В каждом новом поколении все больше будет людей больных с рождения или с молодых лет. Каждое новое поколение будет больше привязано к техногенной среде обитания, к жилищам и одежде. Каждое новое поколение будет все сильнее зависеть от лекарств и от химических костылей. В каждом новом поколении будет все больше людей, в биогенное тело которых вставлены тех ногенные части: титановые шарниры, фарфоровые зубы на металлических корнях, металлические гортани и скобы, скрепляющие кости, искусственные почки, клапаны и стимуляторы. В каждом новом поколении все больше людей будут считать естественным все более и более техногенных людей из «вчера». Как В. Солоухин считает естественными людьми крестьян начала XX века (и совершенно напрасно).
К тому же на нас будут обрушиваться новые и все более опасные заболевания. От некоторых из них у нас не будет лекарств... По крайней мере пока. Люди перестали умирать от простудных и инфекционных заболеваний, все меньше умирают от болезней сердца и сосудов?! Но ведь они же должны от чего-то умирать.
Иногда врачи, склонные к мистике, говорят что-то в духе: мол, природа уже придумала на нашу голову СПИД... Это оказалась неудачная выдумка, потому что у СПИДа очень долгий период скрытого развития. Вот атипичная пневмония уже подходит на роль чумы XX века! На этот раз ее удалось быстро победить, но природа непременно что-нибудь да придумает...
Не уверен, что природа рассудочно пытается избавиться от человека и что против нас идет какой-то космический сверхразум. Очень, очень в этом сомневаюсь. Но в будущем продолжится то, что происходит всю историю человечества: будут появляться новые болезни, с которыми не сталкивались предки. Болезни, которые по первому времени не будут брать никакие лекарства, от которых будут вымирать целые народы — как индейцы Южной Америки и жители Полинезии — от гриппа.
Это заставит нас обратить еще больше внимание на защиту от внешней среды и на искусственную подготовку к жизни в искусственной среде.
Вероятно, все больший процент юношей и девушек будут выбирать медицину своей профессией, и что характерно — всем найдется занятие. Все больший процент национального богатства будет создаваться в сфере фармакологии и медицинской техники, а заводы и фабрики лекарств и химических костылей будут образовывать все более заметную часть экономической и общественной инфраструктуры.
Я очень советую вам заранее запланировать заметную часть бюджета на лекарства и костыли (10—20%) и заняться системами оздоровления. Хоть обычнейшей гимнастикой, хоть плаванием, хоть ушу... Неважно чем, но занимайтесь обязательно.
Следите за состоянием здоровья и каждые полгода обязательно обследуйтесь — ведь множество коварных заболеваний долгое время таятся незаметными, вроде их и нет... Это и рак, и ХОБЛ (хроническая обструктивная болезнь легких), и туберкулез, и... впрочем, этого вполне достаточно.
В общем, чем раньше вы начнете думать о здоровье, регулярно проверяться, заниматься спортом, тратить часть бюджета на спорт, медицинское оборудование, лекарства, витамины и так далее — тем дольше и полноценнее вам жить. Думайте сами.
Будущее ужасно!!!
Нет, не так уж оно и ужасно, если вспомнить два очень важных обстоятельства: во-первых, цена всему этому — отказ от естественного отбора. Наши дети как не умирают, так и не будут умирать. Папы и мамы не заплачут, уплатив такую цену за все более и более больных детей. Больные дети — но не умрут, а будут нас радовать своим присутствием в этом загрязненном, опасном, но совершенно замечательном мире.
Во-вторых, продолжительность жизни растет, и этому нет конца. В самом буквальном смысле слова. О личном бессмертии вопрос не стоит... пока что. Но к концу XXI века уже появятся популяции людей, устойчиво живущие больше 100 лет. В XXII веке 120—150 лет проживут многие.
Если вам, читатель, сейчас 35, вы вполне можете иметь ребенка, который доживет до XXII века, и внука, который доживет до XXIII. А что?! Ваш сын родится в 2010 году, когда вам сорок. Он станет папой в пятьдесят, в 2060 году (вы вполне можете дожить до этого — в 2060 вам будет всего 90; и в наше время живут по столько, а вам жить дольше нынешних). Ваш внук вполне сможет прожить 140 лет и встретить Новый, 2200, год. Еще раз подчеркну — это нисколько не фантастика! Это как раз реальность наших дней.
Ваш сын и внук будут еще более больными, чем вы. У них будут еще хуже зубы, еще тяжелее невроз, еще раньше разовьется гипертония, они еще чаще и тяжелее будут болеть, простужаясь от все более мелких причин. У них еще больше шансов, чем у вас, умереть от какой-нибудь только что появившейся «синей лихорадки». Но если не умрут и если их не убьют террористы, то проживут они вот столько.
Решайте сами — стоит ли платить? В том числе платить и нездоровьем?
Но ведь тогда рано или поздно придет поколение, которое вообще не сможет жить! Что же, пришел конец человечеству?!
В определенной мере да, пришел. Мы уже видим конец того человечества, которое знаем, к которому принадлежим. Но чтобы продолжиться в другом биологическом виде, неплохо бы сохраниться до конца существования этого. Путь я вам уже указал: больше думать о здоровье, оздоровляться, лечиться, учиться самому о себе позаботиться: хотя бы делать уколы и мерить давление.
То есть искусственно заботиться о своем... не естественном, разумеется, давно уже не естественном, но пока еще биогенном теле.
Глава 8 . А что будет после человека?!
Что все же конец мой — он еще не конец,
Конец — это чье-то начало.
В. Высоцкий
Неизбежный конец
Но ведь тогда рано или поздно придет поколение, которое вообще не сможет жить! Что же, пришел конец человечеству?!
В определенной степени да, пришел. Ученые спорят не о том, настанет ли конец биологическому виду homo sapiens, а именно о том, сколько именно ему осталось. Крайние мнения расходятся, но не очень сильно: от 20 до 50 поколений. Если детей станут заводить так же поздно, как сегодня, то сапиенсам осталось не так уж мало — от 600 до 1500 лет.
А самое главное — если обойтись без вскрикиваний и бабьих заламываний рук, что означает реально — «конец человечества»? Это означает — конец того человечества, которое мы знаем и к которому принадлежим.
Когда умирал король Франции, это было грустно, но вместе с тем значило — появился новый король, не обязательно хуже. «Король мертв — да здравствует король!» Погрустить — естественно, особенно если прежний король вызывал уважение и любовь. Но вот он — новый монарх! «Да здравствует король!» — и сотни людей опу скаются на левое колено, простирая руки к будущему королю... иногда — юноше, даже подростку.
Вымирает биологический вид? Но тут же появляется другой.
Да здравствует новый вид людей!
Вопрос: а что может прийти после нас?
Часть II. Об условиях нашей жизни
Успех — это когда из каждой неудачи выходишь с нарастающим оптимизмом.
У. Черчилль
Глава 1 . В музее прошлого
Всю историю человечества только абсолютное меньшинство имело такую роскошь, как:
— богатство;
— образование;
— право выбирать свою судьбу.
Три тысячи лет назад эти роскошные вещи имели только цари и ближайшее окружение царей.
Две с половиной тысячи лет в Греции и в Риме имело уже 1—2% населения.
В начале XIX века, когда Пушкин был маленьким мальчиком, в Европе таких людей было 5—6%, а в России - 2-3%.
К началу XX века богатых, образованных и свободных стало уже больше — 10—20% — в самых богатых странах мира того, порядка 5% населения в России.
В наше время средний класс составляет 60—70% населения Европы, и не меньше 20—30% населения России.
Что это значит? А то, что сегодня МНОГИЕ, в некоторых странах даже БОЛЬШИНСТВО, имеют то, что в старину не имел никто или имели единицы.
Исключение сделалось правилом, привилегия стала нормой, крохотное меньшинство превратилось в решающее большинство.
После 1945-го, и особенно после 1991 года большинство людей живут в условиях, которые резко отличаются от условий существования всех поколений, которые жили на Земле до этого.
Отличаются до такой степени, что весь мир, существовавший до нас, становится чем-то вроде колоссального музея — интересного, но имеющего к нам не очень бол ьшое отношение.
Музейные города
Все города Земли, стоящие на своем месте хотя бы несколько веков, сегодня устроены очень просто: есть исторический центр, который в несколько раз меньше всего города. И есть колоссальное пространство остального города, застроенное многоэтажными домами или особняками. В этом пространстве не так просто ориентироваться, а если город большой, без карты и путеводителя не обойтись.
Иногда в Старом городе вообще запрещено ездить на автомобилях или их число ограничивается — как в Таллине. Тогда особенно хорошо видно, что это не просто часть города, а музей исторического прошлого.
Если Старый город сам по себе огромен, как Петербург, Берлин, Краков или Франкфурт, вы так легко не сделаете его музеем. В таком Старом городе ездят, работают, он далеко не похож на залы музея. Но разделение на Старый город и на новостройку всегда есть — даже если оно не официальное. А над крепкими старыми домами из камня и кирпича в отдалении высятся громадные сооружения цвета слоновой кости — бетонные новостройки.
Из их верхних этажей Старый город виден особенно хорошо.
В Старом городе легко поселялись еще до войны и сразу после Второй мировой войны... А потом города так разрослись, что жилье в Старых городах быстро превратилось в дефицит.
Тут бывают и парадоксы — в Петербурге старые дома часто ветхие, а квартиры в них не соответствуют стандартам XXI века. И жилье в них порой стоит меньше, чем в новостройках. Но границы исторического Петербурга и города, выросшего после Второй мировой войны, разделяются очень однозначно.
Старый Петербург — город никак не музейный. Но в нем много домов, которые объявлены памятниками культуры. Идут годы, и таких домов становится все больше и больше. Никому не позволят вести строительство, которое нарушит целостность ансамбля Старого Петербурга или его внешний облик.
Не музей... Но все же что-то похожее.
После Второй мировой войны Варшава лежала в руинах: каменная пустыня, и в ней — ни одного целого дома. Варшавяне отстроили Старе Място — то есть Старый город — по картинам старых мастеров, по старым планам и по воспоминаниям уцелевших жителей города. Новостройка? Да... Но в то же время — и настоящий Старый город!
Так же восстанавливали и Франкфурт-на-Майне. Американцы решили научить немцев, как «правильно» жить, и возвели в центре города несколько огромных и помпезных небоскребов. Немцы не оценили благодеяний и мало чему научились. Они восстановили Старый Франкфурт, лежавший в руинах, — тот самый город, что стоял веками, а в 1945 году лежал в виде каменной пустыни: в точности, как в России Сталинград.
Сегодня тщательно, любовно восстановленный город странно смотрится на фоне колоссальных небоскребов — так сказать, шедевров американского градостроительства.
И этот Старый Франкфурт, конечно же, лишь небольшая часть огромного города Франкфурта-на- Майне, застроенного в основном особняками и 9—12-этажными муниципальными зданиями.
И так везде. Даже американские города (по крайней мере, старые, на Востоке — Бостон, Филадельфия, Вашингтон) — это всегда соединение двух городов в одном. В центре — ядро: Старый город и все остальное. Все, что выросло после 1945 года.
И ведь так вовсе не только в городах. Если хорошо подумать, то получится — вся вообще культура прошедших веков; все, что было на Земле до 1945 года, постепенно превращается в музей.
Музейные вещи
Особенно это заметно на примере вещей. Самых обычных шкафов, шифоньеров, комодов, стульев, вилок, книг, произведений искусства. Современная мебель хуже? Нет... Она даже лучше приспособлена к реалиям нашего времени.
У старой мебели особый престиж стиля ретро. Ее хотят иметь не потому, что она лучше, а именно потому, что она — старая, историческая мебель. А уж сидеть в кресле, где покоилась еще попа твоего прадеда, стало просто классической формой снобизма.
В 1960-е годы, на волне массового переезда в новостройки, в Москве «выбрасывали» старую мебель в комиссионки. А иностранцы упоенно скупали: на Западе уже хотели стиля ретро, а в России еще шел романтизм «борьбы нового со старым».
Металлические ложки и вилки ничем не хуже серебряных. Столовое серебро превратилось в дефицит и астрономически возросло в цене. Опять — прелесть старины, не более того.
Книги времен Пушкина? Бронзовые статуэтки времен Льва Толстого? Акварельки, на которые мог смотреть Николай Гумилев? Все это называется одним и очень емким словом «антиквариат» и стоит несоразмерно с художественной ценностью.
Что, пластмассовые статуэтки чем-то хуже бронзовых? Может, они менее художественные? Вряд ли... Разве что материал .дешевле.
Новые вещи не хуже старых, у них только один недостаток — они новые.
Не хуже даже и картины. Действительно, чем пейзаж, написанный в 1890 году, непременно лучше и художественнее, чем написанный в 1990-м? Известно очень много скверных, даже просто безобразных картин старых мастеров... Картин, которые столь же бездарны, как поэзия Хвостова или рассказы еще одного современника Пушкина, некоего Булганина.
Но и эти картины стоят во много раз дороже, чем хорошие произведения одаренных, но современных мастеров!
Может быть, речь идет о творениях Великих Мастеров, Классиков и Гениев? Они настолько гениальны, что все остальные им и в подметки не годятся?
Даже у художников, в профессиональной среде, ходит этот забавный миф: якобы старые мастера были так гениальны, что их работы невозможно воспроизвести, а сделать живописные шедевры более высокого качества не удастся уже никому.
Но и это очень сомнительно...
Дело в том, что студенты художественных институтов часто учатся на копировании работ старых мастеров. Некоторые парни копируют даже трещинки на старом, провисевшем уже сотни лет холсте. Так вот — я лично был свидетелем по крайней мере двух случаев, когда Мастера и Эксперты не могли решить, где копия, а где подлинник работы. Не могли, да и все!
Но конечно же, копия будет стоить в сотни раз меньше подлинника. Даже если никто не в силах отличить, которая из картин именно подлинник, а которая — копия.
Один из моих знакомых Мастеров и Экспертов по секрету сознался, что «подлинников» одной известной в мире картины существует по крайней мере три штуки, а другой — так даже четыре.
— Так который из «подлинников» настоящий?!
— А вот этого никто не знает.
Причем даже если когда-нибудь и выяснится, какая из трех или четырех картин — «настоящая», то все равно ведь будет совершенно непонятно — а чем остальные-то хуже?! Но, конечно же, стоимость этих остальных незамедлительно упадет.
Вот ведь что получается: никто и никакими силами не может доказать, что копия... ну, например, копия картины Караваджо «Девушка с лютней»... Или, допустим, копия картины Репина «Заседание Государственного совета», сделанная Васей Пупкиным, хуже подлинника Репина. Но...
— Но это же Репин!!! — закатывают глаза искусствоведы.
А когда глаза уже закачены, понятное дело — вопрос уже выводится из сферы рационального, тут уже пошли голые эмоции. Ну, и пошла цена, которую обладатель готов заплатить за счастье быть хозяином некоего Эксклюзива... Того, что есть только у него, чего нет и не может быть ни у кого другого.
Потому что, кроме этой ауры исключительности и особости, за что еще он платит сотни тысяч и миллионы долларов?
Почему возник дефицит старых вещей, понятно: людей, которые могут приобретать хорошие вещи, стало много. А самих таких вещей больше не делают, желающих приобрести настолько больше, что картина или статуэтка начали стоить миллионы в конвертируемой валюте.
Не выручает даже наличие сразу трех «подлинников».
Труднее объяснить, почему все так кинулись именно на старинные вещи?
Если хотят «просто» хороших, почему не приобретают хорошие, но новые?
Наверное, потому, что слишком многим хочется хоть как-то приобщиться к этому мировому музею: к образцам старинной культуры.
Сотни и тысячи лет владеть картинами, гравюрами и бронзовыми статуэтками, читать книги и сидеть в креслах с резными ручками могло только меньшинство населения Земли. Исчезающее меньшинство, считаные проценты населения.
Теперь таких людей — большинство. И самые богатые из нас пытаются изо всех сил приобщиться к этим считаным процентам элиты... К тем, кто был богат и образован, кто приобщался к красивым вещам еще тогда, до неслыханного роста общественного богатства.
Когда предки покупателя еще пахали землю деревянной сохой.
Музейные отношения
Точно так же и отношения людей. То, что мы называем дружбой, любовью, семьей, отношениями детей и родителей, совсем не похоже на то, что называли этими словами предки.
Слишком часто нас пытаются уверить, что «новые» отношения чем-то хуже «старых» — как бы неполноценны. Мол, в XVIII и в XIX веках существовало особое, очень рыцарское отношение к женщине, семьи были прочные, дети слушались папу и маму, мамы и папы нежно любили детишек... Не то что современные матери-кукушки и папы — беглые алиментщики.
Эти представления — такой полный абсурд, что даже возразить бывает трудно.
Романтическое отношение к женщине?!
Но вот Наталья Гончарова, первая красавица Москвы, которую никто не брал замуж, — бесприданница! Женихи охотно танцевали с Наташей и говорили ей комплименты, но жениться... За «жениться» полагается приданое.
Историй про «крепкие семьи» в старину можно рассказать столько, что и бумага не выдержит. Вот хотя бы одна, тоже произошедшая в роду Пушкиных...
Один из братьев деда Пушкина по матери, Абрам Ганнибал, хотел развестись со своей второй женой, гречанкой Евдокией. О первой жене Абрама, кстати, вообще ничего не известно. Известно, что Евдокия была вторая и что от нее была дочь Поликсена.
Абрам хотел развестись: мол, жена ему неверна и вообще его не любит, семья не складывается. Но если развестись по своей инициативе, если Абрам будет «виноват» — церковь ему запретит жениться снова.
И тогда Абрам стал действовать как истинный сын эпохи Петра: вделал два кольца в стены спальной; Евдокию приковывали за руки к кольцам, и двое денщиков пороли ее прутьями, пока не подпишет документ: мол, она мужу неверна и хотела его отравить.
Евдокия продержалась несколько недель: ведь для нее подписать такой документ — и никакого нового брака, а то и каторга. Отравление мужа — достаточно тяжелое уголовное преступление. Но подписала!
Что характерно для нравов времени — многие знали, как Абрам получил этот документик, но ничего не имели против, даже поздравляли его с хорошим решением семейной проблемы.
Развели супругов, признав виновной Евдокию, ее отправили в Тихвинский монастырь. Могли и в тюрьму, но Абрам очень просил, чтобы с его бывшей женой не обращались очень уж сурово, не судили по всей строгости закона. Он-де простил ее попытки его отравить, жить с ней не хочет, но пусть ее не судят по уголовному делу.
Какое благородство! Прямо всхлипывать хочется...
В монастыре следы Евдокии теряются... Может, сбежала? Дай-то бог.
Пушкин писал, что «дочь Евдокии Поликсену Абрам Ганнибал оставил при себе, дал ей тщательное воспитание, богатое приданое, но никогда не пускал к себе на глаза».
Абрам в 1736 году женился снова, на Кристине Матвеевне Шеберх. Этот брак оказался долгим и удачным. Из четырех их детей мужеска пола один так и не женился: в молодости не успел, с Потемкиным основывал Херсон. А потом посмотрел на братьев — и решил вообще не жениться. Так честно и говорил: мол, посмотрю на вас и не хочу.
У все же трех других братьев браки были... гм... своеобразные, и все они совершали порой столь же криминальные поступки, как папа со второй женой.
Самый буйный был Иссак: он и крепостной гарем держал, и жену плетью бил, и вообще развлекался, как мог. Но и дед Пушкина Осип-Иосиф оставил в памяти современников... сложное впечатление.
Пушкин считал, что все браки его предков были несчастливы...
Но судя по тому, что мы знаем, что в старину неудачных браков и несчастливых семей было не меньше, чем сегодня... Только вот развестись люди при всем желании не могли, вот и все.
Что касается отношений родителей и детей... Отец героя 1812 года Александра Фигнера избивал сына кулаками, пока у него не начинала течь кровь из ушей. Всю свою короткую жизнь до гибели в водах Эльбы в 1813 году Фигнер был туговат на левое ухо.
Модест Корф всю жизнь заикался: в кадетском корпусе всех воспитанников пороли по понедельникам без обсуждения вины — так просто, чтоб знали свое место. Врач предупреждал, что у впечатлительного, нервного Корфа речь вообще «может отняться», но на начальство это не произвело впечатления. Слава богу, хоть совсем не отнялась.
Таких историй про «славные» отношения отцов и детей я тоже могу рассказать множество, одну другой «духоподъемнее».
Так почему же нас так привлекает все это: длинные платья, юбки ниже колен, танцы в стиле ретро, церемонные поклоны, целования ручек...
Разумеется, это игра. Кавалер, который метет землю шляпой, дама, присевшая в низком книксене, просто играют. Вопрос: а зачем они так играют? Почему?
Наши отношения с современной свободой женщин, почти дружескими отношениями полов и независимостью детей не хуже и не лучше «антикварных» — они просто совершенно другие.
Вопрос, видимо, надо ставить не «в чем предки лучше нас?», а «почему для нас предки становятся недосягаемым идеалом?».
Действительно — почему эта игра «в старину», чем она так привлекательна?
Ответ могу найти только один: потому что мы идеализируем прошлое, приписываем ему не существовавшие в нем достоинства и потому что весь современный класс образованных людей хочет видеть своими предками те 1—2—3% населения России и Европы XVIII—XIX веков, которые и тогда принадлежали к образованному классу.
Именно поэтому стиль ретро — почтенный, солидный стиль.
Музейная история
Русский интеллигент еще в 1960-е годы просто не мог не знать, кто такой старец Федор Кузьмич, кто такие царевич Алексей или временщик Бирон. Хоть сколько-нибудь образованный человек в начале XX века знал и не такое! Например, он вполне квалифицированно мог спорить о том, был ли Лжедмитрий I самозванцем, какие права на корону имел Дмитрий Шемяка и в каких отношениях находился Александр Ярославович Невский к брату Андрею.
Теперь множество совсем неглупых и неплохих людей не имеют об этих людях ни малейшего представления.
Ведь если вы не специалист, вам все труднее найти время и силы на изучение истории, на знание хотя бы основных фактов.
Из этого сразу два важных следствия:
— Люди перестали осознавать себя представителями каких-то больших общностей: народов, сословий, культур.
Современный Запад — это огромная диаспора, где люди живут, подчиняясь законам рыночной экономики и законодательству своих государств. Но они все меньше связывают себя с историей и культурой своих народов.
— Людей очень легко обмануть. В 1970-е годы в Нью-Йорке за один день были проданы 90 транзисторов. Каждый из них принадлежал лично Христофору Колумбу.
Если вы сейчас судорожно пытаетесь вспомнить, кто такой Христофор Колумб, я вас поздравляю: скоро и вы купите телевизор, принадлежавший лично Ивану Грозному.
Сама по себе история Московии, потом Российской империи все слабее осознается как «своя» история, как имеющая отношение именно к данной личности. История была... Ну а мы тут при чем?!
В музее разных культур
Тысячелетиями жил человек в своей традиционной культуре. Даже сталкиваясь с другими культурами, он точно знал — кто угодно пусть делает вот так, а сам он не должен поступать, как иноверцы и инородцы!
Человек точно знал, как он должен подходить к женщине или к мужчине, к старшему или младшему, как говорить, как одеваться и вести себя во всех случаях жизни.
Он знал, какие обряды и как именно должны совершаться в тех или иных случаях.
Ну а сейчас мы можем не совершать вообще никаких обрядов или совершать какие угодно. Мы живем вне традиции и можем выбирать любой способ общения с дамой или с другом.
Вот свадьба...
Можно венчаться, а можно расписаться. А можно жить «гражданским браком» и только устанавливать официальное отцовство.
Можно заводить детей, а можно и не заводить.
Можно созвать двести человек гостей, а можно вообще никого не звать, расписаться — и устроить праздник для двоих. А можно и его не устраивать.
Можно ехать в свадебное путешествие, а можно не ехать, прямо с регистрации отправиться на работу.
Последнее время стало модно устраивать «фольклорные» свадьбы. Но ведь и это — не исполнение того, что заповедано предками, а веселая игра, увлекательное представление. Люди весело копаются в деталях новгородского или тверского обряда и могут смешивать их, как понравится.
Помню свадьбу, в которой невеста категорически отказалась снимать с мужа сапоги... Ну, никак не хочет — в слезы, и все. Ладно, надели на жениха лаковые туфли... Засмеялась — и сняла.
В чем тут логика, почему сапоги снимать обидно, а туфли не обидно — до сих пор не понимаю. Но в современной свадьбе сменить сапоги на туфли — почему бы и нет? Все равно ведь из всех обычаев железно соблюдается разве что обычай кричать «горько». А одежда, символика...
Невеста и в наше время надевает белое платье и фату (наверное, потому, что они красивые) — но кто помнит, что они символизируют непорочность невесты? И кому она вообще нужна, эта самая непорочность?
Еще одно знамение времени — свадьбы по обычаям самых экзотических народов. Почему бы и нет? В XVIII веке тверские мужики попадали бы в обмороки при одной попытке справить свадьбу по новгородскому обряду. А мы можем праздновать и по-китайски!
Почему нет? Ведь если наша традиция — это музей, в котором можно взять все, что понравится, то ведь и у китайцев их традиция — точно такой же музей. Из «ихнет го» музея вполне можно что-то позаимствовать.
Все и «свое», и «чужое» в этом всемирном «музее традиционных культур» в какой-то степени «наше». Ни-одна из традиционных культур не обязательна, ни одна из них не способна отвечать на самые животрепещущие вопросы современности. И потому можно использовать все. Или не использовать ничего.
Глава 2 . Век горожан
Из сел вливается река людей... И истребляется в них. Рабочий, чей дед или хотя бы отец родился в Лондоне, — это редкость, какую и не найдешь.
Д. Лондон
Посмотрите на многие картины французских, голландских, немецких художников XVII — начала XX веков, где изображается деревня. Совершенно российские виды: деревенское стадо вброд переходит реку... Девушки собирают грибы у обочины проселочной дороги, без всякого окрытия. Старуха ведет куда-то привязанную за рога корову. Идиллия!
...тем более идиллия, что все это в прошлом; ничего подобного во Франции больше нет.
Хорошо хоть, остались картины
В Британии деревня вымерла еще в 1940-е годы; во Франции — в 1960-е. Предприниматели, которых у нас упорно называют «фермеры», составляют 3—5% населения стран Европы, а то и меньше. Все они окончили колледжи, а то и университеты: в Британии, не получив специального образования, человек не имеет права заниматься сельских хозяйством. У «фермеров» — капитал, техника, собственность на землю, знания, связи и положение в обществе.
Хозяйство специализированное — зачем выращивать все, что нужно для потребления? Мы производим молоко, а мясо, хлеб и овощи можно купить в магазине. Зачем выращивать кур на яйца или кабачки в огороде? Это отнимает время, а время — деньги. Хорошо продавая молоко, можно снабдить себя и яйцами, и кабачками.
Парадокс, но многие французы и британцы в городах сами выращивают овощи... Считается, что такие овощи вкуснее... И еще, наверное, людям просто хочется возиться в земле и что-то на ней выращивать. Даже людям среднего класса из больших городов. Горожане чаще выращивают для себя овощи, чем жители деревень!
На производствах молока, мяса, хлеба и овощей нет ничего от духа прежней деревни. Это именно что производства, аграрный бизнес, и живут на таких производствах те же самые люди среднего класса, одна из множества специализированных групп специалистов. А деревни с плясками, общей жизнью, криком петухов и доением коров — ее нет.
Французы среднего поколения едут «посмотреть на деревню» в Польшу или в Россию. Они еще выросли в селе, где по утрам орали петухи, а вечером пылило, возвращаясь домой, стадо коров. Став взрослыми, они не могут найти во Франции ничего подобного. Они едут в страны, где деревня пока еще есть.
Пока сохранилась, еще не вымерла.
Но и у нас деревня исчезает на глазах. Что происходит с деревнями и селами? Появляется небольшой, несколько процентов, слой сравнительно богатых, экономически сильных предпринимателей. Тот самый — с техникой, собственностью и капиталом. Пока без высшего образования...
Хотя молодежь чаще всего оканчивает сельскохозяйственные институты. Осталось одно поколение.
А остальные? Они не в силах прокормиться в деревне... По крайней мере, прокормиться привычно, «как всегда». Всегда начальство давало что-то заработать, что-то украсть; работа была тяжелая, но жить можно было легко — в смысле бездумно.
Жизнь изменилась, нужно меняться самим... Но... как?! Они не умеют. Ведь кто остался в деревне после того, как добрые сто лет народ бежал и бежал в города? Первый массовый отток из российского села пришелся еще на 1860—1880-е годы: стоило дать крестьянам личную свободу, как сотни тысяч людей потекли в Петербург и в Москву.
В 1930-е годы деревня опустела на треть. После войны (уцелевшие солдаты смогли сбежать из деревни) и особенно после смерти Сталина (колхозникам дали паспорта) — еще на треть. В 1970—1980-е годы уезжали почти все, кто поступал в вузы и мог потом устроиться в городе.
Кто оставался в деревне? Кто входит в эти 38% сельских жителей по данным 1989 года?
В первую очередь тот, кто органически не переваривает никаких вообще перемен. Любых. Кому даже изменение названия с «колхоза» на «акционерное общество» уже мучительно, а уж необходимость жить не так, как привык, — совершенный конец света.
Часть этих людей, конечно, все-таки сможет приспособиться... Будет ныть, ругать все на свете, агрессивно орать, понося власть, но приспособится. Кто-то рукастый и меньше пьющий прибьется в работники к богатому соседу. Кто-то помоложе сбежит в город.
Но большая часть сельских жителей все пятнадцать лет после 1991 года только доворовывает то, что осталось от советской власти, от прежних колхозов и совхозов. Уже почти совсем доворовали и вовсю начали воровать друг у друга. Воровали бы и у богатого соседа... Но тут, понимаете, какое дело... У богатого соседа собственность — не колхозная, она у него своя собственная. И кто ворует у соседа, тот частенько оказывается в тюрьме.
В некоторых деревнях до трети мужского населения «сидит», и их дома-развалюхи особенно бросаются в глаза на фоне красно-кирпичных особняков в два этажа.
Второй контингент, который сразу заметен в селе, — старики и старухи. Их больше половины населения многих и многих деревень: ведь средний возраст сельского жителя России давно перевалил за сорок лет.
А средний возраст программиста явно ниже 30 лет.
По статистике, в конце советской власти, в 1989 году, в деревне жило 38% населения. 24% из них занято было в сельском хозяйстве.
Статистики на сегодняшний день у меня нет, но уже ясно — сейчас обе эти цифры намного меньше. Перспектива? Она проста... К 2030 году в России в селе будет жить не больше 10% населения.
2—3% жителей всей страны, четверть-треть сельских жителей, будут жить в крепких двухэтажных домах из красного и белого кирпича, ездить на хороших дорогих машинах по асфальтированным дорожкам, учить детей в вузах, а некоторые из них даже будут постоянно читать книги.
Остальные не получат образования, не приучатся читать, а по телевизору будут смотреть совсем другие программы, чем первая треть.
Но это — 10%. А остальные?! Они исчезнут: умрут от пьянства или уйдут. Уйдут в города или в лагерь. Или уйдут в город после лагеря. Или попадут в лагерь уже после того, как уйдут в город.
Российская же деревня 2030 года станет такой же, как французская и немецкая:
без петухов и коров.
Если не заниматься выдумками и не тешить себя глупыми сказками, то неизбежная судьба русской дерев ни — быстрое и безнадежное вымирание. Здесь тоже нет ничего нового, ничего, отличающего Россию от других стран.
Среди крестьян
Всегда говорили «народ» — а понимали «крестьянство». Патриархальное крестьянство составляло большинство населения и в Древней Египте, и в Древнем Риме. Абсолютное большинство, больше 90% всего народа. В городах и дворянских поместьях Европы XVIII века обитали от силы 5—6% жителей континента.
Положение вещей изменилось только в XVIII—XIX веках, и то не везде, не сразу и не полностью. Даже в Британии, самой городской стране мира, в 1800 году в городах жили 50% населения, в 1850 — 65%.
Как сказал Мао Цзедун:
«Деревни окружают города».
Крестьянство было хранителем нравственного здоровья народа, его практической сметки, представления о самом себе. Крестьянство несло в себе то, что весь народ хотел думать и знать о самих себе.
Еще в 1930-е годы немецкий философ Хайдеггер писал о своей соседке по даче: мол, совершенно неграмотная 80-летняя женщина чувствует и понимает что-то очень важное о мире... Что-то, чего не понимает философ с учеными степенями.
Еще в середине XX века русская интеллигенция охотно рассуждала о том, что крестьяне лучше рабочих: они более нравственные, более «правильные»; заняты более благородным, возвышающим человека трудом, живут в гармонии с природой.
Большинство образованных людей считали крестьян честнее, порядочнее, трудолюбивее «образованных» и «городских».
А самое главное — самый образованный, самый культурный человек хорошо знал крестьян и привыкал к мысли: их большинство.
Самые образованные, самые культурные, самые далекие от сельского труда аристократы, самые умные интеллектуалы, самые богатые торговцы и банкиры жили как исчезающее меньшинство, окруженные морем крестьянства.
И сами они, аристократы, интеллектуалы и богачи, жили во многом так же, как крестьяне: без особых удобств, пользуясь самыми простыми вещами, довольствуясь грубой пищей и простой, но удобной одеждой. Что едят герои русской классики, рассказов Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Толстого? Каши, супы, ботвинью, репу, огородные овощи. Только осенью, по холоду, в их рационе появляется мясо.
Вы были в имениях русского дворянства, читатель? В Михайловском Пушкина, в Тарханах Лермонтова, в Ясной Поляне Толстого? А вы побывайте и обратите внимание — удобства самые минимальные. Мылись — в бане, уборная на улице, а в каждой комнате барского дома жил не один человек, а как минимум — два-три.
Мы обеспечены жильем лучше, чем самые богатые и знатные в России XIX века.
Эти богатые и знатные привыкали жить в ландшафтах своей страны и чувствовать себя в них как дома. И привыкали довольствоваться самыми минимальными удобствами.
Горожане жили в большем комфорте, но и в городах ванные комнаты и канализация появились поздно, во второй половине XIX века. Даже в 1900 году 60% британских и французских горожан, 85 русских горожан не имели ванных комнат и туалетов.
Ведь города были маленькими, леса и поля начинались сразу за городской стеной.
В XX веке города разрослись, но люди все принимали это как что-то нежелательное, как недостаток. Они упорно воспитывали детей так, словно им предстоит жить среди лесов и полей. Три поколения маленьких жителей Петербурга-Петрограда-Ленинграда взросло на книжках Бианки и на приключенческой литературе о путешествиях.
Без крестьянства
В середине XX века в городах стало жить столько народа, что появился слой людей, которые вообще не знали природы своей страны. Да они и не очень хотели ее знать, говоря откровенно.
В нашей стране этот процесс притормаживали, приостанавливали... И все равно к 1980-м годам...
В 1983 году 30% школьников в Москве никогда не видели коровы.
20% школьников Москвы не знали, кто такие Минин и Пожарский.
Перспектива? Конечно же, вполне можно жить в агломерации и притом найти время и место свозить детей, подростков в разные исторические города и усадьбы России, поплавать на байдарках по рекам, пособирать грибы в сосновом бору и лесные орехи в дубраве. Элита и средний класс, по крайней мере, найдут для этого и деньги, и время. Вопрос — найдут ли они такое желание...
Вроде бы дачная жизнь популярна, люди любят выезжать на субботу и воскресенье, все чаще называемые английским словом уик-энд (конец недели). Но зачем выезжает большая часть жителей больших городов и агломераций? Побыть там, где «полагается», в кругу «своих», подтвердить статус обладателя дачи и машины.
Вырваться из деловой круговерти — но ведь, как правило, побыть не в лесу и не на реке, а среди дачной застройки.
Не будем чрезмерно обобщать — но для какой-то, и немалой, части детей становится привычным и естественным ландшафт дачного поселка, но не леса, поля или озера. Ландшафты России, в которых живут жители периферии и в которых разворачивалась история их народа, остаются для них экзотикой. А слон в зоопарке реальнее, чем обычнейшие корова или курица.
Значительная часть жителей мегалополисов 2030 года не будут знать природу своей страны. Не будут уметь находиться в природных ландшафтах, будут ощущать их как нечто чужое, возможно, даже как нечто неприятное.
Это создаст трудности и при изучении русской истории.
Для этих людей окончательно станет совершенно чужой и непонятной деревня и деревенская жизнь. В их мире не будет ничего даже отдаленно похожего. Люди, у которых были бабушки в деревне или ездившие в деревню, на дачу, к знакомым, будут испытывать ностальгию и поедут в деревни куда-нибудь в Среднюю Азию, в Азербайджан или на Передний Восток — как сегодня французы ездят в Россию.
Но новое поколение, выросшее «после деревни», уже будет другим. Почему бы и нет? Но возникнет проблема понимания русской истории, культуры, литературы.
Страницы Толстого или Пушкина, где описывается, как вечером возвращается деревенское стадо, как косят сено и сметывают стога, как носят бадейками воду... Все это станет окончательно незнакомым и не будет возбуждать никаких положительных эмоций.
А жителям периферии эти реалии останутся намного понятнее и ближе.