Клайв Касслер, Пол Кемпрекос

«Синее золото»

Андрей Буровский

ПРОЛОГ

Вся правда о Русских: два народа

Аэропорт Сан-Пауло, Бразилия, 1991 год

Мощные турбодвигатели оторва­ли блестящий самолет от взлет­ной полосы и понесли его вверх, к кучевым облакам. Взлетая над крупнейшим городом Южной Америки, «Лирджет» бы­стро достиг крейсерской высоты и взял курс на северо-запад.

Сидя лицом к хвосту, доктор Франсишка Кабрал задумчи­во смотрела в иллюминатор. Она уже соскучилась по окутан­ным смогом и кипящим жизнью улицам родного города. В со­седнем ряду приглушенно хмыкнул мужчина среднего воз­раста, в мятом костюме. Франсишка покачала головой. И что заставило отца нанять Филлипо Родригеса в качестве ее телохранителя?

Достав из портфеля папку с черновиком речи, девушка принялась делать пометки на полях. Предстояло выступить в Каире, на международной конференции экологов. Франсишка уже раз десять просматривала черновик — врожденная скру­пулезность не давала покоя. Кабрал — блестящий инженер и уважаемый преподаватель, однако в среде коллег-мужчин этого недостаточно.

Книга ПОСВЯЩАЕТСЯ моим дорогим сородичам — русским европейцам, которые когда-либо погибли от рук русских же туземцев: врачам, убитым во время «холерных бунтов» за то, что они «морили народ»; студентам, убитым толпой за то, что они «устроили затмение». И конечно же, всем бесчисленным жертвам бесчисленных бунтов, мятежей, восстаний и смут — от пугачевщины до 1918 года. Автор
Слова на странице расплывались. Прошлой ночью Франсишка легла поздно, собирала нужные документы. Возбуж­дение не позволяло расслабиться. Теперь же она, с завистью глянув на клюющего носом телохранителя, решила соснуть. Откинула спинку мягкого кресла в положение «спать» и закрыла глаза. Сон под мерное гудение турбин пришел быстро.



Ей приснилось, что она медузой плывет по океану. Течение бережно укачивает, но вот одна особенно сильная волна под­нимает ее и выкидывает из-под воды, словно пробивший кры­шу лифт.

Так пусть же не оставит вас Провидение своей неизреченной милостью, ибо оно не станет поражать невинных, рожденных после третьего и четвертого поколений, которым отмщение, как сказано в Библии. Сэр А. Конан Дойл


Распахнув глаза, Франсишка огляделась. Вроде все хоро­шо, вот только чувство — будто сердце схватила ледяная ру­ка. По салону струилась тихая мелодия «Ноты самбы» Анто­нио Карлоса Жобина. Филлипо спал без задних ног. Но тре­вога не прошла.

Введение

Наклонившись к спящему телохранителю, Франсишка бе­режно потрясла его за плечо.

СТЫДНАЯ ПРОБЛЕМА РУССКОЙ ИСТОРИИ

— Филлипо, проснитесь.

Патриотический подъем 1812 года, массовый героизм русских запомнился на века. Галерея героев 1812 года в Эрмитаже, целые библиотеки, написанные об эпохе войны с Наполеоном. «О бедном гусаре замолвите слово»: сначала романс, потом фильм.

Его рука метнулась к наплечной кобуре. И, только увидев перед собой Франсишку, Филлипо расслабился.

Во время войн с Наполеоном погибло до 60 % мужчин в трех поколениях дворян. Героизм был. Национальный подъем был. На мифологии войны 1812 года воспитывались поколения.

— Простите, сеньора, — зевнул он. — Задремал.

…Вот только одновременно на стороне Наполеона воевала 8-тысячная Русская бригада — из беженцев из Российской империи. А крестьянство в охваченных войной районах вело себя так, что у историков появился термин: «второе издание пугачевщины». Смутные отзвуки этой второй пугачевщины можно почувствовать и в «Войне и мире» Толстого, и в «Рославлеве» Загоскина… Но именно что смутные отзвуки. Официальная история не знает ничего подобного, потому что официальная история писалась от имени «русских европейцев». В 1812 году «русские европейцы» составляли не больше 2–3 % населения России. Они вовсе не считали «русских туземцев» своими дорогими сородичами. Ведь сородичей не продают, не запарывают насмерть, не обменивают на борзых собак.

— Я тоже. — Она прислушалась. — Что-то не так.

Туземцы платили европейцам такой же «любовью». И во время Пугачева, и как только на русских европейцев напал Наполеон. И позже…

— В каком смысле?

В 1914 году все европейские народы охватила предвоенная истерия. Прослеживается она по многим творениям и Конан Дойла, и Киплинга, и Голсуорси. А в России — хотя бы по многим стихам Гумилева. В Петербурге полиция с трудом удержала обывателей от немецкого погрома, интеллигенты произносили патриотические речи, журналисты выражали уверенность в победе и что каждый охотно примет участие в войне. И принимали. Число добровольцев было громадно, до миллиона.

Франсишка нервно рассмеялась.

—Сама не знаю.

…Вся Европа готовила Первую мировую войну. Вся Европа радовалась, когда она началась, и все предвкушали победу. Но ничего подобного не возникло «во глубине России». Не было там ликования, не было нарядных толп, не было всплесков патриотического восторга. Была лояльность — готовность выполнять долг, но уже осенью 1914 года число дезертиров составило 15 % призванных, к 1917 году — до 35 %. Для сравнения: в Германии число дезертиров не превышало 1–2 % призванных, во Франции — не более 3 % за всю войну. При том что в Российской империи призван был заметно МЕНЬШИЙ процент мужского населения. Нигде дезертирство не стало массовым, типичным явлением, не выросло в проблему национального масштаба — кроме России.

Филлипо понимающе улыбнулся, как человек, чьей жене по ночам мерещатся подозрительные звуки в доме. Похлопав нанимательницу по руке, он сказал:

Потери Российской империи в Первой мировой войне указываются с огромной «вилкой» — от 10 миллионов погибших до 7 миллионов. Почему?! Откуда такое различие?! А очень просто. Долгое время старались не указывать число военнопленных, а было их 3 миллиона человек. Вот и писали, то учитывая одних погибших, то приплюсовывая к ним еще и число сдавшихся в плен.

— Пойду взгляну.

1 августа 1914 года Российская империя объявила, что считает себя находящейся в состоянии войны с Германской империей. В августе и сентябре 1914 года на запад тянутся эшелоны с мобилизованными солдатами. В основном это крестьянские парни, вторые и третьи сыновья: по законам Российской империи призыву не подлежит ни единственный сын, ни старший сын в семье.

Встав и потянувшись, Филлипо проследовал в голову са­лона. Постучался в кабину и, когда дверь открылась, загля­нул внутрь. Послышался приглушенный разговор, потом смех. Вскоре телохранитель вернулся и, лучезарно улыбаясь, сообщил:

Эшелоны с новобранцами шли не быстро, надолго останавливаясь на крупных транспортных узлах. Особенно много эшелонов скопилось под Петербургом. Дачный сезон еще в разгаре, и дачники целыми семьями выходят к полотну железной дороги. В провинциальных городах и в Петербурге городская интеллигенция хочет поговорить с защитниками Отечества, с мобилизованными крестьянскими парнями.

— Пилоты говорят, что все в порядке, сеньора.

Поблагодарив его, Франсишка вернулась на место. Глубо­ко вздохнула. Бояться нет оснований. Всему виной стресс и предвкушение свободы после двухлетней интеллектуальной мясорубки, в которую угодил мозг Франсишки. Проект погло­тил ее всю, отнял часы, дни и ночи, разрушил личную жизнь.

Тут выясняется ужасное — они не умеют говорить друг с другом, интеллигенция и народ. То есть словарный запас почти одинаков, грамматика почти тождественная, но произносятся слова несколько иначе, у народа и интеллигенции разный акцент; да и слова используются часто разные. И представитель народа, и интеллигент могут сказать «сегодня холодно» или «поезд подан», но всегда понятно, кто из них произнес «кругом шешнадцать» или «не правда ли, господа?».

Взглянув на диванчик в задней части салона, Франсишка с трудом поборола соблазн пойти и проверить, надежно ли спрятан за подушками металлический кейс. Ей нравилось ду­мать о нем, как о ящике Пандоры наоборот. Вместо зла в нем хранится чудесное знание, открытие, которое принесет мил­лионам здоровье и процветание и навсегда изменит планету.

Карабкаясь на крутые железнодорожные насыпи, интеллигенция будет изо всех сил коверкать свой русский язык, пытаясь говорить на «народном» языке. А солдаты будут отвечать им, также старательно подбирая слова и обороты «барской» речи, стараясь имитировать стиль общения интеллигенции.

Филлипо передал Франсишке бутылку охлажденного апельсинового сока. Поблагодарив его, Франсишка отмети­ла про себя, что телохранитель быстро начинает ей нравить­ся. Мятый коричневый костюм, усы, седеющая редкая шеве­люра, круглые стекла очков... Филлипо запросто мог сойти за рассеянного профессора. Откуда же ей знать, что он годами развивал в себе образ застенчивого мямли! Такая способность сливаться с окружением, подобно выцветшим обоям, делала Филлипо одним из элитных агентов бразильских спецслужб.

Его выбрал отец, лично. Франсишка воспротивилась бы­ло: не хватало еще няньки, ей-то, почти старой тетке! Одна­ко увидев, что отец больше печется о ее работе, нежели о со­хранности жизни, Франсишка сдалась. Миловидных мошен­ников, охотников за чужим добром пруд пруди.

Интеллигенция очень попытается найти общий язык с туземцами собственной Родины, но у нее не получится. Наверное, и крестьянские парни хотели тогда увидеть в дачниках не смешных «антиллихентов» в пенсне, а людей своего народа и той же исторической судьбы.

Даже если забыть о фамильном состоянии, Франсишка для мужчин — лакомый кусочек. Уроженка страны темноволосых и смуглых, она резко выделялась среди соплеменников. От деда-японца ей достались иссиня-черные глаза, длинные рес­ницы и практически идеальная форма губ. От бабки-немки — светло-каштановые волосы, высокий рост и арийский волевой подбородок. Только точеная фигура — это, наверное, заслуга родины. Бразильские женщины рождаются с телами, создан­ными для национального танца самбы. Впрочем, Франсишка и сама постаралась: долгие часы проводила в спортзале, сни­мая напряжение после рабочего дня.

Но время упущено: не только строй понятий, представления, бытовые привычки, даже язык этих людей так различны, что братания крестьянских парней и прекраснодушных русских интеллигентов не получится. Даже перед лицом громадной и страшной войны, в совершенно искренней попытке национального объединения.

Дед служил дипломатом во время Второй мировой, а ког­да Империя сгинула под куполами двух ядерных грибов, ре­шил обосноваться в Бразилии. Женился на дочери немецкого посла, который также остался без работы; получил граждан­ство и вернулся к своей первой любви — садоводству. Поз­же переправил в Сан-Пауло родных. Его фирма, обслуживая богатых и сильных мира сего, помогла обзавестись нужными связями в правительстве и среди военных. Пользуясь ими, его сын — отец Франсишки — без труда получил высокий пост в министерстве торговли. Мать, замечательный инженер, пожертвовала карьерой ради того, чтобы стать примерной же­ной. О своем выборе она никогда не жалела, по крайней ме­ре открыто. Какова же была радость матери, когда дочь по­шла по ее стопам.

Сколько людей тогда, в августе 1914 года, побывало у солдатских теплушек и ушло с чувством неловкости? Сколько интеллигентов если не поняли, то почувствовали — они чужие друг другу, интеллигенция и эти парни? По всей России — десятки тысяч, а очень может быть, и больше — заметный процент всех русских горожан того времени.

Отец дал свой самолет для поездки в Нью-Йорк, на встре­чу с представителями ООН. С ними Франсишка отправится коммерческим рейсом в Каир. Ненадолго в Штаты заглянуть можно, вот бы еще самолет летел быстрее. Годы, проведен­ные за учебой в Стэнфорде, Франсишка всегда вспоминала с улыбкой.

Сколько солдат участвовало в этих несостоявшихся напутствиях и проводинах и остались в своих теплушках с тем же чувством неловкости? Уж в этом-то случае говорить о сотнях тысяч можно смело. И ведь не поголовно все унесли в братские могилы свой опыт общения с интеллигенцией в августе и сентябре 1914 года.

Глянув в иллюминатор, она встревожилась не на шутку. Где они? Куда летят? Пилоты с самого вылета из Сан-Пауло даже не думали докладывать о маршруте. Извинившись перед Филлипо, Франсишка проследовала к кабине.

Часть участников событий пытались потом осмыслить свой опыт, как-то передавать его новым поколениям. О беседах возле солдатских вагонов мне рассказывали мои родственники — в 1970 году им было порядка 80, мне — 15. Так что и живые свидетели были еще сравнительно недавно. А возьмите хотя бы «Дорогу мертвых» Соломона Марковича Марвича — там очень хорошо описаны именно такие сцены.[1] Видимо, натужные, вымученные разговоры дачников и мобилизованных солдат произвели на современников очень сильное впечатление.

— Bom dias[1] — поздоровалась она. — Я хотела узнать, где мы и долго ли еще лететь?

В России начала XX века был слой, в котором Георгиевский крест почитался, а вернувшихся инвалидов уважали. Но гораздо больший процент крестьян воевать не хотели, и только терпели призыв, как «налог кровью», и то пока армия побеждала.

За штурвалом сидел капитан Райорден, американец с ко­ротко стриженными соломенными волосами. Франсишка пре­жде с ним не летала, что неудивительно. Самолет, может, и частный, но пилотов предоставляет местная обслуживающая авиалиния.

Русские туземцы сопротивляются войне то пассивно, всячески уклоняясь от призыва, а потом бегут от воинской повинности, и наконец, доведенные до крайности, бросаются на русских европейцев.

— Буенас диас, — улыбаясь одной стороной рта, произ­нес пилот. Техасский выговор и корявый испанский резану­ли слух. — Простите, что держим в неведении, мисс. Увидели вас спящей и решили не тревожить.

К концу же 16-го года великое множество дезертиров делали почти неуправляемой ситуацию в прифронтовой полосе, а в некоторых деревнях число дезертиров превысило число призывников.

Он подмигнул второму пилоту, накачанному бразильцу (наверное, часами толкает «железо» в спортзале). Пробежав­шись взглядом по Франсишке, тот усмехнулся. Девушка ощу­тила себя матерью двух сыновей, готовых отколоть номер.

В начале 1917 года толпы дезертиров хлынули с фронта. Эти массовые беженцы с фронта громили не только помешичьи усадьбы, но и хутора крестьян, которые выделились из общины. Дезертиры явно враждебны как раз всем проявлениям русской Европы, в том числе и в крестьянской среде.

—         Что у нас с расписанием? — деловым тоном поинтересовалась она.

Тогда же в Петербурге произошла Февральская революция, опиравшаяся на части, которые не хотели попасть на фронт.

—         Та-ак, мы над Венесуэлой. Часа через три будем в Майами. Дозаправимся, разомнем ноги и еще через три часа будем в Нью-Йорке.

Франсишка машинально посмотрела на приборную панель, на мониторы. Проследив за ее взглядом, второй пилот решил произвести впечатление на красавицу.

Гражданская война вскрыла одну из самых тяжелых и самых трудных проблем России: «…социально-культурный разрыв между народом и интеллигенцией, который возник после реформ Петра Великого и в течение двух столетий был самым большим социальным злом русской жизни. „Народ“, т. е. крестьянство, смотрел на дворянство, чиновничество и интеллигенцию почти как на иностранцев или, во всяком случае, как на „начальство“. Разрыв этот был не только бытовым и психологическим, но и юридическим»^{1}.

—    Этот самолетик такой умный, что может сам собой управ­лять. А мы знай себе футбол по телевизору смотрим. — Он об­нажил в улыбке крупные зубы.

Одна из основных причин, по которым Белое движение проиграло Гражданскую войну: крестьяне вовсе не хотели подчиняться «их благородиям» и воевать под их началом. Большинство из них вовсе не хотели поражения белой армии… Но и активно идти в нее не хотели.

—    Не позволяйте Карлосу пудрить вам мозги, — сказал Райорден. — Это ЭПИС, электронная пилотажная информационная система. Экраны — вместо старых счетчиков.

Армия Врангеля успешно наступала в Северной Таврии, когда 14 июня 1920 г. 33 белых офицера встретились с 67 вожаками крестьян-повстанцев в деревне Синие Кусты Борисоглебского уезда Тамбовской губернии. На «совещании ста» было решено создать две четко организованные партизанские армии. Фактически создали три армии. Но крестьяне вместе с белыми не выступили.

Только 19 августа 1920 года крестьяне разоружили красный продотряд и разогнали совет в селе Каменка. Так началось Тамбовское восстание. Называя вещи своими именами: когда белые проиграли, крестьяне с кряхтением сами взялись за оружие. Пришлось… К октябрю восстание охватило пять уездов, где были упразднены органы советской власти, перекинулось в Воронежскую губернию, перерезало важные железнодорожные линии и охватило территорию с 3,3 млн населения.

—    Благодарю, — вежливо ответила Франсишка. Указав на один из приборов, она спросила: — Компас?

Ведь красные все равно не дали бы покоя крестьянам. Пока шла война с белыми, красным было попросту не до крестьян. Теперь до них тоже дошли руки.

— Sim, sim[2] — ответил Карлос, страшно гордый своим образованием.

Как могла бы повернуться история России, не будь в Гражданской войне этого фактора: упорного недоверия туземцев к русским европейцам? Говоря откровенно — на этот вопрос даже не хочется отвечать. От одной мысли — до какого маразма мы довели самих себя, двести лет разделяя на две цивилизации свой собственный народ, «мое внутреннее плачет во мне».

—    Тогда почему он показывает направление строго на север? — нахмурилась Франсишка. — Стоит взять на запад, ес­ли мы летим в Майами.

После несостоявшихся братаний на насыпях уже можно предположить: русскими называют себя люди двух разных народов. У них разные культуры и даже разные языки… По крайней мере диалекты. Люди этих народов относятся друг к другу так, что опустошительная гражданская война между ними становится все неизбежнее. Скорее всего, это должна быть война на уничтожение — ведь эти два народа все хуже понимают друг друга.

Пилоты переглянулись.

Коммунисты последовательно считали себя «прогрессивными», а крестьян — «отсталыми».

—    Вы наблюдательны, сеньора, — заметил техасец. — И абсолютно правы. Однако в небе прямая — не всегда кратчайшее расстояние между двумя точками. Дело в кривизне Зем­ли. Например, из США в Европу надо следовать по большой дуге. Нам еще через воздушное пространство Кубы лететь. Не дай бог задеть кепи на голове старины Фиделя. — Он опять подмигнул второму пилоту и усмехнулся.

Жестокости Гражданской войны 1918–1922 годов, применение огнеметов и отравляющих веществ к мятежным деревням откровенно не сводятся ни к какой необходимости добиться победы, подчинить, даже к необходимости истребить «ненавистного врага» (то есть целое громадное сословие).

—    Спасибо, что уделили время, сеньоры, — уважительно кивнула Франсишка. — Очень познавательно. Не смею больше отвлекать.

Ужасы коллективизации не больше объясняются рациональными причинами, чем гвозди, вбитые в погоны, или грудные дети на штыках. Люди, которые в октябре, накануне таежной зимы, сбрасывали в низовья сибирских рек баржи с семьями «кулаков», искренне считали себя носителями рационального начала, противопоставляли себя и свою образованность «предрассудкам темного народа».

—    Ну что вы, мэм! Обращайтесь.

Московский публицист Ксения Мяло, на мой взгляд, определила очень точно: «Такое впечатление, что сам вид этих длинных юбок, свободных кофт, распоясок, бород, нательных крестов вызывает в городской интеллигенции невероятное раздражение».

Кипя от злости, Франсишка вернулась на место. Идиоты! За дурочку держат? Кривизна Земли, как же!

Очень точно. Сам вид всей этой совершенно нейтральной крестьянской этнографии, сам внешний облик мужика будит ненависть интеллигента 1920–1930-х годов: ненависть инквизитора к не пойманной ведьме, ненависть делателя прогресса, наследника многих поколений таких делателей, начиная с Петра, к сословию, которое самым зловредным образом сопротивляется тем, кто несет ему благодеяние… Ненависть такая, что перерастает в желание творить самое грубое насилие: пытать, убивать, силой заставлять вести себя и даже одеваться и причесываться «правильно».

—          Все хорошо? — спросил Филлипо, отрываясь от журнала.

Но чем эта ненависть к одному виду распоясок, нательных крестов или стрижки «под горшок» отличается от ненависти к погонам, библиотекам или кружевным пелеринкам на девочках лет 3–4? Стоит встать вне знамен «своего» субъэтноса, попытаться понять мотивы обеих сторон, и никакой разницы вы не увидите.

Франсишка наклонилась к нему и шепнула:

— Нет. Самолет отклонился от курса. — Она поделилась наблюдениями. — Еще во сне я почуяла неладное. Думаю, пилоты изменили направление полета.

Парадокс — но у сторонника красных (казалось бы — сторонника «народа») эта ненависть даже сильнее. Он ведь прогрессивный человек, этот пошедший за большевиками русский интеллигент; он вполне идейно ненавидит все «отсталое», «устаревшее», «народное».

— Может, вы ошибаетесь?

Конечно же, и при советской власти эти два народа в одном никуда не исчезли. Еще совсем недавно, всего 15–20 лет назад, русский народ состоял из двух разных частей, как бы из двух разных народов с разной культурой, разным пониманием жизни, системами ценностей и даже с разной исторической судьбой.

— Может... хотя вряд ли.

Даже сегодня нет-нет да и выплеснется память о том, кто к какой части русского народа принадлежит… То есть чьи предки к какой его части принадлежали.

— У пилотов объяснения спрашивали?

Это разделение на два народа сыграло колоссальную роль во всей истории России, проявилось во множестве ситуаций… А мы даже не понимаем, с чем имеем дело, все продолжаем плести речи про «необразованный, не знающий своей пользы народ».

— Да. Они накормили меня байками, будто кратчайший путь из точки А в точку В — не прямая. Из-за кривизны планеты.

Мы и правда не понимаем, что происходило и происходит: ведь проблема никак и никем не изучалась. Она даже не поставлена: ни в науке, ни в народном сознании. Ее и невозможно осмыслить. Полное впечатление, что русские люди просто не хотят даже думать в этом направлении.

Филлипо удивленно выгнул брови. История Франсишки его, впрочем, не убедила.

Мы до сих пор не осознали, что русские европейцы были насильниками туземцев, а народ то пассивно хоронил попытки его переделывать, то оскаливался пугачевщиной.

— Ну, не знаю...

Тогда Франсишка напомнила еще об одном факте.

Объяснить происходящее я могу только одним способом, и буду рад, если мне предложат какие-то иные объяснения. В истории каждого народа есть свои стыдные проблемы. Эти проблемы слишком уж расходятся с тем, что народ хотел бы думать о самом себе. И с тем, конечно же, что народ хотел бы предъявить своим соседям. Есть проблемы неприличные, как дурная болезнь. Пятнающие репутацию, как пятнает семейную репутацию бабушка-проститутка или дедушка-алкоголик. Стыдная проблема слишком уж мешает думать о себе так, как хочется; ее стараются замолчать, а лучше всего — и не думать о ней.

— Поднявшись на борт, эти двое представились заменой.

— Помню. Якобы имело место перераспределение, и эти двое с радостью согласились подменить ваших обычных пилотов.

Часть I

Франсишка покачала головой.

КАК ЭТО ПРОИЗОШЛО?

— Странно. Зачем такое говорить? Они словно заранее пытались отмести всякие вопросы.

— Я немного разбираюсь в навигации, — задумчиво произнес Филлипо. — Пойду гляну.

Как бы ни пошло развиваться явление, час его рождения определяет чересчур многое. Лорд Кларендон
Телохранитель еще раз прошелся до кабины, заглянул внутрь. Раздался смех, а через несколько минут Филлипо, улыбаясь, вернулся. Едва он присел, как улыбка растаяла.

Глава 1

— В кабине есть один прибор, который показывает изна­чальный план полета. Мы не следуем синей линии, как долж­ны бы. И насчет компаса вы тоже правы. Мы летим невер­ным курсом.

КТО ТАКИЕ ЕВРОПЕЙЦЫ?

— Господи боже, Филлипо, что происходит?

—    Ваш отец кое-что утаил, — мрачно произнес телохрани­тель.

Никогда, никогда, никогда Англичанин не будет рабом. Английский гимн
—    Не понимаю.

Филлипо глянул в сторону кабины.

—    До него дошли определенные слухи. Ничего особенно страшного, однако, приставив меня к вам, он почувствовал себя спокойнее.

Что такое Европа?

—    Нам обоим пригодилась бы помощь.

Вообще-то, Европа — не географическое понятие. Нет такого материка — Европа. Европа — это такая «часть света», то есть некое условное, исторически сложившееся понятие.

—    Sim, senhora. К несчастью, рассчитывать приходится на самих себя.

—    Пистолет у вас есть? — резко спросила Франсишка.

Первым ввел эти понятия Анаксимандр, живший еще на рубеже VII и VI веков до Рождества Христова в Малой Азии, в городе Милете.

С точки зрения Анаксимандра, центр почти плоской, еле выпуклой Земли занимало Средиземное море, а обитаемая земля, Ойкумена, делилась на две равные части — Европу и Азию. Анаксимандр и не думал приписывать какие-то различия обитателям Европы и Азии. Сначала не думали и другие греки.

—    Разумеется. — Филлипо слегка удивился такому пря­мому и практичному вопросу от прекрасной и образованной спутницы. — Мне пристрелить пилотов?

Но опыт жизни подсказывал: в Европе и в Азии живут совершенно по-разному!

—    Нет, нет, я не то имела в виду, — хмуро ответила Фран­сишка. — Есть соображения?

В Греции-Европе была частная собственность. Собственность, которая принадлежала отдельному человеку и которую никто не мог отнять или присвоить. В Греции и власть и общество охраняли частную собственность.

—    Из пистолета не только стреляют. С его помощью мож­но запугать, принудить к действиям.

—    Например, отвезти нас в нужное место?

В Европе жили граждане: люди, обладавшие неотъемлемыми правами. Никакая власть не могла отнять у гражданина его права или действовать так, как будто у него нет прав. Граждане сходились на площади и выбирали должностных лиц своего государства. У граждан была собственность, а у государства никакой собственности не было. Если гражданина выбирали на государственную должность, он оплачивал необходимые расходы из собственного кармана.

—    Надеюсь, сеньора. Пойду первым. Попрошу посадить самолет в ближайшем аэропорту — скажем, по вашей просьбе. Если не согласятся, достану пистолет и скажу, что не хотелось бы его использовать.

Чем богаче был человек, тем более высокое положение он занимал. Частная жизнь человека определяла его положение в обществе.

—    У вас и не получится, — предупредила Франсишка. — Если на такой высоте пробить обшивку, давление резко упадет, и мы погибнем в считаные секунды.

—    Здравый аргумент. Тем более пилотам есть чего бояться. — Он сжал руку Франсишке. — Я обещал вашему отцу присмотреть за вами, сеньора.

В Азии — в Персии, в городах Сирии, в Египте — не было частной собственности. Там была только собственность общины и собственность государства. Если человек делал карьеру и занимал в обществе высокое положение, он становился богаче. Но человек не мог иметь собственность, которая не зависела бы от общины и от государства.

Она покачала головой, словно пытаясь прогнать дурное на­важдение.

В Азии не положение человека в обществе зависело от успеха в частной жизни, а богатство зависело от общественного положения.

—    А если я не права? И они — простые летчики, которые выполняют свою работу?

В Азии не было граждан; все были подданными царя. У любого человека власть могла отнять его собственность, а с ним самим поступить как угодно.

—    Все просто, — пожал плечами Филлипо. — Связываемся по радио с ближайшим аэропортом, садимся, вызываем поли­цию, выясняем, что к чему, и летим дальше.

Община тоже не поддерживала ни прав человека, ни его прав на собственность. Членам общины не хотелось, чтобы кто-то стоял вне общины и не зависел бы от нее.

Они замолчали, едва открылась дверь в кабину. Вышел Райорден. Из-за низкого потолка ему пришлось нагнуться.

Во всем тогдашнем мире только в двух обществах были такие же правила жизни: в самой Греции, и в Римской республике. И тут все началось не сразу. Греция до греков, могучее государство Крита, владевшее морями во 2-м, в начале 1-го тысячелетия до Р.Х., ничем не отличалось от Египта или Вавилона.

—    Ну вы и пошутили, — криво усмехаясь, похвалил он Филлипо. — Еще анекдоты есть?

—    Простите, сеньор.

Общество греков-ахейцев тоже было вполне не европейским. Ахейцы воевали в Троянской войне — тем и прославились. У них были храбрые военачальники Гектор и Ахиллес, умные цари Менелай и Приам, отважная верная Пенелопа и ее вредная красивая сестра Елена. Хитроумный Одиссей, о котором до сих пор снимают фильмы и пишут книги, — тоже ахеец. Но граждан в обществе ахейцев не было.

—    Зато я вспомнил один... — Набрякшие веки придавали Райордену сонный вид. Правда, пистолет из-за пояса он до­стал быстро и ловко. — Отдайте оружие. Медленно.

Филлипо осторожно приподнял полу пиджака, открывая наплечную кобуру. Кончиками пальцев достал оружие и пере­дал его Райордену. Тот заткнул трофейное оружие за ремень.

—    Grazyeass, amigo[3], — сказал он. — Приятно иметь дело с профессионалом.

В XI–IX веках до Р.Х. Грецию завоевали другие греки-дорийцы. Это были племена, близкие ахейцам по языку и культуре — примерно как русские и сербы. Но все-таки другой народ, хотя и родственный. После дорийского завоевания Греция изрядно одичала; древние города лежали в развалинах, письменность оказалась забыта. В эти мрачноватые века и пел свои песни слепой сказитель — Гомер.

Присев на подлокотник кресла, летчик свободной рукой сунул в рот сигарету и закурил.

—    Мы тут с партнером подумали: не проверяете ли вы нас? Решили, что вы что-то заподозрили, когда второй раз загля­нули в кабину. Надо бы прояснить все сразу, исключить не­допонимание.

В этой, дорийской, Греции и родилось гражданское общество — не раньше VIII–VII веков до Р.Х. В это время члены общины-полиса начинают жить не по традициям, которые установили мудрые предки, а сами придумывают правила жизни в своем городе-государстве — политию. Община превращается в сообщество граждан, общинники приобретают свои неотъемлемые права.

—    Капитан Райорден, что происходит? — спросила Фран­сишка. — Куда вы нас везете?

Почему этот прорыв произошел именно здесь, почему Греция и Рим, а не Финикия или Вавилон стали Европой — ученые спорят до сих пор. Но история шла так, как она шла — первоначально гражданское общество родилось только в этих двух маленьких обществах, на полуостровах Средиземного моря.

—    Нас предупредили, что вы умница. — Пилот хихикнул. — Не стоило моему партнеру трепаться о самолете. — Он выдо­хнул дым через ноздри. — Вы правы, в Майами мы не летим. Мы направляемся в Тринидад.

Рим — создатель Европы

—    Тринидад?

В VII, в V, даже во II веках до Рождества Христова вовсе еще не были Европой те земли, которые для нас неотъемлемо связаны с этим словом, — Франция, Британия, Испания. Здесь, как везде, были свои дикие и полудикие племена, свои вожди, свои общины. И никакой частной собственности, никаких граждан не было в помине.

—    Я слышал, местечко приятное.

Племена говорили на разных языках, воевали между собой, и никакого представления о своей общности, о каких-то своих отличиях от остальных людей у них тоже не было.

—    Зачем мы туда летим?

Греция не умела передавать главное в своей культуре другим народам. Даже когда при Александре Македонском греки завоевали почти всю известную им Азию, они не смогли сделать ее Европой. У них не было механизма превращения подданных в граждан, разрушения общины, становления частной собственности.

—    Дело обстоит примерно так, сеньори-ита. В аэропорту вас встретят. Кто эти люди — не спрашивайте, я не знаю. Нас про­сто наняли доставить пассажиров по назначению. Все должно пройти как по маслу, без шума и пыли. Вам мы скажем, будто у нас технические неполадки и мы вынуждены приземлиться.

А везде, где чужие земли завоевывали римляне, появлялись граждане, и появлялась частная собственность.

Римская империя несла смерть и порабощение всем, кто не мог отбиться от ее железных легионов. Но еще она несла идею гражданского общества.

—    Что с пилотами? — спросил Филлипо.

На завоеванных территориях строились римские города, и отслужившие свой срок легионеры становились ветеранами, получая право на землю и на помощь в подъеме хозяйства. Если даже ветеран уже имел «чисто римскую» семью, его дети и внуки женились на местных уроженках.

Захват рабов был чудовищно жестоким действием. Но чем дальше, тем меньший срок раб оставался рабом: уж очень была очевидна невыгодность рабского труда. Выучившего язык, начавшего понимать новые правила игры раба старались отпустить на свободу. Вольноотпущенник сохранял связи с хозяином, становился чем-то вроде крепостного, а его дети и внуки уже становились римлянами.

—    Авария. — Пилот слегка пожал плечами и бросил окурок на пол. — Значит, так, мисс. Сидите тихо и не рыпайтесь. Ты, cavaleiro[4]... жаль выставлять тебя дураком перед твоими бос­сами. Могу связать вас обоих, но вы же не станете глупить? Ведь вы не умеете управлять самолетом? Да, и еще. Вставай, дружок, и повернись ко мне спиной.

Кроме того, римским гражданином можно было стать. Тот, кто был материально обеспечен, кто владел латинским языком и был готов ассимилироваться в римской культуре, легко становился римским гражданином, а затем ромеем, римлянином. В Галлии местные кельтские-гэльские языки исчезают уже века через два после завоевания. В Иберии-Испании только на северо-востоке страны, в Басконии, сохранились местные иберийские языки: племя басконов решило ни в коем случае не забывать язык предков. До сих пор баски, говорящие на своем невероятно сложном, очень древнем языке, резко выделяются среди испанцев, чей язык ближе всего к латыни из современных романских языков.

Филлипо думал, что его собираются просто обыскать, и подчинился беспрекословно. Франсишка не успела его преду­предить — пистолет размытым серебристым пятном обрушил­ся на голову телохранителю, прямо за правым ухом. Вскрик Филлипо заглушил противный хруст кости.

Те, кого завоевали римляне, сами стремительно становились римлянами. Не случайно же в 213 году император Каракалла издал эдикт, по которому почти все население Империи стало гражданами. Итог ассимиляции был подведен.

Франсишка вскочила с места.

Римская империя пала, и те, кто ее завоевал, все эти готы и вандалы, были ничуть не лучше тех, кого поглотила Империя — иберов, галлов и белгов: такие же дикие. Еще в одном они оказывались точно такими же, даже вломившись в Империю: растерянными перед громадностью того, что увидели.

—    Зачем?! — дерзко воскликнула она. — У вас пистолет. Мы бессильны.

Потому что можно победить армию и на плечах бегущих вломиться в город, нахально объявивший себя вечным. В город, куда вели все в мире дороги, и по этим дорогам свозили награбленное со всего мира. Память народов сохранила, как вандалы срывали с храмов позолоченную черепицу, спутав ее с настоящим листовым золотом, как их вождь Аларих запустил копьем в мраморную статую и на всякий случай убежал от гигантского, в два человеческих роста, белого воина, не дрогнувшего от удара.

—    Простите, мисс. Люблю, когда все по науке. — Он пере­шагнул через распростертое на полу тело, как через мешок с картошкой. — Ничто так хорошо не удерживает мужчин от глупых подвигов, как проломленный череп. На стене висит аптечка. Помогите ему, хоть делом займетесь.

Козырнув, он вернулся в кабину и закрыл за собой дверь.

Можно вломиться в дома и храмы, вытащить на улицы, прямо в грязь, награбленное за века, по всему миру. С шумом поделить, тыкая немытыми пальцами, обгрызая траур под ногтями. Захватить клин южной, теплой земли, навсегда избавиться от голода, с гарантиями, на века. Все можно — завоевали, твое, володей… Владеть — можно. Не получается тихо, тупо радоваться, без размышления. Не получается гордиться собой, чувствовать себя лучше тех, кого завоевал, чью армию позорно гнал с победным племенным воплем и воем.

Франсишка опустилась на колени рядом с поверженным телохранителем, смочила в минералке салфетки и смыла кровь с головы, потом прижала их к ране. Обработала сса­дину и синяки вокруг нее антисептиком. В другую салфетку завернула кубики льда и приложила к ушибу, чтобы не бы­ло шишки.

Потому что есть соблазн не только в богатствах, скопленных за века государственного разбоя. Не только в теплой, не знающей снега земле, покрытой апельсиновыми рощами. Соблазн таится в самих здешних людях: в их мозгах, поведении, в их отношении ко всему сущему.

Потому что Империя рухнула, но города живут по римскому праву. А победители, может быть, и сделали бы что-то, но понятия не имеют, что надо делать, что такое вообще «города», и почему им самим так неуютно от этого слишком сложного, мало понятного быта, в котором неотъемлемо присутствуют письменность, римское право, космически громадный Бог, странно не любящий жертвы. Бог, который мог бы разметать все человечество одним дуновением своим, но который почему-то полюбил людей и даже умер за них в своем Сыне.

Присев, она попыталась сопоставить кусочки головолом­ки. Похищение ради выкупа исключалось сразу. Этим людям нужны ее разработки. Кто бы ни стоял за похищением, ему нужна не просто модель в масштабе и пояснения к ней. Про­ще ограбить лабораторию или стянуть кейс у Франсишки еще в аэропорту. Им нужна сама Франсишка, без нее им не понять сложное, нетрадиционное, почти волшебное — и потому ни­кем ранее не совершенное — открытие.

Потому что вокруг, на развалинах когда-то великолепных городов, даже в нищенских деревушках живут люди, для которых свобода — вовсе не светлый идеал и не мечта, а повседневная реальность; то состояние, в котором живет множество людей. Люди, привыкшие стоять не в рядах клана, рода и войска, а стоять совсем одни, сами по себе, перед государством, мирозданием, историей, царем, военачальником, их непонятным, невидимым Богом.

Но какой в этом смысл?! Через несколько дней Франсиш­ка передаст технологию людям. Просто так, бесплатно. Ника­ких патентов и роялти... В груди поднялась волна гнева. Не­годяи! Не хотят процветания на планете.

В обществе побежденных власть начальника ограничена; самые униженные, веками согнутые в покорности, люди привыкли, что и самому высокому начальнику можно все-таки совсем не все, чего захочется.

Филлипо застонал. Перевернувшись на спину, он открыл глаза, моргнул. Сфокусировал взгляд.

И завоевателям тоже начинает хотеться такого же. Почему?! Он и сам не может объяснить. Жить сложно, быть лично свободным, выломиться из толпы общинников, завернутых в медвежьи шкуры, хочется так же, как хочется смотреть на закат, умываться росой, любоваться красивыми дикими зверями, видеть дальние страны, любить умную добрую женщину. Хочется потому, что полудикий варвар, оказывается, сам носит в себе такую возможность, такое стремление. Он только не знал, в родных германских ельниках, что он этого, оказывается, хочет.

—    Вы как? — спросила Франсишка.

—    Чертовски больно, значит, я жив. Пожалуйста, помоги­те сесть.

С вандалами, готами, лангобардами происходило то же, что и с иберами, кельтами, сиканами, ретами — с теми, кого завоевала Империя: они становились римлянами. Проникаясь духом Великого Рима, вчерашние варвары сами надували щеки, грезя величием цезарей; они еще мечтали об Империи, не ведая, что создали Европу.

Франсишка помогла ему приподняться и привалиться спи­ной к креслу. Потом налила рому из бара. Пригубив спирт­ное, Филлипо подождал немного и отхлебнул целый глоток. Подождал — не вырвет ли. Желудок не возмутился.

После Рима

—    Жить буду, спасибо, — улыбнулся телохранитель.

В 800 году короля франков, завоевавшего почти всю бывшую Империю, Карла Великого короновали как Императора. Последняя попытка восстановить Западную Римскую империю, разумеется, не получилась, и на развалинах построенного Карлом сформировались постепенно страны, известные и теперь: Италия, Франция, Германия.

Франсишка передала ему очки.

Впрочем, сам не ведая того по своему невежеству, Карл включил в свою Империю и тех германцев, которые отродясь не жили в границах прежней Римской империи. Руками его рыцарей Европа расширилась за счет саксов, крещенных огнем и мечом. А Шотландия и Ирландия сами приняли христианство, добровольно сделавшись Европой.

—    Разбились, когда вас оглушили.

Отшвырнув их, Филлипо сказал:

И теперь, в X веке от Воплощения Христа, граница Европы проходила по реке Лабе и по узким проливам Скагеррак и Каттегат, отделявшим пока языческую Скандинавию от уже цивилизованного мира.

—    Простое стекло, я и без них хорошо вижу. — Он при­стально посмотрел на Франсишку взглядом, в котором не бы­ло ни капли страха, и, обернувшись на дверь в кабину, спро­сил: — Долго я лежал без сознания?

К XI веку в западном христианском мире окончательно сложилось новое общество — и похожее, и не похожее на римское.

—    Минут двадцать.

Общественные институты нового общества: университеты, вольные города, система вассалитета напоминали Рим не больше, чем всадник на коне — легионера-гражданина.

—    Хорошо, время есть.

Это была не единая Империя, прорезанная хорошими дорогами, с одним законом и одним языком. Множество княжеств и королевств говорили на разных наречиях, враждовали, даже воевали друг с другом.

—    Время для чего?

Общество цементировали только три сущности, которые признавали все:

Рука Филлипо скользнула к лодыжке, где под штаниной крепилась кобура с короткоствольным револьвером.

—    Если б нашему другу не приспичило одарить меня го­ловной болью, он бы меня обыскал, — мрачно усмехнулся те­лохранитель.

1. Язык — латынь понимали все, и каждый образованный человек должен был знать латынь. Только на латыни писались книги, летописные записи, официальные документы. Латынь учили все, кто хотел быть понятым за пределами самой ближайшей округи. Ведь не было еще ни немецкого, ни французского, ни английского языков. Было множество наречий, диалектов, языков. Они порой очень различались на самом небольшом расстоянии.

Филлипо определенно больше не походил на рассеянного профессора в мятом костюме. Впрочем, радость Франсишки быстро сошла на нет.

В книге Умберто Эко «Имя розы» действие происходит в начале XIV века. В ней есть поразительное место: монашек из Баварии проводит ночь с девушкой из итальянской деревни. Девушку хватают и осуждают на сожжение, как ведьму: кто же, кроме ведьмы, мог проникнуть ночью в монастырь?! Соблазнить непорочного монашка?!

—    Что мы сделаем? У них по меньшей мере два ствола. И самолетом мы управлять не умеем.

А парень… Ведь он не может говорить с девушкой! Не может даже спросить ее об имени! С монахами из Италии, со своим учителем из Англии, Хьюго Баскервилем, он говорит по-латыни. Но девушка латыни не знает — у любовников на ночь нет общего языка.

—    Простите за очередной промах, сеньора Кабрал. — Из­виняющимся тоном Филлипо добавил: — Я забыл сказать: до того как вступить в ряды секретных агентов, я служил в ВВС Бразилии. Не поможете встать?

2. Римское право. Сложное римское право учитывало много чего и было совершеннее, удобнее бесчисленных «варварских правд». Однако чужое всем завоевателям, приемлемое для всех, оно связывало новую Европу со старым Римом не менее прочно, чем Церковь.

Франсишка онемела. Какие еще трюки припас телохрани­тель? Она помогла ему подняться. Поначалу ноги у Филли­по чуть подкосились, но минуту спустя он преисполнился но­вых сил и уверенности.

Договор, кстати, в западном христианстве считался делом СВЯЩЕННЫМ. Франциск Ассизкий, одолев силой креста страшного волка-людоеда, не убивает чудовище, а заключает с ним договор: если люди будут поставлять волку еду, обещает ли он не нападать на них и на их скот? И волк «принимает договор наклонением своей головы». И договор выполнялся до самой смерти волка, прошу заметить.[2]

—    Ждите здесь, пока я не скажу, что делать, — велел Фил­липо тоном человека, привыкшего к беспрекословному под­чинению.

3. Единая Церковь, у которой был один глава — папа римский. Новым было отношение к труду. Империя презирала физический труд — презренное дело презренных рабов. С XI века западнохристианская церковь стала считать труд необходимым для спасения души. Монахи начали не просто уходить от мира, чтобы созерцать себя и Бога в отдалении от людей. Монахи начали трудиться и считали труд средством спасения.

Он подошел к кабине и открыл дверь. Оглянувшись, Рай- орден произнес:

В античное время горные работы считались проклятием даже для рабов. В рудники ссылали закоренелых преступников, политических врагов, захваченных с оружием бунтовщиков. В рудники продавали самых сильных рабов, и за год-два-три раб, если не убегал с полдороги, превращался в никчемную развалину.

—    Эй, смотрите, кто вернулся из страны живых мертвецов. Я что, слабо тебя стукнул?

В Европе XI–XIII вв. горное дело поднимали свободные монахи, давая мирянам пример нового отношения к труду. И европейское общество становилось все более активным, трудолюбивым, деятельным.

—    Сильно ударить уже не получится. — Филлипо уткнул ему за ухо револьвер. — Пристрелю одного из вас, и судно по­ведет второй. Ну, кого убить?

И все же это общество было очень похоже на римское: практически у всех в Европе была хотя бы частица того, что имели граждане в Риме.

—    Иисусе! — взмолился Карлос. — Ты же забрал у него пушку!

Как и в Риме и Греции, огромное значение имела частная собственность.

—    Забываешь, cavaleiro, — спокойно напомнил капитан. — Пристрелишь нас — кто тогда поведет самолет?

Очень большое значение имел не приказ и не традиция, а договор. И договоры между людьми рассматривались как священные.

—    Я, cavaleiro. Прости, что не захватил с собой летные пра­ва. Уж поверь на слово.

Человек в Европе воспринимался как отдельная, особенная личность, вне общины и вне государства. Даже если он лично не свободен, он не свободен именно лично, а не как член какой-то группы.

Слегка обернувшись, Райорден заметил на лице Филлипо хладнокровную усмешку.

—    Забираю свои слова: не так уж и приятно с тобой рабо­тать. Что дальше, дружок?

Церковь и учение Церкви имели колоссальное влияние на общество. И Церковь тоже утверждала идею Личности человека. Личность для Церкви была понятием священным. Ведь человек живет вечно, а все государства и империи — временны. Человек, душа которого рано или поздно пойдет к Богу, старше и «главнее» империй, королей и государств — учила Церковь.

—    Отдай оружие. Оба ствола, по очереди.

Пилот отдал ему сначала свой пистолет, затем оружие, от­нятое у самого Филлипо. Тот передал трофеи Франсишке.

Все члены этого европейского общества имели хоть какие-то права, и никакая власть над ними не могла быть вполне безграничной.

—    Освободите кресла, — велел телохранитель, отступая в салон. — Медленно.

Мельком глянув на Карлоса, Райорден встал и, повернув­шись к Филлипо спиной, сделал напарнику жест: дернул рас­крытой ладонью. Тот едва заметно кивнул.

Даже замордованные мужики-вилланы имели хотя бы отсвет личных прав. Даже по отношению к ним было позволено не все.

Филлипо, пятясь, вышел в салон. Капитан следовал за ним, будто на невидимом поводке.

—    Сейчас ты, — приказал Филлипо, целясь ему в грудь, — ляжешь лицом вниз на диван.

Вольные самоуправлявшиеся города, воздух которых делал человека свободным, стали так просто рассадниками идеи личной свободы, рыночных и правовых отношений.

—    А я как раз вздремнуть надеялся... Очень мило с твоей стороны.

У дворянства — и у высшего, при королевском дворе, и у мелкого, служилого, в глухой провинции, — идея личности была в ряду важнейших.

Франсишка отступила, давая пройти. Филлипо попросил ее достать из-под переднего сиденья полиэтиленовые пакеты для мусора. Связав Райордена, телохранитель хотел спокой­но заняться вторым пилотом.

Салон имел двенадцать футов в длину. В тесноте Филлипо посторонился, давая дорогу Райордену. Напомнил, чтобы ка­питан не дергался, дескать, с малой дистанции промахнуться невозможно. Райорден, кивнув, проследовал в заднюю часть салона. Их с Филлипо разделяли какие-то дюймы, и в этот момент второй пилот опрокинул судно на левое крыло.

Рыцарь — вообще-то, означает всего-навсего «Ritter» — «всадник», на тогдашнем немецком, и не более. Точно так же, как старофранцузское «шевалье» от «шеваль» — лошадь. Рыцарская конница была основой армии и в Византии, и в мусульманских странах, и в Индии.

Райорден ждал рывка, однако не думал, что напарник ис­полнит его так скоро и жестко. Его швырнуло на сиденье, го­ловой о переборку. Филлипо тоже оторвало от пола и броси­ло прямо на Райордена.

Высвободив руку, летчик врезал огромным кулаком в че­люсть Филлипо. В глазах у того вспыхнули звезды, но ору­жия телохранитель не выпустил. Локтем он блокировал вто­рой удар.

Но только в Европе рыцарь был в первую очередь личностью, носителем идеи личной, персональной чести. Он лично, сам, должен был не только ни в коем случае не ронять свою личную, персональную честь и честь всего своего рода; он должен был еще следить за поддержанием порядка и справедливости в мире.

Оба — и Райорден, и Филлипо — выросли на улице и уме­ли драться. Филлипо впился пальцами в глаза Райордену, а тот укусил его за мясистую часть ладони. Тогда Филлипо вре­зал коленом летчику в пах, и тот разжал зубы. Телохранитель ударил его лбом в переносицу и победил бы, если бы в следу­ющую секунду Карлос не кинул самолет вправо.

Сцепившиеся мужчины отлетели на соседнее кресло. Те­перь сверху был американец. Филлипо попытался ударить его стволом пистолета — Райорден перехватил запястье против­ника обеими руками и принялся его выворачивать. Даже тре­нированный, сильный Филлипо не мог тягаться одновремен­но с двумя противниками.

Можно сколько угодно смеяться над рыцарскими историями про схватки с великанами, чудовищами и драконами, над чудовищным самомнением рыцарства, над их поведением забияк, способных вести себя как мальчишки хулиганы в возрасте Тома Сойера — «я тебе покажу!». Но как бы ни устарели одни идеи, ни казались странными другие, ни вызывали улыбку третьи, а рыцарь был носителем важнейшей идеи — идеи личности. Личной ответственности, личной совести, личной верности, личного благородства.

В какой-то миг ему почти удалось перебороть Райордена, но подвели пальцы — они скользили по влажной от крови ру­коятке. Вот капитан вывернул телохранителю руку и, отобрав пистолет, выстрелил ему в грудь.

Раздался приглушенный хлопок. Тело Филлипо коротко дернулось и обмякло.

Рыцарь или свободный барон не могли жить сами по себе, но и не были подданными графа, герцога или короля. Благородный человек вступал с вышестоящими не в отношения подданного, а в отношения вассала. Это были договорные отношения; вассал и сюзерен договаривались, что они будут делать вместе. Вассал не становился бесправным подданным, зависящим от каприза вышестоящего.

Карлос выровнял положение самолета, и Райорден, шата­ясь, вернулся в кабину. На пороге он замер — почуял неладное.

Дуло пистолета, брошенного на груди телохранителя, смо­трело в спину пилота. Филлипо из последних сил пытался прицелиться как следует. Райорден раненым носорогом мет­нулся к Филлипо, но тот успел выстрелить. Первая пуля во­шла Райордену в плечо. Пилот не остановился. Мозг Филли­по умер, однако палец продолжал давить на спусковой крю­чок. Вторая пуля вошла пилоту в сердце, принеся мгновенную смерть. Третья не попала в цель вообще. Лишь когда Райорден свалился на пол, рука Филлипо выронила пистолет.

Феодальная, разделенная на множество княжеств, жестокая Европа все-таки не настолько бесправна, как Азия. В ней нет того повседневного рабства… по существу дела, всех. Того рабства, к которому люди привыкают как к естественному состоянию и не понимают, что, вообще-то, может быть иначе.

Борьба заняла всего несколько секунд. Франсишку за­швырнуло между сидений. Когда мимо в сторону кабины проходил окровавленный Райорден, она притворилась, буд­то потеряла сознание. Услышав выстрелы, она снова броси­лась на пол.