившихся земли и с нею — средств к существованию.

Новое время — это стремление познать мир и убеждение, что познать его можно, даже необходимо. Жажда подчинить себе мир — и убеждение, что мир должен быть подчинен человеку. Стремление сделать мир «полезным» — и накопление знаний и умений для извлечения этой пользы. Более того — провозглашение этого познания, покорения, «борьбы с природой», извлечения пользы главным смыслом человеческого существования, смыслом самой истории — вот что такое нововременная цивилизация.

Нововременная цивилизация создала науку как особую форму общественного сознания, естественнонаучную картину мира, выделила личность человека из любой общественной группы и научилась уважать ее так же, как группу в целом. Для нововременной цивилизации самоутверждение личности было важнее социальной гармонии, деятельность человека — важнее сохранения природного наследия.

Она дала европейцам неимоверно высокий уровень жизни, спасение от большинства болезней и избавила 90 % мужского населения от тяжелого ручного труда, а все женское население — от беспрерывного рождения детей.

Эта цивилизация считала себя вовсе не одной из цивилизаций Земли, а цивилизацией универсальной, а свои ценности — необходимыми для всего человечества. Нововременная цивилизация видела себя ЕДИНСТВЕННОЙ цивилизацией, стоящей над другими странами и культурами — локальными и дикими, как устремленное в бесконечность самосовершенствование и распространение. Эта цивилизация не признавала права других культур быть независимыми от нее, иметь свою местную специфику.

Европейцы всерьез думали, что мир должен перенять их модель цивилизации. Триста лет, вплоть до середины XX века, нововременная культура действительно занимала особое положение в мире и постепенно «втягивала» в себя региональные культуры.

Как и всякая цивилизация, нововременная цивилизация имела собственные представления о том, как устроен мир, и о ценностях человеческой жизни. Неизбежно упрощая, постараюсь выразить те философские основы, на которых держался весь фундамент этой эпохи.

1. Человек — не часть остального мира; он — сам по себе. На него почти или совсем не распространяются законы, по которым живет остальной мир.

2. Мир — не единое целое. Он — склад не связанных между собой явлений и процессов, которые существуют каждый сам по себе.

3. Мироздание представляет собой гигантский склад природных ресурсов, которые не могут быть исчерпаны и которые человек полномочен использовать в любых масштабах.

4. Мир абсолютно познаваем. В нем нет ничего, что было бы принципиально непознаваемо или слишком сложно для рационального познания.

Для такого сознания все «слишком природное», «чересчур естественное» казалось малоинтересным, да и попросту некрасивым. Природа, не измененная человеком, никак не использованная для его блага, представлялась скучной, как склад, хаотично заваленный полезными, но пропадающими без дела предметами.



Я не ищу гармонии в природе.
Разумной соразмерности начал
Ни в недрах скал, ни в ясном небосводе
Я до сих пор, увы, не различал.[82]



Новое время и градостроительство

Новое время требовало других оснований для планировки городов — рациональной, простой и понятной. Хаотично растущий город с кривыми улицами и обилием храмов уподоблялся непривлекательной природной сущности, без всякой «соразмерности начал».

Надо было, чтобы улицы стали чистыми и ровными, пересекались под прямыми углами. Чтобы кварталы были примерно одинаковыми по размеру, имели правильные геометрические формы. Чтобы улицы расходились от площадей и сходились к площадям, а на этих открытых, издали видных площадях возвышались крупные общественные здания.

Европейцам пришлось нелегко: ведь их города уже были построены в Средневековье, в совершенно другую эпоху. Приходилось или строить совершенно новые города, или перестраивать старые, уже существующие.

Но новых городов в XVII–XVIII веках в Европе построено немного. В основном это «королевские города» типа Версаля — роскошные города-резиденции монархов. Построено еще несколько военных городков и портов… Небольших. Основные города Европы, ее столицы по регулярному принципу не строились, у них куда более долгая история.

При Наполеоне перестраивали Париж — прорубали новые широкие улицы и площади в хаосе кривых улочек средневекового города. Нелегкая работа — ведь и средневековый Париж был каменный, сложенный на века.

В России

Как ни парадоксально, но в Российской империи оказалось легче воплотить в жизнь идеал нововременного города: места у нас было больше, чем у европейцев. К тому же империя и в XVIII веке росла, возникали новые, с иголочки, города — и вовсе не маленькие, малозначительные.

По нововременным принципам в России построены новые города, в недавно присоединенных землях. По этим принципам организован Петербург, Таганрог, Новороссийск, Одесса, Мариуполь, Севастополь, Владивосток, Харбин.

Эти города строились на голом месте, без оглядки на историческое прошлое. Даже если на территории будущего города и была какая-то застройка, это нимало не волновало тех, кто возводил на этом месте город Нового времени.

В конце XVIII века градостроители Российской империи старались перестроить в духе Нового времени все русские города. В большинстве старинных русских городов нововременные принципы планировки легли на уже сложившийся облик города. Далеко не все здания в центре Владимира и Новгорода возведены в конце XVIII — в XIX веке. Прямые улицы и красивые площади в Новгороде буквально прорубали в массиве более ранней застройки.

Следы перестроек XVIII–XIX веков легко заметить во Владимире, Новгороде, Киеве, Курске… и даже в малых уездных городах типа Шуи (Владимирская губерния), Сольцов (Новгородская губерния) или Каргополя (Олонецкая губерния).

Во всех этих городах даже зрительно, без изучения планов, видно одно и то же: та же, в основном прямоугольная, планировка кварталов, те же ровные, по ниточке проведенные улицы, расходящиеся от площадей прямоугольных очертаний.

Перестраивать русские города очень помогали пожары. И без них деревянную застройку гораздо легче разрушить и убрать, чем каменную. А пожары могли за считаные дни и часы вообще уничтожить большую часть города, оставить удобный для новой застройки пустырь.

В качестве примера — мой родной Красноярск. До 1773 года это был типично средневековый русский город с остатками крепостных стен, узкими кривыми улочками, хаотичной застройкой.

25 июня 1773 года Красноярск почти полностью сгорел. Из примерно 400 домов осталось стоять только 30. В числе погибших зданий были и все здания общественного назначения, кроме каменного Воскресенского храма. Крепостные стены безнадежно погибли, погиб административный центр. Одним словом, 25 июня 1773 года всего за несколько часов исчез город, заложенный в 1628 году и перестроенный в 1688–1689 годах.

Город предстояло отстраивать на пустом месте. Отстраивать Красноярск начали по плану. Составил этот план геодезист из Тобольска Петр Моисеев. В основу этого плана была положена прямолинейная схема. Такая схема была типична для Сибири и для всей Российской империи конца XVIII века. За этой схемой стояла другая культурно-историческая эпоха — эпоха Нового времени.

С градостроительной точки зрения 25 июня 1773 года погиб один город, и летом — осенью 1773 года на его развалинах начали строить совершенно другой. Оба эти города носили одно название — Красноярск, но это были два совершенно разных, по-разному организованных городских урочища.

Тверь, Владимир и Калугу тоже перестраивали после пожаров.

Больше Европы, чем в Европе

Русские европейцы становились более рьяными делателями прогресса, чем сами европейцы: ведь для них прогресс был не естественным состоянием, а идеологией. Тем, чего нет, но что нужно внедрить.

Русские города — более нововременные, чем города Европы XVII–XIX веков. В европейских-то городах смешивалась застройка разных времен… Как в России — в Киеве и в Москве.

В Европе опора регулярности — деревни и маленькие городки. То, что не имеет длинной средневековой истории. Странные чувства охватывают в словно бы распланированных по линейке, ровненьких деревушках Германии, на пересекающихся под прямыми углами улицах ее микроскопических городков.

В России все крупные города — нововременные. Архитектурных сооружений более раннего времени в них мало, они вписываются в сетку улиц, созданных за короткий период — с конца XVIII до начала XX века.

Разве что в Москве много участков хаотичной средневековой застройки, а огромное количество храмов позволяет написать Есенину:



Золотая дремотная Азия
Опочила на куполах.



Не зря же патриархальная, мягкая, добродушная Москва противостоит чиновному, холодному, застегнутому на все пуговицы Петербургу… Вплоть до того времени, когда сама Москва станет столицей, центром и городом, который «слезам не верит».

А вот застройка русских деревень и многих уездных городишек — хаотична. Их никто не перестраивал по регулярному принципу, они продолжали сохранять в себе Московию.

У Чехова есть прекрасный рассказ, в котором питерский студент приезжает к отцу — священнику в маленьком городке. Ну и заблудился в тумане, вышел к незнакомой деревне. Из тумана выступает почерневший от дождей сруб, колодезный журавль, разбитая копытами дорога… И парень думает, что и во времена Ивана Грозного, и даже Ярослава Мудрого эта деревня выглядела бы так же… Такой же деревянный сруб, где между бревен всунут мох, такой же мокрый колодезный журавль, такой же босоногий мальчишка, шлепающий по лужам.

К XX веку хотя бы некоторые деревни становятся богаче, ярче, современнее. Но и они распланированы и организованы так, словно московский период нашей истории еще не сменился петербургским.

Русские туземцы часто бывают в больших европейских городах. В 1800 году из 220 тысяч жителей Петербурга не менее 110 тысяч — горожане в первом поколении, как правило — бывшие крестьяне. В Москве 1811 года из 275 тысяч населения — 150 тысяч «новоприбывшие». Большинство постепенно ассимилируется, и их потомки станут европейцами.

Но даже и в начале XX века одни россияне будут жить в домах с лифтами, в квартирах с разными комнатами. Они будут выходить на ровные проспекты и гулять по аллеям и в парках, где играет оркестр, продают мороженое и разносят вечерние газеты.

А другие россияне будут жить в бревенчатых домах, не разделенных на комнаты, за деревянными заборами. В усадьбе — собачья конура, за усадьбой — огород, полузаросшая травой улица, пустыри и усадьбы, звук оркестра с аллей из европейского квартала еле доносится. Вопли из кабака куда слышнее.

Глава 3

ГЛАЗАМИ ЕВРОПЕЙЦЕВ

— В Европе не так. — А нам Европа не указ. — И в Америке не так. — А нам и Америка не указ…. Н. Г. Гарин-Михайловский
Разная история туземцев и европейцев

Во все времена, во всех цивилизациях, историю пишут люди образованные, принадлежащие к верхушке общества. Везде и всегда верхи могли не понимать низы; повсеместно низы могли не одобрять поведение верхов.

В благополучной Британии некий лодочник перевозил пассажиров через реку Твид — граница между Англией и Шотландией. Англичанин по национальности, он очень радовался присоединению Шотландии к Англии, и тогда лорд Кларендон бросил лодочнику:

— Ну и чего ты радуешься? Ведь станет Шотландия английской или нет, ты-то как был, так и останешься перевозчиком.

Но даже и в Британии верхи и низы не принадлежали к разным цивилизациям.

История европейцев и туземцев в России — разная. Одни и те же события совершенно по-разному видны с туземной и европейской точек зрения.

Эпоха Анны Ивановны, правление временщика и фаворита Анны Бирона вошло в историю как чудовищный эксцесс. Называют разные цифры угодивших в Тайную канцелярию за 10 лет правления Анны, с 1730 по 1740 год: от 10 до 20 тысяч человек. Вторая цифра, пожалуй, даже более точна, хотя тоже примерна. Полной же цифры мы не узнаем никогда, потому что многие дела совершенно сознательно сжигались — чтобы никто и никогда не узнал, кто и за что казнен или сослан.

Но вот в чем совершенно уверены практически все историки — что не меньше половины этих 20 тысяч, а может быть, и 60–70 % составляло русское дворянство. И получается, что за 10 лет правления Анны Ивановны на коренное русское дворянство пришелся чудовищной силы удар. Из сословия, общая численность взрослых членов которого была чуть больше 100 тысяч человек, то ли 10 тысяч, то ли даже 15 тысяч было казнено, сослано, подверглось пыткам, сечено кнутом. Зловещая деталь: в этот период появились женщины-палачи — казнили и пытали дворян целыми семьями. До 5 тысяч людей было сослано так, что потом нельзя было сыскать никакого следа, куда они сосланы: нигде не было сделано записей, а ссыльным переменяли имена, чтобы потом нельзя было их найти. Целые семьи пропадали без вести, и до сих пор мы не знаем, какова судьба этих людей.

10 тысяч жертв — это невероятно много, это 10 % всех вообще взрослых дворян.

Но 10 тысяч из 15 миллионов недворян — это 0,06 % — ничтожная, исчезающе малая часть. К тому же абсолютное большинство этих 10 тысяч репрессированных простолюдинов — солдаты, разночинцы, священники, богатые купцы… Городской, верхушечный слой простолюдинов, оказавшихся в опасной близости к государству. А для 95 % населения, для живущих общинами крестьян, Тайная канцелярия вообще совершенно не опасна.

В эпоху Анны и Бирона недоимки вышибались по законам военного времени — посылались военные команды. Но ведь это началось вовсе не при Анне и Бироне…

Эти военные команды — лишь прямое продолжение политики Петра, размещавшего воинские части на территории губерний, фактически оккупировавшего собственную страну собственной армией. Карательные экспедиции за недоимками предпринимались и при Петре I, и при Екатерине I, и при Петре II. Даже нельзя сказать, что масштаб явления стал другой.

Политика делалась в Петербурге, и все дела царского дворца, механизм принятия решений, постановления коллегий и интриги высших чиновников оставалась тайной за семью печатями для 99 % российского населения.

Что мог видеть народ в годы правления Петра и его преемников? Воинские команды вышибали недоимки в 722 году, при жизни Петра. И в 1726-м, при Екатерине… В 1728-м, при Петре II, внуке Петра I. Посылались и в годы правления Анны. Разница?

Для дворян десять лет правления Анны — непреходящий кошмар. Для русских туземцев — такое же время, как и любое другое, наполненное теми же проблемами и делами. Это время вовсе не было эксцессом для 15 миллионов россиян.

Европа, Наполеон и туземцы

Возьмем совершенно другую эпоху: самый конец XVIII — начало XIX века. Эпоха войн с Наполеоном. Судьба двух поколений — война, участие в больших европейских войнах. В XX веке войны такого масштаба назвали бы Мировыми. 1799 год — поход Суворова в Италию, разгром французов на реке Ада и взятие Нови, знаменитый переход через Альпы, штурм Чертова моста, Сент-Готарда.

1805–1807 годы: Аустерлиц, Шенграбен, Прейсиш-Эйлау, Креме, Пултук (это только места крупных сражений, в которых участвовали десятки тысяч человек).

Лето 1812 года: война с Наполеоном перехлестывает из Европы в Россию.

1813–1815 годы — бесконечная война с Наполеоном в Европе.

Историки справедливо замечают — странный провал зияет в дворянских фамилиях. В 1820, в 1825 году, в 1830-х годах действуют или старики, родившиеся в 1760–1770 годах. В эпоху войн с Наполеоном им было за сорок — очень солидный возраст по понятиям того времени. Или действуют люди совсем молодые — люди, родившиеся с 1795 по 1810 год.

Под Аустерлицем ревели пушки, и всадники на всем скаку рушились, встречая картечь. А им было от силы 5 или 7 лет.

Пылала Москва, пылила Старая Калужская дорога под сапогами, Кутузов произносил свое знаменитое: «Потеряем Москву — спасем Россию. Защитим Москву — потеряем армию и погубим Россию». А защитникам было от 5 до 15 лет. Самые старшие уже хотели в армию, остро чувствовали себя обнесенными чашей на пиру жизни… Так ощущал себя и Александр Сергеевич Пушкин в 1812 году.

К 1820 году поколение, опоздавшее бить Наполеона, повзрослело, сделалось заметной частью общества. С ними, с племенем младым, незнакомым заметны те, кому уже за 50, за 60. И очень мало людей, родившихся между 1775 и 1790 гг. Войны с Наполеоном — это совсем не войны с Турцией или с дикими кочевниками. Целое поколение выхлестано в войнах с Наполеоном.

Какое поколение? Дворянское. Трудно найти дворянскую семью, в которой нет по крайней мере одного-двух убитых. В некоторых семьях вообще не осталось мужчин. Масштаб потерь такой же, как во всем народе во время Первой и особенно Второй мировых войн.

Но ведь нет ничего подобного для остальных 40 миллионов населения Российской империи! В рекруты брали одного из тысячи, во время войн с Наполеоном — пятерых из тысячи. Жребий не бросали среди единственных сыновей и среди первых сыновей. Из русских туземцев воевали и сложили головы немногие, буквально единицы. Сто — сто пятьдесят тысяч человек на 40 миллионов всего населения — это совершенно другой масштаб, чем 10–15 тысяч на сто тысяч дворян.

Крестьяне воевали и в партизанских отрядах, Смоленск зажгли сами же его жители… Все так, но ведь достаточно посмотреть на карты того времени, и видно — война шла узкой полосой в сто-двести верст. В ста верстах к северу или югу от этой полосы никакой войны не было. Самое большее 1 миллион русских туземцев (2–3 % общего числа) жили в этой полосе и вообще видели французского солдата или офицера — а не то что воевали с французами.

Из русских европейцев воевали 20–30 % всего мужского населения.

Из туземцев — от силы 2 %, в десять раз меньше.

К тому же кто сказал, что все крестьяне поголовно воевали с Наполеоном? Или скажем так — что они воевали ТОЛЬКО с Наполеоном? О патриотизме русских крестьян написано и сказано много. Старостиха Кожина, ведущая пленных французов, крестьяне, сжигающие хлеб и угоняющие скот, лишь бы не достался французам… Это было.

Но было и явление, которое некоторые историки называют «вторым изданием пугачевщины»: как только рухнула власть Российской империи, так крестьяне начинают войну и с французами, и с русскими войсками. Они жгут помещичьи имения, не пускают на свою территорию никаких вооруженных людей — обеих армий.

Говорить, писать, даже упоминать о таких действиях считалось глубоко непатриотичным, даже неприличным. Есть туманные упоминания о крестьянской войне в «Войне и мире» Льва Толстого: история бунта в имении князей Болконских, в Богучарове. Мужики этого села все время руководствуются какими-то неясными слухами (потому что дикие); толкуют про то, что еще в 1797 году воля выходила, до господа отняли; пытаются переселяться на «тёплые реки», то придумывают еще какую-нибудь несусветную глупость. Слух о приближении Наполеона соединяется для них «с такими же неясными представлениями об антихристе, конце света и чистой воле».[83]

Этот пересказ «неясных слухов» не так уж трудно понять, без всяких ссылок на непостижимость народного инстинкта… Крестьяне Богучарова хотели свободы, бежали на Кубань и ничего не имели против прихода Наполеона. Помещику же своему от души желали провалиться под землю, быть унесенным вихрями враждебными или погибнуть в войне с французами.

В истории, которую рассказывает Л. Толстой, всё «правильно»: и мужики дикие, и поступки их нелепые; сами не понимая, зачем это нужно, мужики пытаются удержать княжну Марью… и мгновенно приходят в себя, стоит Николаю Ростову дать главному зачинщику по морде и заорать классическое:

— Шапки долой![84]

Но современники описанных событий (и современники Льва Толстого, поколением младше) могли читать эту историю совсем по-другому.

В XX же веке о крестьянском сопротивлении того времени написана даже специальная книга Василия Ивановича Бабкина… Но ее — уже в советское время, в 1970–1980 годы, никто не хотел печатать, несмотря на лояльнейшее название: «Специфика классовой борьбы в эпоху 1812 года».[85]^{8} Ведь «как известно», крестьяне были невероятными патриотами!

Многие стороны Отечественной войны 1812 года скрываются до сих пор. Читатель! Слыхали ли вы хоть что-то про Русский легион армии Наполеона? И знаете ли вы, кто в нем сражался и с кем? А основу этого легиона (порядка 8 тысяч человек, не крупинка) составляли, во-первых, военнопленные в войнах 1798–1807 годов и, во-вторых, беглые русские крепостные.

Замечу — военнопленных никто не принуждал воевать со своим Отечеством. Они преспокойно жили во Франции или в германских городах, получая довольствие от властей и не подвергаясь никаким репрессиям. Даже к труду их никто и не думал принуждать. Участие военнопленных в войне на стороне Наполеона было совершенно добровольным.

Что до крепостных… Большинство из них происходили из Западной Украины, Западной Белоруссии, Прибалтики — оттуда ближе до Польши и Германии. Но порой на Запад бежали и крестьяне из Великороссии. Шли ночами, прибивались к шайкам воров, приставали к гуртовщикам и мелким торговцам…

Эти люди шли в армию Наполеона из идейных соображений — ведь сами-то они уже бежали, они-то уже не крепостные! Эти спасшиеся из рабства хотят освободить уже весь народ, для этого и идут к Наполеону.

Сам-то Наполеон колебался. Ему хотелось стать освободителем, спасителем русского народа от средневековья и феодализма… Нес же он Кодекс Наполеона в Германию! Итальянский скульптор Конора изобразил Наполеона в виде Аполлона, дарующего Северной Италии свободу. Четырехметровая статуя из черного мрамора до сих пор стоит в Музее изящных искусств в Милане.

Две очень похожие статуи, только белого мрамора, везли в обозах французы, вступая в Москву. На обеих статуях работы Антуана-Дени Шодэ Наполеон изображался в римской тоге и в руках держал свиток — декрет об отмене крепостного права в России.

Действительно, уже готов был и текст такого декрета, позаботились и о наглядной агитации… А вот приведен в действие декрет не был. Невольно напрашивается мысль: может быть, Бонапарт своим хваленым звериным чутьем почуял — в России это не пройдет?

Кстати говоря, символика этих статуй — что в Милане, что в обозах Великой армии — вполне понятна любому европейцу, в том числе и малограмотному. В России же — только русским европейцам, в то время на 90 % — дворянам. У русского туземца император, изображенный чуть ли не нагишом — без штанов! — мог вызывать разве усмешку.

Вообще-то декретов об отмене крепостного права очень боялись и помещики, и правительство Российской империи. Для очень многих армия Наполеона была эдакими переодетыми в мундиры якобинцами, идущими в Россию для продолжения Французской революции 1789–1793 годов.

А тут и без призывов Наполеона к гражданской свободе — Русский легион и второе издание пугачевщины. Право же, у русских европейцев и их правительства были причины бояться русских туземцев и не особенно доверять им.