— Вы тоже мой друг?

— Следователь Котов Федор Платонович, — отрекомендовался отрывисто, по военному. — Вы — Любезнов.

— Я — да. Паспорт показать?

— Кто ж вас не знает, Максим Николаевич? Мы даже слегка знакомы. На рыбалке как-то разговорились, там и друзья наши рыбачили. Я-то сам обитаю во Тьме…

— Где?

— Шутка. В деревеньке Теть. А на вашей улице у меня невеста имеется. Сегодня слух прошел, что вас выписали. Вы уж простите, что я в воскресенье, в больнице никак не допускали.

— Пожалуйста, в дом!.. Присядьте вот сюда, в кресло. Только должен предупредить вас, что я ничего не помню.

— Доктор говорил. Жаль. Темное дело, весьма и весьма непонятное.

— И вы тратите свой выходной…

— Я простой рабочий человек, — перебил Котов, — мне трудно стерпеть такое, извините безобразие.

— Безобразие?

— Сколько лет вы трудились над своими вещами?.. И за считанные часы, может — минуты, все псу под хвост.

Вот нормальный человек (которого я принял за убийцу), я чуть не рассмеялся и впервые за эти дни встал на нормальную точку зрения. Прочем, ненадолго.

— А вдруг я пережил творческий кризис и в порыве…

— Все свидетели как один утверждают, что вы находились на подъеме, а не в упадке, к персональной выставке готовились, — прервал меня Котов негромко; полуприкрытые глаза его распахнулись и словно укололи льдистым блеском (не так-то он прост!). — Кувалда лежала сравнительно далеко от вас, отпечатки пальцев на ней тщательно стерты. В своем тогдашнем состоянии вы этого сделать не могли и ударить себя — два мощных удара — таким образом не могли. И главное: куда делось мертвое тело?

Я почувствовал мрак в глазах и едва выговорил:

— А убийство точно было?

— Полагаю, что да.

Я глотнул коньяку прямо из банки.

— Извините, мне нехорошо.

— Это я извиняюсь, — он было встал, я воскликнул:

— Ради Бога, не оставляйте меня сейчас одного!

— Неужто так плохо?

От сочувствия у меня слезы на глазах выступили.

— Федор Платонович, выпьете со мной?

— Ну ежели чуть для компании.

Я рюмку из застекленного серванта достал. Выпили.

— Расскажите мне все, сделайте милость.

— А вам не вредно?

— Может и вредно. Только это постоянное дерганье за нервы еще вреднее.

— Кто вас дергает?

— Не кто-то конкретно, но… скорее, сам себя.

— Ладно. 10 июня в начале одиннадцатого ваш сосед Голицын возвращался из Москвы и видел на вашем участке идущую к дому женщину. Такие он мне дал показания той же ночью: маленькая блондинка в белом. В записной книжке у вас — Вера Вертоградская, я обзванивал знакомых и заказчиков. Она снимала в Москве квартиру вместе с подругой, Наташей Веретенниковой. Наташа эта говорит мне: «У Веры «медовый месяц», такую она ей записку оставила: «Буду через неделю, у меня медовый месяц». Месяц на неделю… молоденькие девчонки, что с них взять, — пояснил Котов снисходительно; он мне все больше нравился. — Ну ладно. На квартире их Вера так и не появилась.

— Но почему именно убийство?

— Слушайте дальше. Можно закурить?

— Конечно, пожалуйста.

Я протянул пачку «мальборо» (в этом доме военные запасы, ей-Богу!), он закурил «приму»: «у меня свои».

— Вы были весь в крови, — заговорил отрывисто, как в начале знакомства. — Вторая группа, ваша. Она уже свернулась, засохла, — следователь сделал паузу, затягиваясь. — И на нее натекла другая кровь, много крови.

— Другая? — тупо переспросил я.

— Они почти не смешались, понимаете? Четвертая группа, редкая. Вспомнив о показаниях Голицына, я сверил. В прошлом году Вертоградской делали операцию аппендицита. Дали справку: та же группа. Но вы не могли ее ранить или убить.

— Не мог? — я никак не мог сосредоточиться на ужасных подробностях.

— Другая кровь сверху, понимаете?

— Да может, она не убита?

— Может, — следователь вздохнул. — Но куда делась, истекая кровью?

Мне вдруг в голову втемяшилась белая статуя в моем саду, качнувшая головою… Но не втягивать же хорошего человека в такой жуткий бред!

— Значит, ее унесли?

— Кто, как, куда? Сосед ваш видел женщину в четверть одиннадцатого. Примерно в то же время Надежда Голицына заметила два силуэта в окнах мастерской. И через полчаса нашла вас полумертвым. Вы следите за моей мыслью?

— Следить-то слежу, только никак не соображу.

— Я тоже. Речь идет о тридцати минутах. Вечер поздний, но — пятница, улица не пуста, народ с московской электрички. Я опрашивал: маленькой блондинки в белом никто не встречал… да она и вся окровавленная должна быть! Человек с убитой или с раненой на руках — тоже.

— Вы провели такую работу?

— Провел.

— Вас так заинтересовало это дел?

В глазах напротив мелькнуло что-то льдистым блеском.

— Я при этом присутствовал.

— Как это?

— В доме номер восемь, наискосок от вашего, живет моя невеста. Мы с ней во дворе на лавочке сидели, ее сына ждали. Из Москвы на машине. Конечно, изгородь, кусты и деревья обзор загораживали, но свет у вас в мастерской я помню, музыка доносилась…

— Не обратил внимания, расслабился, знаете, день тяжелый был. Однако Ольга ручается: с одиннадцати до двенадцати ни одна машина по улице не проезжала, она прислушивалась, сына ждала. Примерно в половине первого, по звонку Голицыной, подъехали наши из райцентра. Ну, возглавил бригаду. — Котов помолчал, потом добавил со сдержанным гневом: — На моих глазах меня обвели вокруг пальца!

Я вдруг ляпнул с ужасом:

— Статую женщины не видели?

— Ваших работ я не видел. Они уничтожены, Максим Николаевич, кроме последней — «Надежды».

— Мертвая тут. Недаром этот дом…

— Проведен самый тщательный обыск, — перебил следователь, — и дома, и участка. Узнав о двух группах крови, я достал служебную собаку. Результат нулевой.

— А отпечатки пальцев?

— Ваши, я успел снять до «скорой». Голицыной и Вертоградской (идентифицировали по ее личным вещам). Да, еще «отпечатались» домработница Кочеткова и ваш знакомый ювелир Колпаков.

— У него есть алиби?

— Весь вечер 10 июня играл в покер.

— С кем?

— С другим вашим знакомым.

— Невропатологом?

— Да, с Золотцевым. На квартире у последнего.

— Надо бы этих друзей раскрутить.

— Если у них сговор — трудно. Время для обыска на квартирах упущено, а машины проверены: у обоих «чистые», — Котов помолчал. — Нету трупа — нету «дела». Я занимаюсь всем этим по собственной инициативе. Вы — наша гордость, Максим Николаевич, — он улыбнулся с чуть печальной иронией.

Гордость Змеевки! Звучит. Но к чему усмешечка? Этот простой рабочий человек почти против моей воли заражал энергией и азартом. И страхом — не так-то он прост, а я совсем трусом стал.

— От Вертоградской пришло письмо, — я протянул; он, воскликнув «отпечатки!», осторожно взялся за кончик листка, прочитал, изучил конверт.

— Послано восьмого из Каширы… — протянул задумчиво. — Вам известно, что Золотцев с первого июня проводил свой отпуск на Оке?

— Под Каширой?

— Да. Я разыскал его, там целый лагерь на колесах. Но вроде бы он отдыхал один.

— А как же игра в покер?

— 10-го перекупался в холодной воде, кашель, съездил домой за кодеином.

— Интересно? На машине ездил?

— На электричке. Не подкопаешься: мотор, говорит, барахлил, не захотел рисковать.

— Во сколько он ездил в Москву?

— Ушел из кемпинга в пять. В девять к нему уже заявился Колпаков.

— Вы им верите?

— До окончания следствия не имею такого обыкновения. — Федор Платонович закурил новую сигарету. — Знаете, какое у меня ощущение от этого дела? Все главные — подчеркиваю, все, и соседи ваши — как-то необычно напуганы.

— Я тоже, — сознался я.

— Да вы-то понятно, такой удар… два удара наповал. А им чего бояться? Мрачное дело, темное, нехорошее.

— Разве бывают хорошие?

— Ну, попроще, без претензий. А тут… все шиворот-навыворот. Вот например. Самым решительным образом Вертоградская разрывает вашу связь в письме, так? Так зачем явилась 10-го? Скульптуры перебить?

— Она бы не справилась. Надя говорит…

— Вот Надя ваша справилась бы, — перебил он с военной прямотой.

— Вы считаете ее сумасшедшей?

— Я говорю о физических возможностях. Этот акт вандализма совершил, конечно, человек со сдвигом. Ваш враг — бешеный и ловкий одновременно.

— Наверное, он прислал мне гроб.

— Что?

— Я позавчера пришел из больницы и увидел в сарае гроб.

— Он сейчас там?

— Ну, если ночью не украли.

— Пойдемте!.. Я возьму письмо, надо сверить почерк.

Яркий блеск августовского полдня в дверном проеме осветил богатую домовину.

— Шикарно, денег не пожалели, — следователь рассматривал гроб, щелкая замками. — Понятно, частная фирма. Их сейчас развелось, как грибов гнилых.

— Федор Платонович, мы правда живем при капитализме?

— Не спрашивайте, не знаю при ком, — он с отвращением отмахнулся. — При том или при сем, а дело свое делать надо. Запросы я, разумеется, пошлю, но надежда слабая… Кто-то ненавидит вас предельной ненавистью. А охрану предоставить я не могу.

7

С высокого крыльца я смотрел, как за оградой, обвитой плющом, брат с сестрой играют в теннис. Загорелые, ловкие, сильные, оба в белом, ее легкие пышные кудри, выбиваясь из-под ленточки, взлетают от движений. Красивое зрелище.

Интересно, смогу ли я?.. Об играх ли думать бедному безумцу? Тут я заметил, что мну кусок пластилина (в сарае случайно прихватил) и изумился. Из рук моих вылупилось крошечное существо с безобразным (не ангельским) личиком, с крыльями за спиной и рожками на темечке. Я очень испугался и судорожно сжал пальцы; существо испустило дух, недовоплотившись. Брат ее прав: алебастровые дева с юношей, подглядывающие за мной из зелени, мешают. И невропатолог прав: я боюсь женщин и работы. Что-то таинственное, разуму недоступное, мешает мне жить.

Гремела «Гибель богов», горели ароматические свечи, я пребывал в творческом экстазе, когда некий вандал проник в дом, оглушил почти насмерть мастера и уничтожил его творения. На сцену выступает призрачное существо (отнюдь не призрачное, полнокровное, четвертой группы). Кровь пролилась на меня, на полутруп. Женщина превратилась в статую с крыльями и покачала головой, исчезая навеки. Что за чудовищная сказка, Господи! Что за эстетские декорации и покровы, в сердцевине которых ощущается гниль, как зловонный запашок в изысканном интерьере… зеленые пятна разложения, прах и тлен!

По странной ассоциации идей меня потянуло в ванную. Но и стоя под холодным душем, я никак не мог избавиться от запаха… метафизического, если можно так выразиться, которого не существует в природе — только в извращенном воображении (в который раз поймал себя на мысли, что рассуждаю не как двадцатилетний студент).

Мне было очень тяжко, и ночью я вышел в сад. Она ждала у частокола.

— Ой, где твои волосы?

— Не нравится?

— Нет, и так хорошо. Почему ты вчера не пришел?

— Оглушал себя коньяком и «Снежной королевой».

— Королевой.

— Андерсен. Надя, почему так: о чем ни подумаю, к чему ни прикоснусь, все больно.

— Так ты болен, бедненький мой.

— На мне была ее кровь.

— Что ты!

— Буквально, физически. И она смешалась с моею. Следователь сказал: много крови.

— Нет, нет, она была живая в саду… просто лицо… неживое, как будто каменное.

— А крылья?.. То тоже безумная, Надя.

— Нет, — возразила она твердо. — Ни ты, ни я не безумны. Все было подстроено.

— Кем? Зачем?

— Твоим врагом. Он прислал гроб, хочет извести тебя. Но завтра ты перейдешь ко мне, ладно?

— Я не боюсь никакого врага, честное слово. Удивительно, как он смог меня одолеть. Даже после больницы — веришь? — чувствую в себе силы неисчерпаемые.

— Верю. Ты был очень сильный, сильнее любого спортсмена.

— И я тебе верю… ну, что ты о нас говорила. Только сейчас ни на какую любовь не способен. Словно все пропитано страхом и ненавистью за что твой брат меня ненавидит?

— Нет, не то слово… Наверное, он боится за меня, что я замешана в такую ужасную историю.

— Наверное?

— Мы с ним не вспоминаем об этом, не говорим.

— Как странно!

— Надя! — послышался голос из окна.

— Я люблю тебя, — сказала она очень тихо. — До завтра. Переживи эту ночь.

Легко сказать! Но я пережил. На веранде, закутавшись в плед. Большая Медведица милосердно светилась над замшелой крышей. Моя душа, сказал доктор, из царственного дворца превратилась в сарайчик, в котором прячется гроб.

Утром, трясясь от холода, я пил чай и нечаянно задел трубку телефона. Он ожил, быстро подключили (ну да, я ведь гордость Змеевки). Взял визитку и позвонил ювелиру.

— Это твой друг Макс.

— Я тебе звонил несколько раз, — глухо донеслось в ответ.

— Телефон не работал. Так приезжай?

— Как управлюсь с делами.

По ступенькам пронеслись шаги, я напрягся. Звонок. Надя, оживленная, свежая, как заря.

— Ты жив! — прижалась ко мне, обняла за шею, я ничего не чувствовал, как трухлявый пенек. Сели за столик.

— Чаю хочешь?

— Я вот что думаю, Макс! Давай уберемся в мастерской?

— Мне неприятно туда подниматься.

— Вот потому и неприятно, что разор… Ну, разреши, я сама? Я быстро.

— Улики уничтожишь.

— Господи, какие улики?

— Кровь, — я сам чувствовал, что улыбаюсь странновато.

— Макс, не надо!

— Ничего не трогай. Мне нужно вспомнить. Понимаешь, Надя? Всего лишь вспомнить! Ведь я был там, я свидетель. Но наказан беспамятством.

Это тебя твой Ангел хранит.

— Ты, что ли?

— Не смейся. Ты вспомнишь, когда будешь подготовлен. А пока… значит нельзя.

— Андрей уехал?

— Да.

— Что он тебе про ту женщину рассказывал, ну, пропавшую?

— Почти ничего. Он собирался тогда в субботу приехать, я его не ждала. Пока врач тобой занимался, меня следователь допросил — коротко — и я ушла к себе.

По лицу ее (строгие «классические» черты статуи) видно было, как она переживает, рассказывая.

— К себе в мансарду и там просто сидела.

— Почему же ты к брату не бросилась?

— Не знаю. Вдруг услышала звонок в дверь, но у меня не было сил… потом спустилась. Следователь разговаривал с Андреем о маленькой блондинке в белом. И попросил меня переодеться.

— Зачем?

— Я была в крови, мое темно-синее платье взяли на экспертизу. Ну, переоделась, снова вышла к ним. А Котов спрашивает: «Почему ваша связь с Любезновым была тайной?» Я как-то плохо соображала и переспросила: «Тайной?» — «Ну, если брат не в курсе…» — «Андрей, ты не приезжал на прошлые выходные…» Андрюша объяснил, что работал на международной выставке. Ну, и я объяснила, что мы с тобой любим друг друга. А Котов говорит: «Вы видели с десяти до одиннадцати вечера в саду Любезнова женщину?» Я вспомнила и крикнула: «Видела! Это она его убила!»

— А дальше?

— Я потеряла сознание. Котов доктора позвал, мне сделали укол, и я спала до семи. Потом поехала в больницу, потом на допрос. Вернулась, взяла из сарая кувалду и пошла, ну, к «Надежде»…

— Ты хотела ее разбить?

— Что ты! Просто примериться, насколько у меня хватит сил. Андрей меня увидел из окна и испугался (он, оказывается, заснуть не мог, под утро снотворное принял и только проснулся). Я попросила у него прощения.

— За что?

— За то, что скрыла.

— Что скрыла-то? Его ж в Змеевке не было.

— Но я могла бы позвонить, написать ему, что замуж выхожу.

— Так у нас до этого дошло?

— До этого.

— А что, он о каждом твоем шаге должен знать?

— О каждом. В общем, говорю: «Тебя же Котов на десять вызвал, езжай скорее и дай показания, а то мне не верят». Мне про статую никто не верит. А ты?

— Верю, верю. Ну и что Андрей?

— Он спросил про тебя, я говорю: «В больнице сказали, что умрет». Он сразу поехал к Котову. Вот и все.

— А почему вы о происшедшем с братом не говорили?

— Так. Он не хочет.

— Странно. И странно то, что он приехал из Москвы и спать улегся, тебя не повидав.

— Конечно, решил, что я сплю. Я ведь живу по режиму. Точнее, жила, — Надя вздохнула со всхлипом, как ребенок. — Ну, дом темный заперт, ведь я в саду была возле статуи.

— Какой статуи?

— Твоей «Надежды». Я была под таким впечатлением, что просто расстаться с ней не могла. Потому, наверное, мне и та показалась… статуей.

— Надя, по идее, она должна была истечь кровью.

Лицо девушки замкнулось, в холодных голубых глазах мелькнуло неясное выражение… тяжелое, чуть не болезненное. «Юношу, горько рыдая, ревнивая дева…» «Вот ваша Надя справилась бы», — сказал следователь. А почему, собственно, я ей должен безоговорочно доверять, коль самому себе не доверяю?.. Я сидел и сочинял версию. Ночное свидание. Я говорю Наде, что все кончено, ко мне возвращается прежняя возлюбленная. И спокойно смотрю, как она спокойно берется за кувалду?.. Ну, как-нибудь застала врасплох. Появляется Вера и бросается ко мне, наклоняется… Разъяренная фурия убивает беззащитную жертву и уничтожает скульптуры. Да, накрутил индийский фильм!

— Нет, какой-то абсурд, — встряхнувшись, заговорил я. — Если преступник был уверен, что убил нас обоих, почему исчезло одно тело?

— Ты очень большой, тебя трудно…

— Да, девяносто килограмм при метре девяносто росту, в больнице измеряли. Но не в этом дело! Совершено убийство — два трупа или один — уже не столь существенно. К тому же остались следы другой крови. Зачем так усложнять себе жизнь, тащить и прятать…

— Она шла сама, — перебила Надя. — Я видела.

— Так где она?

— А вдруг тоже потеряла память и бродит…

— Вся в крови? И никто ничего не видел? И вот еще что: ее след взяла бы служебная собака.

Мы напряженно смотрели друг на друга, голова раскалывалась. Я хлебнул коньяку из той же банки, сказал сумасшедшей усмешкой:

— Женщина превратилась в статую.

Послышался визг тормозов, гулко хлопнула дверца, пауза, пропели ступеньки крыльца, в солнечном проеме возник человек. Надя встала, ювелир попятился, вскинув руки, словно с намереньем вырвать волосы, но лишь взъерошил густую, белую шевелюру. Она обошла его и скрылась за дверью.

8

— Ты знаешь эту девушку, Семен?

— Нет.

— Садись. Я сейчас.

Быстро прошел в спальню, открыл секретер, выдвинул крошечный ящичек. Вернулся.

— Вроде ты ювелир, да? Тебе знакома эта вещица?

— Ну как же. Я тебе покупку устроил — семь миллионов. Задаром, можно сказать. Вот эти перевитые нити — из легированной стали, работа хорошая, тонкая работа. А главное — изумруд, редкой чистоты и величины.

— Для кого я покупал кулон?

Несколько секунд он глядел на меня словно с укоризной.

— Для Веры — для кого ж еще?

— Я что — ее любил?

Семен пожал плечами.

— Надо думать. Такие подарки…

— Она была твоей знакомой, Иван Петрович говорил. Расскажи о ней.

— Ты ничего, ничего не помнишь?

— Абсолютно.

— Ну, девочка из провинции, мечтала о кино. В училище не поступила, болталась с подружкой по массовкам.

— И этим на жизнь зарабатывала?

— Этим особо не заработаешь, — Семен усмехнулся, розовое лицо альбиноса скривилось. — А мужчины на что?

— М-да, изумруд.

— Очень шел к ее зеленым глазам, этакая ведьмочка.

— Ты тоже был ее мужчиной?

— Да нет. Она на тебя глаз положила.

— Где вы с ней познакомились?

— Она к нам в фирму золотые часики принесла, мы и скупкой занимаемся. Я сразу подумал — вот для тебя модель. Она как раз на мели сидела.

— Модель?

— Ты искал для статуи.

— Для «Надежды»?

— Для «Цирцеи».

— Кого?

— Никак не могу привыкнуть, что ты ничего не помнишь! Цирцея — волшебница, которая превращала мужчин в свиней. Античный образ, аллегория «Сладострастие».

— «Сладострастие» тоже разбили?

— Все разбили. Впрочем, ты, кажется, не закончил. Тут вас обоих так закрутило.

— Что значит «закрутило»?

— Любовь, страсть.

— Почему застежка в украшении порвана?

— Я так понял, что ты порвал, а почему — не знаю.

— Вы с Верой были у меня 3 июня?

— Ты вспомнил?

— Нет, мне сказали.

— Простое совпадение. Я приехал по делу, вдруг она приезжает, своим ходом, на электричке. Ну, поболтали часок. Она как-то вскользь спросила у тебя: «Застежку в кулоне починил?» Я вмешался, потрясенный…

— Чем же это?

— Ведь уникальная вещь, как можно! «Вы что, — говорю, — господа, с ума сошли?» В общем, ты обещал починить.

— Однако не собрался, — констатировал я. — Вы отбыли вместе?

— Я ее до станции подвез, усадил на электричку. Она в Каширу торопилась, электричка последняя перед перерывом.

— В Каширу? Зачем?

— На съемки, где-то в окрестностях. В крошечных эпизодах ей иногда давали блеснуть. Попробуй такой откажи! — вырвалось у него неожиданно злобно.

— А что, неотразима была?

— В своем роде.

— А не к Ивану Петровичу она подалась?

— Он как будто один отдыхал. У них там что-то вроде кемпинга. Каждое лето рыбку удят.

— 7 июня она написала мне письмо, послала из Каширы 8.

— А когда ты получил?

— Уже после смерти.

— Оригинально, — розовое лицо побледнело, проступили веснушки. — После чьей смерти?

— Моей. А возможно — и ее. По какому делу ты приезжал ко мне 3 июня?

— Ты накануне кончил мой заказ. Статуэтку делал.

— Какую статуэтку?

Он еще больше побледнел, веснушки сверкали красными точками.

— «Авадону».

— Кого?

— Ангела смерти.

— С какой стати такой зловещий замысел?

— Для меня лично.

— А, коньяком расплатился.

На растерянном его лице отразилась борьба.

— Вообще-то я тебе должен. Ты не взял, но сейчас болен…

— Да не надо.

Семен покопался в оригинальной такой сумочке, на поясе укрепленной, и выложил на стол пачку розоватых купюр; сказал сурово, не глядя:

— Возьми. Четыре миллиона.

— Да не надо же!

— Бери! — взвизгнул ювелир.

Что за идиотская сцена, с непонятным подтекстом!

— Беру, не нервничай. Значит, после «Смерти» и обратился к «Надежде».

— Это та, что в саду?.. Великолепная работа.