- Какой тут случай? — удивился язвенник. — Самое настоящее убийство. И заметь, с машиной вот какая закавыка…
- Иван Арсеньевич! — позвала меня Анюта.
- Прошу прощения, — я подошёл к ней.
- Вы собираетесь идти в милицию? — спросила она нервно.
- Придётся. Думаю, вам необязательно, я сам опознаю, и вообще…
- Я пойду. У него, кроме меня, никого не осталось. Только… вы прямо сейчас идёте?
- Прямо сейчас. Все это слишком серьёзно. Хотите, пойдём вместе?
- Иван Арсеньевич… — она заколебалась, но все-таки продолжала, — а может быть, завтра?
- В чем дело, Анюта?
После долгого молчания она спросила шёпотом:
- Вы точно знаете, кто убийца?
- Точно. Потому я и должен идти, не откладывая.
- Но все же… вы исполните мою просьбу?
- Постараюсь.
- Не объявляйте сейчас убийцу в милиции.
- Почему?
- Я хочу, чтоб вы пригласили его вечером к вам в больницу, в палату. Я хочу, чтоб он сам все рассказал. У вас есть, на чем его поймать, есть улики?
- Есть. Анюта, вы представляете, что вас ждёт?
- Я вас прошу.
- Зачем вам это нужно?
- Потом узнаете.
Я задумался.
- Хорошо, но только до завтра. А в милицию я все-таки пойду. Я должен убедиться, что это Дмитрий Алексеевич.
- Я понимаю. Нет, не понимаю! Ничего не понимаю! Ещё вчера… он все на картину свою смотрел, помните? И чай пили в саду-в последний раз… А! ладно! не привыкать!.. Вам тяжело?
- Тяжело, Анюта, очень. Но так и быть, попробуем. Вы сами позвоните с почты — это будет, пожалуй, надёжнее.
- Кому? — спросила она одним дыханием.
- Пете…
- Пете?!
- Борису…
- Борису…
- И актёру. Пусть тайное наконец станет явным… скажем, в семь часов вечера, сегодня, в воскресенье. Вас устроит? Но будьте готовы ко всему: вы этого хотели!
Ушли последние посетители и Ирина Евгеньевна (после раннего воскресного обхода), ходячее население больницы подалось в «терапию» смотреть по телевизору зарубежный детектив; мы ждали. Анюта, задумавшись, сидела возле отца; она застала по телефону только Петю: сумел ли тот известить остальных?
Петя сумел. В восьмом часу послышались шаги в коридоре, вошёл Борис и прямо с порога начал свару:
- Ну! Что вам ещё от меня нужно?
- Сегодня узнаете всё.
Наверное, в моем голосе послышалось что-то необычное: математик умолк, как-то съёжился, постоял в нерешительности.
- А художник где?
- Его нет.
- В каком смысле?
Дверь распахнулась, в палату вошли актёр с Петей.
- Добрый вечер! — пропел Ника. — Мне сегодня звонит юноша прямо в театр… требует на допрос. Я и его кстати подбросил. А тут полный сбор! Неужто разоблачать будете?
Все молчали, Ника огляделся и — странное дело! — тоже вдруг замолчал, глаза забегали. Потом спросил тихо:
- Где Митя?
- В морге, — ответил я.
Средь вновь прибывших взметнулось смятение, я посмотрел на Анюту, и меня поразило её лицо, полное жадной жизни. Такой я её ещё не видел. Она упорно не сводила с кого-то глаз — мне не надо было проверять с кого.
- Прошу садиться! — громко заговорил я, все поспешно расселись по табуреткам. — Итак,
Дмитрия Алексеевича нет больше с нами. Сегодня мы занимаемся разоблачением.
- И кого вы собираетесь разоблачать? — угрюмо поинтересовался Борис.
- Убийцу. Подойдите-ка ко мне, Борис Николаевич, подойдите, не бойтесь.
Он криво усмехнулся, встал и подошёл.
- Вот взгляните, — я протянул ему мятый листок бумаги. — Вам это ничего не напоминает?
- Что такое?
- Не торопитесь, рассмотрите внимательно. Вы ведь гордитесь своей зрительной памятью, не так ли?
Борис поднёс листок близко к глазам… пауза… вдруг лицо его выразило изумление, он быстро взглянул на меня.
- Узнаёте?
- Да. Откуда вы это взяли? — он словно задохнулся. — Вы что — нашли труп?
- Нет. Как видите, здесь несколько образцов.
- Но откуда вы…
- Это не я, это Петя. Но я догадался.
- О чем вы ещё догадались?
- Наверное, обо всем.
- Что вы этим хотите сказать?
- Помните, в роще вы меня просили догадаться, а? Ну вот: лучше поздно, чем никогда.
- Мне что — уйти отсюда?
- А как вам хочется?
- Иван Арсеньевич! — нетерпеливо вмешалась Анюта. — Мы попусту тратим время. Пусть уходит, если хочет, лишь бы не сбежал тот.
- И кто здесь тот? — раздался прекрасный бархатный голос — и в наступившей разом тишине все обратили взоры на Нику. — Что так уставились, а? Я, что ли, тот?
- А кто ж ещё? — Анюта, вкрадчиво. — Кто спускался в погреб с картиной?
- Я её не крал. Вы не понимаете главного. Иван Арсеньевич, я сбежал из мастерской совсем по другим причинам, поверьте мне.
- По каким?
— Теперь я не могу их назвать, язык не поворачивается. Но вам, как человеку тонкому и проницательному, признаюсь: я горько ошибся и раскаиваюсь. Вы меня поймёте…
- А я не пойму! — грубо вмешался Борис. — Я не пойму, почему убийца среди нас разыгрывает благородную роль и его никто не остановит!
- Боря, ты прав! — Бывшие супруги обменялись молниеносными взглядами. — Глаз с него не спускай.
- Я — убийца? — голос Отелло внезапно осип. — Ну, знаете…
- Николай Ильич, помните вашу фразу о том, что вы игрок по натуре?
- Ну и что?
- Буквально помните?
- Да не помню я ничего!
- Эта фраза помогла мне проникнуть в психологию.
- В психологию убийцы, вы хотите сказать?
- Да.
- Мне просто смешно! Вот тут перед вами сидит человек, — актёр ткнул пальцем в математика, — который годы ненавидел Митю.
- И вы, и ваш Митя…
- Ладно, хватит. — Ну чего я тянул? Ведь она сама захотела! — Вы оба не виноваты.
- Иван Арсеньевич, на фиг! Не томите! — взмолился Вертер, а Игорёк завопил что есть мочи:
- Я с самого начала говорил, что это она!
Она поднялась, глаза вспыхнули, я сказал поспешно:
- Анюта, запомните это мгновенье. И берегите силы — сегодня они вам ещё понадобятся.
Наступила затаившая дыхание пауза, в которой как бы со стороны я услышал свой голос:
- Хочу сделать заявление. Шестого июля 1983 года художник Дмитрий Алексеевич Щербатов задушил свою невесту Марию Черкасскую.
И в этой чреватой возгласами паузе прозвенело в ответ:
- Это правда, Иван Арсеньевич?
- Правда, Анюта. Он сознался, после того как я изложил ему свои соображения, выделив три момента, которые явились для меня ключевыми в расследовании убийства. Мне продолжать?
- Продолжайте и не обращайте на меня внимания.
- Это невозможно. Итак, три момента: французская драгоценность, портрет и полевые лилии. Обо всем этом я узнал Анюта, от вас.
- Разве? Странно.
- И все же: два разговора — самый первый в палате и второй в беседке. Вы упомянули про обручальное кольцо, которое Дмитрий Алексеевич собирался подарить вашей матери ко дню свадьбы. Но она вышла замуж за вашего отца. Тогда и началась эта история, кульминация которой случилась три года назад, а развязка — только сегодня ночью. Он действительно любил вашу мать — так, как способен был любить: до самозабвения, до забвения всего, в том числе и всего человеческого. У вас на даче в бывшей родительской спальне я видел фотографию. Юные Павел, Митя и Любовь. Я видел ваш групповой портрет, я сравнил. В сущности, и не надо никаких доказательств, чтобы догадаться о движении его чувств, точнее, об их концентрации, превращении в неподвижную тяжкую манию.
— И об этом вы догадались, когда я упомянула, что мама отказалась от обручального кольца?- Если бы! Догадался я только вчера. Вы слышали в детстве о какой-то французской драгоценности в связи со свадьбой. Ну конечно, кольцо, по ассоциации: свадьба — кольца. В действительности Дмитрий Алексеевич собирался подарить вашей матери старинную, прабабкину ещё, драгоценность — золотой браслет с рубинами. Этот браслет его прабабка купила в Париже. И много лет спустя он подарил его своей невесте. 21 сентября, в день восемнадцатилетия Маруси, они собирались объявить о своей свадьбе. Но тут, как всегда вовремя, встрял юный Вертер. Прости, Петя, но это так.
- Но это трагедия! — воскликнул актёр. — И вы видели портрет — так я и знал.
- Я вовсе не имел в виду средневековую аллегорию или вашего, Николай Ильич, «Паучка». Эти создания художника очень любопытны в плане психологическом. А вот портрет Гоги помог устранить одно как будто неустранимое противоречие — непрошибаемое алиби убийцы. И Анюта подала мне идею, как это алиби можно прошибить. И наконец — полевые лилии, которыми одержим Павел
Матвеевич. Ваш отец, Анюта, тогда в прихожей не сошёл с ума, но, как выразился его старый друг, несомненно к этому шёл.
- Ну конечно, — вставил актёр, — его свёл с ума этот погреб. Я там был и скажу…
- Его свела с ума любовь. Вечная любовь, о которой с усмешкой говорил художник, но из-за которой, однако, спиваются, сходят с ума, идут на преступления. Так, Борис Николаевич? Вы согласны со мной?
- Что вам моё согласие? Лучше скажите: неужели наш эстет — сексуальный маньяк?
- В своём роде…впрочем, не знаю, я не психиатр! Ему нужна была одна, и он, повторяю, любил вашу мать, Анюта, и продолжал её любить в вашей сестре. Они — внешне, по крайней мере, — были будто один человек, так ведь? Но он сумел подавить старую любовь, а новую не осознавал годы. Он жил легко и радостно, вы сказали. Да, в отместку за первую свою неудачу он брал от жизни все (своеобразный комплекс неполноценности) — все только самое лучшее. Так он взял вас… простите, что я касаюсь этого, но…
- Мне все равно. Столько всего прошло и разрушилось, что речь, в сущности, идёт не обо мне. Меня той уже давно нет. Верите?
— Хочу верить. Верю. Так вот, когда он осознал любовь — было уже поздно. Уже были вы, дачная скука, веранда, гроза… нельзя все время радоваться — приходит возмездие и страдание. И оно пришло сразу же. Когда Наташа Ростова вышла, и встала у воображаемого окна, и заговорила — вместе с внезапным восторгом возник страх. Да, Петя, не вовремя ты поспешил с букетом белых цветов, а девочка, в порыве успеха, поцеловала тебя. Дмитрия Алексеевича потряс собственный восторг и напугал чужой. Он стал опасен. И, как я понимаю, это ощущение опасности, риска и страсти увлекло «прелестную актёрку». Она тоже в своём роде «играла с огнём». Но она полюбила иначе, она позабыла себя и опомнилась только в последний момент и с блеском сыграла последнюю роль — так, что он, вопреки своему чутью и опыту, поверил. Эта роль стоила ей жизни.
На другой день после спектакля Дмитрий Алексеевич ждал её в машине неподалёку от школы. Предчувствуя препятствия, он был предельно осторожен, дождался, пока она осталась одна, усадил в машину и, не давая опомниться, сделал предложением. Он мне признался, что ему и в голову не пришло отнестись к ней, как обычно к женщинам, — «легко и радостно», она была нужна ему навсегда. По одному её слову он откажется ото всего в жизни, но того же требует и от неё. Она согласилась на все с восторгом. Самый счастливый день в его жизни! Но, к несчастью… или во имя какой-то непостижимой высшей справедливости, от прошлого нельзя просто отказаться, за него приходится платить. И очень дорого. Но пока… Маруся, не задумываясь, обещала, что бросит театр, а он предложил МГУ в уверенности, что на эту вершину ей не взобраться: она будет принадлежать только ему. Итак, обручение, старинная драгоценность. Через три дня Дмитрий Алексеевич приехал к Черкасским, и Маруся заговорила о филологии. Семейные сцены, уговоры, прелестная игра… Тут у Любови Андреевны случился сердечный приступ, и художник, готовый тогда обнять весь мир, решил выразить свою любовь свойственным лишь немногим избранным способом: он решил её написать.
- Эх, Митька! — вскричал актёр. — Какой художник! И дёрнул же его черт так влюбиться. Не понимаю.
- Да, черт дёрнул. А он, кстати, вас понял, да вот и Анюта…
- Признаюсь: девочка меня увлекла. Но поверьте, это был всего лишь эпизод!
- Охотно верю. Вы живете эпизодами, «грешник по мелочам», сами себя определили. Поиграться и бросить. Но тут, мне кажется, вы ничего не добились бы. Её поразила, подавила абсолютная страсть человека, которого она любила с детства. А его погубил и довёл до преступления именно эпизод, как будто мимолётный эпизод с Анютой. Смотрите, Николай Ильич! Мелкие грешки однажды соберутся в смертный грех.
Художник пригласил вас открыть новый талант — тогда у него и мыслей не было о какой-то там вечной любви. Только увидев Наташу Ростову в тех одеждах, которые со вкусом и увлечением выбирал для неё, он понял, что погиб — и поспешил поставить условия. Как вы сказали, Борис Николаевич: «Жена должна принадлежать мужу, а не публике». Условие господина: только моё, не мне — так и никому. Господин — тот же раб: владеть — значит бояться потерять. Любовь для себя, а не для любимого — на грани ненависти.
Дмитрий Алексеевич готовил доску для портрета, когда к нему пожаловали вы, Николай Ильич. Сгоряча, поглощённый замыслом, художник проговорился о сеансах. Но вы стали восхищаться Наташей Ростовой — и приобрели врага. Впрочем, он сумел оценить ситуацию правильно (девочке до вас дела нет), однако впоследствии его опыт, так сказать, дал сбой. И вот в самую горячку событий вновь вмешивается юный Вертер.
Художник обычно ждал свою невесту после уроков в машине два раза в неделю. Главное — осторожность! После весенних каникул, первого апреля, она вдруг сообщила, что один мальчик будет готовить её в университет. Новая неприятность, но возразить нечего. И она показала ему Петю (ты шёл домой из школы). Дмитрий Алексеевич сразу узнал красавчика с букетом и, выражаясь фигурально, с поцелуем на устах. Однако он смолчал: не стоит внушать вредных мыслей. Но мне кажется, девочка что-то почувствовала и, привыкнув играть всевозможные роли, беспечно вошла в новую: «роковая женщина», которую ревнуют. Не подозревая, конечно, в каком напряжении держит своего возлюбленного (который был на двадцать шесть лет старше, но дело не только и не столько в возрасте: он не мог быть с ней на равных, он тащил за собой прошлое и боялся). Несомненно, она была редчайшей врождённой актрисой, если ей удалось разыграть столь глубокого психолога, как художник. У меня есть веские основания считать его таковым. Он мгновенно раскусил меня самого и догадался о скрытых причинах моей заинтересованности этим давним преступлением — догадался гораздо раньше, чем их осознал я сам. И виртуозно сыграл на этом и сумел до такой степени запутать меня, что только вчера, с приходом Пети, глаза мои раскрылись для истины.
— Но если он был таким непревзойдённым психологом, — нетерпеливо вмешался Борис, — как он мог поручить, даже навязать вам следствие? На что рассчитывал и зачем рисковал?
- Это очень интересный вопрос. Но — погодите. Пока вернёмся к началу… впрочем, где начало этой истории? Выбирайте сами. Пятьдесят второй год. Люба отказалась от блестящего художника и выбрала своего Павла. Девятнадцатый век, Париж, русская женщина приобрела золотой браслет с рубинами. Французское средневековье, хоругви с королевскими лилиями: белое на голубом. Школьная сцена, Наташа Ростова у воображаемого окна: «Соня, какая ночь!» Или двое на дачной веранде, июльская гроза — небесный гнев, по выражению художника… Но той весной он был счастлив.
В мае он вдруг заметил, что отношение Любови Андреевны к нему резко переменилось, недоумевал, тревожился, удвоил осторожность, только сейчас до конца осознав: именно близкие способны все разрушить. Главная опасность — Анюта. Верно оценивая её характер, Дмитрий Алексеевич знал, что скандала она не поднимет, но полной уверенности, что она ничем себя не выдаст, у него, естественно, не было. Он решает встретиться с ней наедине и раскрыть карты. Как бы вы поступили, Анюта, при таком раскладе?
- Не представляю! — лицо её пылало, глаза потемнели. — То есть, конечно, я устранилась бы. Ещё до разговора с мамой я… я ведь не любила его… как мужчину.
- Он знал, на это и рассчитывал. И вот мы подходим к роковому дню — к воскресенью третьего июля. Именно тогда завязалось и перепуталось столько случайностей, что почва для преступления была, в сущности, уже готова. Обед в саду. Появление Пети. Маруся пригласила тебя именно на этот день?
- Она просто сказала, что с третьего июля на даче будет жить. «Если хочешь, говорит, приезжай».
- И ты прилетел мгновенно… «Никого интересней не встречал», да?
- Так до сих пор и не встретил.
- Дмитрий Алексеевич, несомненно, чувствовал этот пылкий интерес. Юноша с букетом проник и в Отраду, имея возможность появляться там часто, законно и открыто.
На обеде в саду важны четыре момента. Первый: родители наставляют дочек тщательно запирать на ночь дом и оставлять двери внутри открытыми, светёлка на отшибе. Второй: просят прибраться в погребе — так о нем узнает Петя. Третий: Маруся показывает юному поклоннику окно своей комнаты. Наконец, возникает спор, каким путём идти на Свирку, выбирают короткий на пляж — в среду Петя до тайного места сестёр не добирается, он его просто не знает (в чем убеждается следователь-алиби Анюты не поколеблено).
Актриса кокетничает, художник втайне беснуется, громовой удар: юные влюблённые переплывают Свирку и скрываются в лесу. И нет возможности поговорить наедине, успокоиться: родители уезжают при условии, что бойкая и умеющая далеко заходить в своих играх Маруся должна подчиняться сестре и не разлучаться с ней. Чрезмерные требования Любови Андреевны, которая знает, что случилось со старшей дочерью, и не доверяет ей.
Чтобы иметь возможность видеться со своей невестой, Дмитрий Алексеевич решается на крайнее средство: во всем открыться Анюте.
- Но он мне ничего не говорил!
- Он не успел. Знаменитая сцена у жасмина. Как будто самое безопасное место для разговора, просматриваются действующие лица на огороде с клубникой и Борис Николаевич в гамаке. К чему столько предосторожностей? Он не боялся никого и ничего, он бы выдержал любой скандал, не дрогнув. Но — Маруся: он чувствовал, что «эпизода» с сестрой она ему не простит. Так оно в конце концов и случилось.
«Всё как прошлым летом, да?» — «Всё да не всё. Я ошиблась, прости. Прошлым летом мне на минуту показалось, что только с тобой я себя чувствую настоящей женщиной». Прекрасно! Но художнику мало убедиться в её безразличии, она должна стать его союзницей. «Люлю, нам необходимо встретиться».
- Да, я согласилась, чтоб поскорей кончить этот разговор. Мне было страшно.
- Вам было страшно, что вас услышат. Вот почему вы удалили из сада своего мужа и просчитались: убедившись, что сумки сестёр перепутали, Борис Николаевич прошёл в светёлку за своими плавками, где и услышал разговор… нет, к сожалению, всего лишь две реплики из середины: «…только с тобой я себя чувствую настоящей женщиной», «Люлю, нам необходимо встретиться». Эти слова ввели в заблуждение не одного мужа, но и сыщика. Я не понял, Анюта, ваших взаимоотношений с художником — главный (и не единственный) промах в моем следствии. Я ощущал в нем подавленную страсть, но относил её на ваш счёт. Ну и конечно, Дмитрий Алексеевич на этом крепко сыграл: ему как будто была известна ваша тайна.
- Что за ерунда! — вспыхнув, воскликнула Анюта.
- Разумеется, — поспешно согласился я, вглядываясь в её лицо: неужели? неужели правда, ерунда? — Не будем этого касаться, игра воображения. А тогда я верил в классический треугольник: муж, жена и любовник.
- Я не в каких треугольниках не состоял, — процедил математик.
- Да ну? Что означала ваша фраза: «Эта любовь им бы недёшево обошлась?» Что вы собирались сделать, кабы не помешали дальнейшие события?
- Ничего.
- Совершенно верно. Вас хватило только на то, чтобы бросить в беде человека, которого вы уважали, и женщину, которую любили. Любите и сейчас.
- Но, но, писатель!..
- Ты абсолютно прав, — обратилась вдруг к нему Анюта. — Какая б там беда…
- Нет! — отрезал я. — Ему не хватило великодушия, и он дорого за это заплатил.
- Чем? — поинтересовалась Анюта.
- Прежде всего, тем, что потерял вас.
- Невелика потеря!
- Для него велика, правда, Борис Николаевич?
Анюта расхохоталась:
- Да вы предполагаете в нем какие-то глубины…
- Предполагаю. На что, по-вашему, он истратил свои автомобильные сбережения?
- Я их пропил, — заявил Борис неожиданно. — За три года.
- Правильно. А пить начал ещё на поминках, ночью продолжил и вернулся домой в невменяемом состоянии. Соседке в голову не пришло, что он пьян — впервые! И что б вам признаться в своё время! Я-то воображал, как Павел Матвеевич спешит за вами в Отраду, а та ночь просто выпала у вас из памяти. Ладно, мы отвлеклись. В диалоге у жасмина мелькнуло одно слово, которому ни я, ни Борис Николаевич не придали настоящего значения. А между тем в этом слове — ключ к мотиву преступления и ко всей той круговерти, что творилась вокруг меня и Пети во время следствия. Угадать его невозможно, мне на него указал сам Дмитрий Алексеевич. Это ваше детское прозвище, Анюта, — Люлю.
- Странно. Мы действительно играли в детстве в шпионов, наши подпольные клички Мими и Люлю. Но какая связь…
- Ведь эти клички были подпольные? О них не знал никто, кроме Маруси, так?
- Ну да. Я как-то вспомнила… тогда, в грозу, на веранде, о нашем смешном шпионаже. И рассказала Дмитрию Алексеевичу… ну, забавно. Он раза два так назвал меня. Вот и все.
- Нет, не все. Ваш «эпизод» с художником начался со слова «Люлю» — им окончилась их тайная любовь. Впрочем, давайте покончим с тем сияющим воскресным днём, о котором Дмитрий Алексеевич вспоминал с таким волнением, что я записал в блокнот: «В кого из трёх, в женственную Любовь, гордую Анну или бесёнка Марусю, был влюблён художник?» Да, Дмитрия Алексеевича я увидел первым из свидетелей, и он произвёл на меня впечатление. Потом-то он частенько прикидывался не понимающим добрым дяденькой, но тогда… И его необычная внешность (некрасив, но на редкость молод, на редкость привлекателен), нервность, страстность. Вот мужчина, который сводит женщин с ума. Но главное: в нем чувствовалась тайна. Он уговаривал меня заняться расследованием — прямо горел. Он жил прошлым — черта, кстати, поразившая меня во всех четырёх свидетелях. Может быть, кого-то из Черкасских он любил особой любовью?
Мой второй разговор с Дмитрием Алексеевичем имел огромные последствия, о чем я и не догадывался. Во-первых, он сумел направить меня по ложному следу, тонко сыграв напускное равнодушие к Анюте, под которым якобы скрывается вечная любовь. Художник надеется с моей помощью раскрыть тайну и вернуть возлюбленную. Во-вторых, он внимательно рассмотрел мой исписанный блокнот и впоследствии сумел избежать ловушки. И наконец, именно тогда он услышал от меня это подпольное прозвище — Люлю.
Картина преступления начала постепенно вырисовываться, но я исключал из неё настоящего преступника. И не только из-за алиби. Я исходил из неверной предпосылки: тайный друг, тайное, заранее условленное свидание. Дмитрию Алексеевичу незачем встречаться с сёстрами в один день — можно просто не поспеть. Только вчера я вспомнил наш разговор с Анютой: «Вы в ту среду так со своим другом и не покончили? — «Да нет, у него гам какой-то грузин путался под ногами, жаловался: «Вторые сутки в Москве, а сплю по полдня». Дмитрий Алексеевич писал портрет приятеля с девяти утра до шести вечера. В седьмом часу пришла Анюта. Когда Гоги спал? Когда художник куда-то отлучался?
Итак, день убийства. Почему все-таки, Анюта, вы приехали к Дмитрию Алексеевичу днём, а не вечером?
- Вы уже изобразили, Иван Арсеньевич, страдания дамы, мятущейся между мужем и любовником. Это не для меня, я не могла больше… вы мне верите? Одним словом, я решила покончить и с тем и с другим в тот день, но мне ничего не удалось. Мужа не было на работе, у Дмитрия Алексеевича сидел посторонний.
- И вы сбежали?
- Да, струсила, ненавижу сцены. Сказала, что заеду вечером. Он не стал меня удерживать и ответил, что будет ждать.
— Конечно, не стал. Маруся одна в Отраде — уникальная возможность! После вашего ухода он намекает Гоги (вы беседовали в дверях, тот ничего не слышал), что внизу, в спальне, его ждёт эта дама, замужняя, ужасно боящаяся скандала, и что он надеется на скромность друга. Его надежды оправдались полностью: Гоги до сих пор нем как могила. Нет, он не покрывает убийцу, он уверен, как и все, что Маруся исчезла ночью, когда приятели развлекались у общих знакомых. Вот почему и впоследствии он не выдал тайны друга и замужней женщины.
Дмитрий Алексеевич рассказывал мне, что он жил как одержимый — одним желанием: увидеть свою девочку, услышать, что она его любит, он бешено ревновал её. Но ему не было известно, что именно в тот день к Марусе должен приехать Петя за экзаменационными билетами.
Вот что произошло. Дмитрий Алексеевич оставил машину на опушке рощи в кустах, в пяти минутах ходьбы от дачи. Он предполагал, что Маруся на Свирке, но по дороге решил заглянуть в дом — на всякий случай. Раздвинул доски в заборе, прошёл по а саду и постучал в дверь. Его никто не видел. Внезапно дверь отворилась. Маруся! Просияв от радостной неожиданности, она впустила его в тёмную прихожую. Они ещё не успели сказать друг другу ни слова-вновь стук. Дмитрий Алексеевич сделал движение к двери: прятаться опасно, у Анюты ключ. Но Маруся обняла его и шепнула на ухо: «Тихо. Нас нет». Но он уже и сам понял, что на ступеньках топчется какой-то мужчина, приговаривая вполголоса: «Странно… условились…»
Мужчина протопал вниз, томительная пауза. И вдруг — стук в окно светёлки. Дмитрий Алексеевич резко освободился от её рук и прошёл на кухню. Дверь в светёлку была открыта, а за окном стоял все тот же Вертер. Маруся подошла и встала рядом. «Ты ждала его?» — наверное, в его голосе ей послышалось что-то страшное, потому что она соврала — это было глупо! — «Нет, не ждала». — «Тогда почему ты здесь, а не на речке… и что значит «условились»? Вы условились?» Испуг её, видимо, уже прошёл, и она отозвалась беспечно: «Условились, не условились — какое это теперь имеет значение! Главное, ты приехал!» — «Так да или нет?» — «Условились позаниматься». Вертер исчез. Они быстро прошли через кухню, и Маруся раскрыла дверь в комнату Анюты, из окна которой видна калитка. Вертер в нерешительности подходил к ней, вдруг повернул голову и что-то кому-то сказал. «С Ниной Аркадьевной разговаривает, — объяснила Маруся. — Вот, поговорил и пошёл. Куда? На станцию. Умница!» Петя, ты ведь действительно сначала на станцию пошёл?
- Да. Потом развернулся.
- К сожалению, они этого уже не видели. Если б он знал, что ты тут бродишь в окрестностях, может быть… а, чего гадать! Почему она не сказала о билетах? Думаю, она продолжала игру. Он запретил ей сцену — тем с большим жаром она играла в жизни, наслаждаясь драматизмом ситуации. Ей нравилось ходить по краю, да, Анюта?
- Пожалуй. Она с детства любила тайны, игры — в этом была её прелесть. Но никогда не врала: разыграет сценку — и тут же признается со смехом. Он научил её врать.
- Да. Но она любила его. Ей удалось внушить ему, что она счастлива, и все прекрасно. На ней был пунцовый сарафан, она набросила свою любимую шаль и надела его подарок — браслет. Как я уже говорил, Дмитрию Алексеевичу и в голову не приходило отнестись к ней, как к женщине, «легко и радостно». Он её ещё ни разу не поцеловал. Но это последнее свидание было, как он выразился, жгучим и страшным. Маруся пошла на кухню попить воды и зажгла там свет. Помнишь этот свет, Петя? Сбросила шаль на спинку стула и открыла окно, было душно. Она лежала на диване и болтала о разных пустяках, а он ходил по комнате, смотрел на неё и слушал. Потом он помнит, как лёг рядом, обнял её и тут с ним случилось что-то странное. Он говорил мне, что годы бесконечно прокручивал эти мгновенья в душе, но так и не смог объяснить свой непостижимый, невероятный промах: сам себе отомстил — и если б одному себе! Он думал только о ней, смотрел на неё, слушал её, потом обнял и сказал с последней нежностью: «Любимая моя, Люлю…»
- Господи! — перебила Анюта. — Какая нелепость! Он ошибся… случайный, ненужный эпизод!
- Четверо погибших за случайный эпизод. Не слишком ли дорого?
- Иван Арсеньевич! — возмутился Ника. — Вы идеалист и средневековый аскет. А между тем нет ничего прекраснее свободы и прежде всего — свободы чувств.
- Согласен. Но — обоюдной. Дорожишь своей свободой — не души её в других.
- Я тебя слушаю, Ваня, — заговорил Василий Васильевич Дрожащим голосом, — и никак не могу понять, как у него рука поднялась на девчонку, а?
- Состояние аффекта, как правило, возникает в ответ на сильный раздражитель, то есть потерпевший как бы провоцирует безумную вспышку ненависти. Любовь стала ненавистью. Нет, он не случайно обмолвился «Люлю», мне кажется, подсознательно он чувствовал всю запретность, невозможность своей любви в этой семье. Вдруг всплыли мелкие грешки и превратились в смертный грех… впрочем, судите сами. Вот его рассказ перед смертью… перед своей смертью. Как будто со стороны он услышал это страшное слово — детское прозвище… И долго ничего не мог выговорить. Маруся все поняла мгновенно: наверное, вспомнила прошлое лето, отлучки сестры, всякие мелочи… Если б она была взрослой, уже поднаторевшей в житейской сутолоке, она, может быть, отнеслась к происшедшему снисходительней, хотя кто знает… Но юность и предательство — две вещи несовместные. И она сыграла свою последнюю роль. Дмитрий Алексеевич ей поверил, но вчера согласился с моими доводами: роль. После паузы она сказала лукаво: «Ну что ты замолчал? Как будто я не знаю, что Люлю — твоя любовница. С прошлого лета знаю». — «Откуда? — смог он наконец выговорить. «От неё. Сама призналась, ведь ей приходилось от Бори все скрывать».
- Я ей ни в чем не признавалась, — прошептала Анюта; на неё тяжело было смотреть.
- Разумеется. Она актриса — и осталась верна себе. «И… как ты к этому относишься?» — осторожно спросил Дмитрий Алексеевич. «Нормально. А что тут такого? И сегодня она к тебе поехала на ночь, я знаю». — «Маруся, ты ошибаешься. Это было давно и случайно. Мне, кроме тебя, никто не нужен. Ты должна поверить». — «И чего ты вскинулся из-за такой ерунды? Наоборот, я рада, что не нужно больше притворяться». — «Так ты по-прежнему согласна выйти за меня замуж?» — «Конечно. А что изменилось? Я ведь и раньше знала». Тут его как будто что-то кольнуло в сердце: все- таки слова её были странны для чистого ребёнка, каким он считал её. Он приподнялся на локте и поглядел ей прямо в лицо: безмятежное, лишь лёгкая дразнящая улыбка блуждала в черных глазах и на губах. «Я увидел совершенно незнакомое лицо, — сказал он мне вчера, — развратное и хитрое». Хитрость поразила его даже больше. «Маруся, что с тобой? — она слегка отвернулась, словно он застал её врасплох. — Девочка моя!» — «Мне это надоело, — ответила она капризно (и вновь на него глянуло незнакомое лицо с нагловатой улыбочкой — вот оно, лицедейство!). — Говорю же, я рада, что мы наконец откровенны. И готова выйти за тебя замуж, — она повертела левой рукой перед глазами, любуясь жгучим золотом с багрянцем, старинным блеском. — Но давно боюсь, что не потяну: от Наташи Ростовой меня уже тошнит, понял?» — «Не понял!»- «Не ври, ты умный. Ты понял, кто сегодня нам помешал. Неужели не понял? — она захохотала с каким-то злорадством. — Видел бы ты сейчас свою физиономию!» («Я видел перед собой маленькую гадину, — говорил Дмитрий Алексеевич, — и чувствовал, как бешенство накатывает на меня и освобождает ото всего… ещё слово!..» — «Маруся, замолчи!» — «Нет уж, я долго молчала. Я люблю Петю и хочу быть с ним… пока. Дальше не знаю. Но ты должен терпеть всё — вот моё условие.
Всё, понимаешь?» — «Это почему?» — «Это потому… — она улыбнулась детской жестокой улыбкой, — это потому, что ты старик!» Он помнил только, что положил ей руки на горло и сжал… Больше ничего. Провал в памяти. Он увидел себя уже в машине и даже не сразу сообразил, где он и что с ним. Вдруг душная светёлка и Маруся на диване — живая, мёртвую он не видел — предстали перед ним с такой мучительной силой, что он застонал, повалившись головой на руль, — омерзительный рёв автомобильного гудка врезался в мозг и привёл в чувство. Все было кончено, жить не имело смысла, и он пошёл к ней. Ни про браслет, ни про отпечатки он не думал.
- Так кто ж стер отпечатки со стекла? — перебил Петя.
- Ты удивишься, когда узнаешь. Итак, он хотел попрощаться с ней и пойти в милицию. Проник через дыру в сад, перелез через подоконник — и почувствовал, что мешается в уме: Маруся исчезла! «Может быть, ничего не было и я видел жуткий сон?» Обегал все комнаты, выскочил в сад, огляделся. «Значит, не убил! она жива! и убежала!.. наверное, в Москву», — почему-то решил он (вероятно, подсознательно боясь оставаться на месте преступления) и побежал, задыхаясь, через рощу к машине, вывел её на шоссе и погнал как сумасшедший. В голове все вертелось красное пятно шали на спинке стула, оно сливалось с пунцовым сарафаном, с рубинами на браслете — огненное пекло, в котором он задыхался и жил потом три года. В стрессовых ситуациях, как говорят медики, усиливается чувствительность к красному цвету.
Художник приехал на квартиру Черкасских, долго звонил… Потом помчался к себе, решив просто дожидаться каких-то известий. По дороге начал высчитывать время, что было нетрудно, несмотря на провал в памяти: в течение свидания он машинально отмечал минуты, чтоб не опоздать на объяснение к Анюте. Выходило, что в светёлке он отсутствовал не больше десяти минут. Что могло случиться за это время? Даже если кто- то там побывал и дал знать в милицию или в «скорую» — забрать её, убитую или раненую, не успели бы. Значит, она ушла сама, убежала, спряталась от него. Он сидел у себя в кабинете, говорил ей о любви, плакал и просил прощения — защитная реакция от невыносимого страдания. Вдруг зазвонил телефон. Было шесть часов. (А Гоги всё спит!) Схватил трубку, голос Анюты: тяжёлое настроение, она уезжает в Отраду. Ему было все равно, говорить он не мог, наконец кое-как выдавил: «Я тебя жду»… («Зачем, зачем я так сказал? Кого я жду?») Безумие! Надо взять себя в руки, ведь ничего ещё не кончено. Наскоро принял холодный душ, выпил кофе и поднялся в мастерскую. Гоги проснулся и поинтересовался, ушла ли дама. Ушла, но, возможно, вернётся. «Какая женщин; прелесть, завидую», — жизнерадостно поздравил приятеля Гоги. Они спустились вниз, и вскоре появилась Анюта. Любопытно, как инстинкт самосохранения начинал овладевать Дмитрием Алексеевичем. Ещё до её прихода он дал понять Гоги, что никаких намёков на свидание с дамой не потерпит. Никакого свидания вроде бы и не было. «О чем речь! За кого ты меня принимаешь? Я вообще сразу уйду». — «Нет, ты не помешаешь, ты человек светский, остроумный, развлечёшь». («В каком умопомрачении я пригласил Анюту? Я себя выдам. Пусть спасёт человек посторонний».) И Дмитрий Алексеевич затеял вечер с коньяком. Гоги вёл себя безукоризненно — и все же у него проскользнули фраза, которая помогла мне разрушить алиби художника. Анюта ушла в десять и каким-то образом умудрилась опоздать на последнюю электричку.
Я смотрел на неё. Я рассказывал ей.
- Я поняла, что здесь объяснение не состоит, и поехала к Борису.
- Который в это время работал дома, — вставил математик.
- Да, я видела свет в окне… но не решилась, просидела, как дура, во дворе. Иван Арсеньевич, я опоздала, вы мне верите?!
- Верю. Жаль только, что впоследствии вы не рассказали об этом Дмитрию Алексеевичу. Это избавило бы вашего отца от такой муки, может быть, спасло бы его.
- О чем вы?
- Скоро узнаете. Дмитрий Алексеевич поехать с вами в Отраду не мог, он боялся. Всю ночь он пил, но не пьянел. И рано утром уже сидел у телефона. Звонок Анюты: Маруся исчезла! Значит, он не сошёл с ума и есть надежда. Гоги он сказал, что ночью пропала дочка его друзей. Полдня он звонил бывшим Марусиным одноклассникам, на квартиру Черкасских, ещё полдня заставлял себя поехать в Отраду. Прибыл в начале восьмого и с изумлением выслушал версию Анюты для мужа, которая и легла в основу официальной версии. Поразительно! Какие-то страшные силы хранили его.
Под утро Дмитрий Алексеевич поехал во Внуково, успев, однако, переброситься с Анютой словечком: зачем она все это сочинила? «Боишься мужа?» — «Папа велел молчать. Он, по-моему, что-то знает. Учти, я расскажу ему о нас с тобой. Будь готов, но сам не говори ничего».
На опознании, вспоминал Дмитрий Алексеевич, его так и подмывало сознаться, он был уверен, что не выдержит. Но вот милиционер откинул простыню: незнакомое девичье лицо в кровавых подтёках. Надежда оставалась. Как ни странно, надежда (нет, её слабая, ускользающая, мистическая тень) оставила его только тем вечером на даче, когда я сказал при всех: «Она была задушена в среду в четыре часа дня». Начались игры затравленного зверя, в которые он играл с извращённым наслаждением.
Но в те дни, три года назад, он ничего не понимал. Лишь слова сумасшедшего друга, долетевшие из погреба, заставили очнуться. Впрочем, из этого бреда он понял только два слова: полевые лилии. Люба, Митя и Павел. Полузабытый разговор в юности.
Он был полностью в курсе следствия, время шло — нет её, ни живой, ни мёртвой. «А кому, кроме меня, придёт в голову хоронить концы? Может быть, трупа нет в природе? А есть непостижимая загадка?»
Шли годы — прошлое не отпускало. Помните, Николай Ильич, своего «Паучка»? В искусственных мёртвых розах притаился живой гад — таким он видел себя. И однажды в сельской больнице преступник встречает человека, будто бы тоже одержимого «полевыми лилиями». И он сумел меня заразить.
Чего он, собственно, хотел? Чтобы ему объяснили, куда делась Маруся. И ещё: углубляясь в эту тайну, в эту бездну, он хотел заново прожить прошлое.
Как он мог пойти на такой риск? Ответ ищите в личности художника. Его образ неоднозначен. Страстный игрок по натуре бросает мне вызов и вступает в борьбу — раз. Преступник, больше всех заинтересованный в раскрытии преступления, помогает мне — два. И наконец, человек иронический, потерявший желание жизни, наслаждается остротой ситуации и подсознательно ищет гибели. Именно это избавило меня от… скажем, неприятностей.
Вот моменты нашей с ним борьбы-игры. Она началась незаметно, исподволь. Самоотверженный друг семьи внезапно, благодаря показаниям Бориса Николаевича, оборачивается для меня… как бы поточнее?.. сладострастным эстетом. Дмитрий Алексеевич чувствует перемену во мне и с ходу переворачивает ситуацию: безнадёжно влюблённый, с ума сходящий по своей Люлю.
Люлю — вот в чем загвоздка. Я подчёркиваю, что узнал об этом прозвище не от Анюты. Так от кого же? Он называл её так без свидетелей, да, но в момент убийства прозвучало это имя — при раскрытом окне. Вот почему, Петя, позвонив тебе ночью, Дмитрий Алексеевич спросил: «Что ты видел и Неужели тайный свидетель существует? И художник тогда же, во время нашего разговора о Люлю, заинтересовался моим блокнотом: надо украсть его и узнать все.
На другой день Дмитрий Алексеевич приехал в больницу и привёз мне сигареты и апельсины, что дало ему возможность заглянуть в тумбочку: блокнота с записями там нет. Зато лежит запасной, чистый, на который в тот знаменательный четверг на полянке художник уже не попался. Более того, разыграл роль человека благородного, переживающего за сыщика (вот, должно быть, позабавился). Да, сыщик блефует и все же знает много, слишком много: время, место, способ убийства, знает о браслете.
Вывод: тайный свидетель, которому что-то известно о Марусе, который зачем-то спас убийцу, спрятав или уничтожив труп, и который, наконец, открылся сыщику — такой свидетель существует. Дмитрий Алексеевич решил найти его, а заодно запутать и меня. Последнее ему удалось.
Свидетелей было двое: Петя и Борис Николаевич.
То, что случилось с Петей на даче, ни в какие ворота не лезет. Рассмотрим ход событий. Дмитрий Алексеевич в беспамятстве прошёл через рощу к машине. Петя появился у открытого окна в 16 часов 5 минут. Взял тетрадь с билетами со стола, но, решив оставить записку, проник в светёлку. Тут же выскочил обратно, заметив убитую, и помчался к калитке. Во время разговора с соседкой он принимает отчаянное решение вернуться и стереть свои отпечатки. Чтобы поверить во все дальнейшее, надо разобраться в натуре моего свидетеля.
Петя — знаток детективного жанра и свои знания в это области (верхний слой сознания — шелуха цивилизации) призвал на помощь древнейшему животному инстинкту самосохранения. В пограничной обнажённой ситуации этот инстинкт проявился с редкостной силой. Пройдя через страдания, он стал человеком, но тогда… все душевные чувства его (жалость, боль, изумление, даже ужас перед случившимся и первое естественное в своём благородстве движение помочь) были задавлены страхом наказания.
Петя подходит к столу с тряпкой и замечает в окне, что кусты у заднего забора шевелятся: кто-то идёт. С Марусей на руках он прячется в погребе и слышит быстрые лёгкие шаги Дмитрия Алексеевича. Потом прячет тело в гнилой картошке, вытирает стол и подоконник и уезжает, лишь в электричке обнаружив за ремнём джинсов тетрадку с билетами. В панике бросается в Ленинград, а по возвращении узнает от Анюты по телефону официальную версию, которой и придерживается. На руке у убитой Маруси Петя видел тяжёлый браслет. Его краткое описание дал мне Борис Николаевич, обнаруживший браслет в сумке, где искал плавки.
Как только я впервые осторожно намекнул Дмитрию Алексеевичу о браслете, он сразу подставляет мне своего друга Нику. Но ещё раньше он подсунул мне Бориса Николаевича: тот весной занимался с Марусей математикой.
На эти приманки я и попался, бесконечно разрабатывая две тупиковые версии. Но самый тонкий ход его был связан с Анютой.
В четверг, когда мы занимались клумбой, любознательный Отелло с Вертером отправились на прогулку в рощу, где я проводил допрос математика. Художник с Анютой остались вдвоём, и он тотчас, сгущая краски, заговорил об опасности, которой подвергаются сыщик и его тайный свидетель. Чтобы «охранять» меня, он просит разрешения у Анюты переехать на дачу: игрок стремится в гущу событий. И добавляет мельком: «Если б я не был в числе подозреваемых, я бы украл блокнот, сдал в милицию и поставил разыгравшегося сыщика перед фактом. Довольно жертв!» Дмитрий Алексеевич намекнул на своего друга как на реального кандидата в убийцы и сумел заразить Анюту страхом. Тут с прогулки возвращается Отелло — предполагаемый убийца — и сообщает, что в субботу у сыщика свидание с Борисом Николаевичем. «И я подъеду», — объявляет он.
И Анюта решается действовать. Соврав мне, что уезжает на всю субботу в Москву, она устраивается неподалёку от беседки и крадёт чистый запасной блокнот. У Дмитрия Алексеевича уже второе, считая портрет Гоги, безукоризненное алиби.
Он идёт дальше. Когда-то верно оценив характер Пети, он не заметил перемену в нем, связанную, очевидно, с тем, что для юноши кончилось его одиночество в страшной тайне. Художник звонит ему ночью, но ничего не добивается.
Что делать? Блокнот недостижим (кстати, он хранился у Василия Васильевича под матрасом). Дмитрий Алексеевич решает превратиться из подозреваемого в жертву и стать моей правой рукой. Он инсценирует кражу портрета. Шаг рискованный, странный, абсурдный. Художнику надо было сидеть спокойно, никто его не подозревал. Однако спокойствие не в натуре страстного игрока, к тому же не трясущегося за свою жизнь. А, кроме того, он правильно угадал природу моего воображения, основанную на бессознательных, едва уловимых ощущениях. Я выразил желание посмотреть портрет — и он исчез. Мне кажется, если бы я увидел его вовремя, я бы не поверил в «вечную любовь» художника к Люлю.
Дмитрий Алексеевич привёз аллегорию в Отраду и спрятал в родительской спальне, где ночевал. А я после кражи портрета окончательно растерялся, но неправильно истолковал причину своей тревоги: я начал беспокоиться за художника. Таким образом, он стал жертвой и предложил план ловушки: тут- то в его руки и попал бы желанный блокнот.
Беспокоясь за него, я отменил ловушку, он попытался меня отговорить, потом вдруг вспомнил начало своего романа с Анютой: июльскую грозу — небесный гнев. Он дразнил мен и открывался, но я был по-прежнему слеп. Из-за Анюты. Когда я увидел зелёный сарафан в листве, я чуть с ума не сошёл. Все та же железная схема Шерлока Холмса: кому выгодна эта слежка? Убийце или его сообщнице. А тут ещё Дмитрий Алексеевич, уже невольно, подлил масла в огонь: говоря об отношении Анюты к одному человеку, он выразился, что она его пожалела. И ведь не просто пожалела на минутку, а думала прожить с ним из жалости всю жизнь. И разрушила чужие жизни.
- Моя жизнь не разрушена, — холодно заметил математик. — Или вы считаете меня алкоголиком?
- Ерунда! Каждый спасается как может.
- Наш сыщик, — иронически проронила Анюта, — не сыщик — а учитель жизни. Он все про всех знает. Он спустился к нам учить.
- Не знаю, а надеюсь. А вы, Анюта… — взорвался я внезапно (знала б она, чего мне стоит в этом копаться!). — Если б у вас хватило терпения ждать, а не метаться между мужем и…
- Что б вы ни сказали обо мне — слаб Я думаю о себе ещё хуже.
- Ладно, мы отвлеклись. Как бы там ни было, а у меня чуть не составилась новая схема.
Борис Николаевич убийца, а бывшая жена из жалости его покрывает.
Однако посещение мастерской переключило меня на другую версию: Николай Ильич. Заметив моё болезненное впечатление от «Паучка», художник намекнул, что это — заказ друга. Далее: он подчеркнул пылкий интерес актёра к Наташе Ростовой на сцене. И наконец, прямо соврал, что не говорил Нике о сеансах. Стало быть, тот узнал о них от Маруси? И странные телефонные звонки подогрели атмосферу, и вы, Николай Ильич, постарались. Своим бегством…
- Я ведь сбежал потому…
- Теперь-то понятно. Я заставил вас в подробностях вспомнить процесс создания аллегории — вы ведь, извините, живете эпизодами, память коротка. Не материнская любовь в замысле портрета, а другая: вечерняя, последняя любовь. Вы догадались, что своей ложью (ведь сам художник сообщил вам о сеансах), он специально подставляет вас под удар. Зачем? Причина может быть одна: вывести из-под удара себя самого. Значит… Тут и вспыхнуло в памяти пунцовое пятно на средневековой аллегории, так? И вы испугались. А Дмитрий Алексеевич уже действительно неоправданно рисковал, он ускорял конец.
В сущности, конец настал вчера — ко мне приехал Петя со сведениями. Несомненно, я счёл бы слова Павла Матвеевича бредом, кабы не образ «полевых лилий». Они меня как-то задели. Вначале я воспринимал их только как цветы: сочетание «лилий пахнут».
Однако Николай Ильич настроил меня искать в них смысл переносный, символический.
Чем полевые лилии в этом смысле отличаются от садовых или от других цветов вообще? Их образ пронизан определённой символикой: полевые лилии использованы в евангельской притче. В «гранатовском» словаре Петя узнал, что символ лилии именуется по-французски «флёр де лис». Вот о каких лисах, Борис Николаевич, заговорил ваш тесть на поминках, а заметив, видимо, ваше изумление, так сказать, перевёл: «полевые лилии».
Об этих «флёр де лис» Петя нашёл некоторые сведения в словаре «Лярусс» — запомните это название.
Вот что перевёл Петя: «Короли французские открыли герб: небесные три цветка лилии из золота, это девиз: лилии не трудятся, не прядут — связанный с Евангелием по Матфею». У нас этот стих переводится с древнегреческого, как «полевые лилии не трудятся, не прядут». А ведь мы рассуждали об этом, да, Василий Васильевич? Вы вспомнили Библию, а Игорёк роман Дрюона «Негоже лилиям прясть», именно в этом заглавии подчёркнута связь между королевским гербом и словами Христа. Вот цепочка: евангельские «полевые лилии» — флёр де лис на французской короне — лилии из золота в качестве элементов, деталей на украшениях.
Петя перерисовал несколько орнаментов. В одном из них Борис Николаевич узнал те самые, по его словам, звёздочки или цветочки, что соединяют рубины в браслете, подаренном Дмитрием Алексеевичем своей невесте.
Когда Петя сообщил мне эти сведения, первое, что зацепило моё внимание, — это выражение «флёр де лис». Я вспомнил лисицу в прихожей (демонстративное презрение к эстетике, Борис Николаевич).
И вдруг прямо-таки вспыхнула французская драгоценность, о которой упомянула Анюта: именно Франция, именно французская — может быть, не кольцо? И наконец-вот она, связка! — Павел Матвеевич знал от зятя, что младшая дочь прячет ото всех золотой браслет с рубинами.
И… старинные книги на полках в квартире Дмитрия Алексеевича? «Лярусс»? Впервые в беспощадном свете я увидел художника. Но если французская драгоценность — этот браслет, то как он оказался у Маруси?
Мгновенно возникла фантастическая версия: девочка шантажирует тайных любовников, от неё откупаются браслетом, а потом убивают. Фантастика, но в неё складно вписывается Анюта в кустах: не бывшему мужу она помогает, а любовнику.
И я бросился на дачу Черкасских. Прежде всего, я очень туманно намекнул Дмитрию Алексеевичу о «полевых лилиях»: Восемьсот лет назад во Франции случилось событие, имеющее связь с безумием Павла Матвеевича. Если моя версия правильна, он должен меня понять: в его кабинете стоят все тома «Лярусса» — а откуда ещё старый его друг (не филолог, не историк) взял это выражение «флёр де лис»? И я коснулся алиби: помогла история создания одного портрета, завезённого за две тыщи километров. Гоги из Тбилиси — Дмитрий Алексеевич меня понял.
Но не французская история и не Тбилиси заставили художника сдаться: между Петей и Анютой возникла перепалка по поводу экзаменационных билетов и нарциссов, которые по поручению учительницы он преподнёс Наташе Ростовой. Художник услышал рассказ о ссоре юных влюблённых, когда Маруся сказала. «Я люблю человека, до которого вам всем, как до неба!» Как же она ошиблась, и как это признание мёртвой потрясло вчера художника! Он поднялся и предложил Анюте заняться чаем. Она пошла собирать малину с кустов перед домом, а он, зная, что я хочу посетить погреб, отнёс туда свою аллегорию. Художник до конца остался верен своей натуре игрока-эстета и обставил капитуляцию пышно. Но если у него было намерение свести в могилу сыщика — это ему почти удалось. Что почувствовал я, когда чиркнул спичкой и увидел красное пятно там, за той перегородкой, где в куче гнилья когда-то лежала в пунцовом сарафане мёртвая! Потом в пламени свечки я долго глядел на портрет… вспоминал и сопоставлял различные моменты и детали. Например, ярко выраженную ненависть Дмитрия Алексеевича к Пете и редкостное сходство матери с младшей дочерью на портрете! Вспомнил один разговор с Анютой о мучительной страсти художника к ней. «Я ничего такого не замечаю», — возразила она с искренним недоумением. Да как же не заметить такую любовь… если она есть? А если нет? Однажды, пытаясь вызвать Анюту на откровенность, я почти оскорбил её, а Дмитрий Алексеевич не обратил внимания, занятый только Марусей, точнее, моими вопросами о ней. И побежал успокаивать его Люлю не пылкий любовник, а сыщик. И так далее… Мелькнула мысль о мотиве преступления — да ведь художник сам приоткрыл тайну! «… Она, так сказать, не отвечает на чувства. А в это время за окном маячит юный поклонник». Я вспомнил даже, с какой горечью он произнёс слово «юный». Юный Вертер — вот оно что, вот в чем смысл этого прозвища! И исступлённая ненависть: раздавить, как паука!
Я глядел на портрет — у меня не оставалось сомнений. Художник сам рассказал о своей любви — как сумел. Каждый из вас вкладывал в эту аллегорию что-то своё. Анюте представлялись два забавных ангела на коленях. Борис Николаевич видел эстетскую штучку. Пете мерещилось кровавое пятно. Глубже всех понял замысел Николай Ильич: отблеск пламени на бело-голубом. Голубое (холодная, высокомерная Анюта с книгой — такой её ощущал художник), да, голубое — только фон для пламени. И все же в картине действительно все это есть: и изысканный эстетизм, и аллегорические ангелы, и золотая сеть на милосердных материнских коленях, есть и мысль о смерти в закатных лучах.
Но главное — это любовь, огонь, пунцовая роза, которую с радостным ожиданием протягивает Мария — Любови. Они похожи. Вечная любовь и — Петя тоже прав, я это испытал — красное пятно в гнилье.
Чтобы поставить последнюю точку, я вынудил Анюту пересказать её разговор с Дмитрием Алексеевичем у жасмина. Да, это был отнюдь не любовный разговор.
Я попросил художника проводить меня до больницы. Было девять часов вечера, в два мы расстались, в три он погиб. Во избежание возможных эксцессов я предупредил убийцу, что о «полевых лилиях» на браслете известно Василию Васильевичу. Вот что рассказал мне художник. Старинный браслет переходил по наследству от прабабки к бабушке и матери. Давным-давно в гостях у него были Люба с Павлом, положение всех троих ещё не определилось — и художник показал французскую драгоценность.
Люба заинтересовалась лилиями, Дмитрий Алексеевич нашёл «флёр де лис» в «Ляруссе», где кое-как перевёл фразу о евангельской притче. Очевидно, Павлу Матвеевичу так и запомнились флёр де лис — полевые лилии — браслет с рубинами. Причём юный художник намекнул, для кого предназначается подарок. Вот почему, Анюта, вы в детстве слышали о французской драгоценности.
- Всего лишь раз, мельком. Не было денег, говорили о про даже отрадненской дачи. Я испугалась — любила Отраду. А папа сказал: «Как-нибудь выкрутимся, не привыкать, — и засмеялся. — Надо было тебе в своё время за Митьку выходить, были б деньги, даже французская драгоценность на свадьбу».
- Которая дала мне ключ к преступнику. Мы бродили в сумеречной роще, его не надо было допрашивать: я выслушал исповедь человека раскаявшегося. Первым толчком к раскаянию был, оказывается, образ, созданный моим, по выражения художника, сюрреалистическим воображением. Образ его любимой девочки, валяющейся, как падаль, в куче гнилья. Наверное, тогда он подумал о конце. Конец приблизился, когда он узнал, что зверское убийство было ещё и напрасным… не только в онтологическом плане (кто дал ему право отнимать чужую жизнь!), но и в плане души человеческой: напрасно — она любила его.
Мы решили наутро поехать к следователю, который вёл дел об «исчезновении Марии Черкасской». И когда я узнал от Анюты, что художник сбежал… нервы сдали, паника, юный Вертер-свидетель… «Человека убили!» — и своим концом он распорядился сам, театрально восстановив сцену убийства: свет на кухне, открытое окно в светёлке.
Сообщение участкового: по-видимому, Дмитрий Алексеевн развил на автомобиле огромную скорость и врезался на полном ходу в одинокий могучий дуб на обочине. Дверца распахнулась от удара, и его самого, уже мёртвого, откинуло на пять метров от искорёженной машины.
Как показал осмотр места происшествия, несчастный случай почти исключён. Самоубийство. Анюта, зачем вы ездили Москву в эту ночь?
— Вы сказали, что безумие папы как-то связано с XII веком. Он когда-то вёл дневник. Я читала всю ночь, но никакого упоминания о французском средневековье не обнаружила.
- А почему вы настояли, чтобы преступник был разоблачён здесь, в палате?
Она опустила голову.
- Да глупость! Мне вдруг показалось, что если папа увидит настоящего убийцу и все услышит — может быть, что-то случится, что-то сдвинется… В общем, глупость.
Мы посмотрели на Павла Матвеевича: он лежал, как обычно глядя в потолок.
Среди присутствующих не было новых для него лиц, ин никому не рассказал сегодня о лилиях в полной тьме. И всё же…
- И всё же именно ваш отец, с помощью нас всех, разоблачил убийцу. Он сделал все, что мог, и погиб, это оказалось выше сил человеческих. Трагедия в том, что погиб он напрасно. Он все знал — но в искажённом свете… Нет, не напрасно! В сущности, все решили его слова, обращённые ко мне: «Была полная тьма. Полевые лилии пахнут, их закопали. Только никому не говори». Кажется, я разгадал эти слова.
Дмитрий Алексеевич в самом начале предупредил меня, что в семье Черкасских любили друг друга до самозабвения. Тут мы подходим, пожалуй, к самой таинственной части преступления: к бесследному исчезновению трупа. Свидетелей нет и не было, пришлось восстанавливать концовку по крупицам, обрывкам воспоминаний, ощущений, деталей и обмолвок. И в буквальном и в переносном смысле брести во тьме на ощупь.
Итак, начало. Бессвязные слова старика. Дмитрий Алексеевич: они с Анютой впервые услышали о лилиях от Павла в погребе.
Борис Николаевич: узнав в прихожей о связи друга со своей дочерью, тесть сходит с ума… какие-то лисы — и вновь полевые лилии!
Удивительно! Показания Пети. Меня поразило совпадение: отец оказался именно в погребе, где Петя спрятал труп его дочери. Совпадение? Безумие? Маниакальная идея довести до конца осмотр дома… все так. Но — образ полевых лилий, как бы сопровождающий, освещающий евангельским светом метания сумасшедшего!
Сумасшедшего? Так утверждали все. Анализ поведения Павла Матвеевича на поминках, проведённый художником (его самого страшно занимала эта загадка), представил события в иной плоскости: «Человек, собравший последние силы, чтобы противостоять безумию». «За поминальным столом был ещё Павел, а вот в погребе был уже другой».
Когда я догадался о браслете с «полевыми лилиями», поступки Павла Матвеевича для меня почти объяснились. Почти, в берёзовой роще мы с убийцей восстановили потаённый ход событий. Но для этого придётся вернуться назад.
Вспомним разговор Анюты с отцом по телефону: он узнает, что Маруся исчезла ночью. «Никому ничего не рассказывай. Ничего не предпринимай без меня. Я приеду!»
Как она могла исчезнуть ночью? Необычайно чуткий сон старшей дочери, обещание сестёр не разлучаться и не закрывать на ночь внутренние двери дачи, истерический тон обычно сдержанной Анюты по телефону, намёк на какие-то признания («только тебе!»)…
Ещё в аэропорту Любовь Андреевна накинулась на друга дома с вопросами, но муж, выразительно поглядев на него, повторил версию о ссоре сестёр. «Так ведь, Митя?» — «Кажется, так».
Осмотр дома Павел Матвеевич начал с одежды и обуви. Он был потрясён. «Я ничего не понимаю. Анюта сказала, что Маруся исчезла ночью. Босиком? Как же так?» — «Павел, Анюта тебе все объяснит. Все ужасно. Но я не могу тебе сказать: она мне запретила» (нет, Дмитрий Алексеевич не собирался исповедаться в убийстве, он продолжал надеяться; под словами «все ужасно» подразумевался «эпизод» с Анютой, о котором предстоит услышать его старому другу от дочери). «Запретила говорить? Странно. Ну ладно, дождусь её. Скажи только, ты знаешь, где Анюта провела ту ночь? Ведь не на её глазах исчезла сестра?» — «Павел, она тебе все объяснит. А насчёт ночи могу точно сказать: она провела её на даче».
По словам художника, Павел Матвеевич сразу замкнулся и больше ни о чем не спрашивал. Погреб. Участковый. Нетрудно догадаться, чего ему стоила поездка на опознание трупа и предсмертный крик Любови Андреевны, обращённый к Анюте: «Как ты могла!» Но пока что все заслонила смерть жены. Борис Николаевич, при каких обстоятельствах вы рассказали Павлу Матвеевичу о браслете?
- При самых трагических. Мы оформляли смерть Любови Андреевны. Когда чиновник стал аккуратно рвать её паспорт, Павел Матвеевич покачнулся, сделал шаг назад и пробормотал, конечно, не вникая в слова: «Что же все-таки случилось с Марусей?» — а сам следил за руками чиновника. И я ответил машинально, чтоб его отвлечь: «А вы не знали, что она прячет ото всех старинный золотой браслет с рубинами?» Он прошептал: «Все это потом, потом. Только никому не говори, обещаешь?» Я обещал.
- Мои догадки: Павел Матвеевич в слова зятя не вник, но эта деталь — браслет-где-то осела в душе. Недаром в пятницу, давая Анюте на ночь снотворное, он сказал: «После похорон ты мне все расскажешь о Марусе». Может быть, о ценном подарке стало известно старшей дочери? И именно об этом она собиралась сказать по телефону?
И вот — кульминационный момент. В прихожей отец вдруг узнает, что Анюта — любовница художника. «Не может быть!» — «Хотите, докажу?» Старый друг открывается с неожиданной стороны. И, по ассоциации идей — молодость, любовь, только что умершая Люба он вспоминает браслет и бормочет «флёр де лис»… Случаются такие мгновенья в жизни — мгновенья страшной концентрации мыслей, воспоминаний, движений души. Вспышка, озаряющая потёмки. Человек осознает все и разом. Это случилось с Павлом Матвеевичем за считанные доли секунды, он даже не осознал, а ощутил… Маруся исчезла ночью, я должна тебе признаться, как ты могла, Павел, все ужасно, она провела ночь на даче, у них же большая любовь, она прячет ото всех старинный… В словах это передать невозможно, получается длинный ряд… А может быть, к этому ряду прибавилось ещё что-нибудь, Анюта?
- Я не понимаю… Неужели вы думаете, что папа…
- Да, да. Что-нибудь ещё, Анюта?
- Неужели папа… — заметно было, что она дрожит. — Я на кладбище кричала, что во всем виновата, а он не подошёл, не взглянул…
- Да, тогда в прихожей Павел Матвеевич вдруг осознал, что образовался невероятный треугольник: его дочки и старый друг. Словом, он окончательно решил, что вы причастны к исчезновению сестры. Он возвращается в комнату быстро и энергично, очевидно, с целью узнать правду, какой бы она ни была. Но вот он подходит к столу, останавливается, стоит пять секунд. И за это время в его отсутствующем взоре появляется ужас.
Все, что я скажу дальше, мои догадки, не больше, но они подтверждаются дальнейшими действиями Павла Матвеевича. Как ни страшно то, что он ощутил сейчас в прихожей — человеческому горю нет предела, — его ждал ещё больший ужас. Ведь оставалась надежда, что влюблённые дочки действительно поссорились из-за друга семьи, и Маруся сбежала. Однако, подойдя к поминальному столу, он что-то вспомнил.
Вот мой путь к догадке. Когда я впервые спустился в погреб, и оказался в полной тьме, и почувствовал дух сырой земли — у меня мелькнуло что-то вроде воспоминания. Я не смог поймать этот слабый промельк, как ни старался. Озарение пришло внезапно, вчера. Я сел на лавку на лужайке, где когда-то цвели садовые лилии, взгляд упал на бывшую клумбу, сейчас напоминающую свежую могилу. И я вспомнил похороны своего отца в страшную жару — запах земли словно смешивался с запахом тления.