С виду суда походили на доходные дома в трущобах. Основной заботой Гая было отслеживать своих людей и припасы. Роты по очереди, на один час, выпускали на берег для занятий. Остальное время солдаты сидели на вещмешках. Прибыл штабной с прокламацией, которую следовало озвучить во всех войсках. В прокламации опровергалась распространяемая противником информация, будто бы британские ВВС в Дюнкерке бездействовали. Если британские самолеты не были замечены над Дюнкерком, это значит лишь, что они вплотную занимались вражескими коммуникациями. Алебардщиков, впрочем, больше волновали слухи, что немцы высадились в Лимерике и что их, алебардщиков, задача – немцев оттуда выбить.

– Может, лучше опровергнуть слухи, сэр?

– Не надо, – отвечал подполковник Тиккеридж. – Это не совсем слухи. Не то чтобы немцы уже заняли Лимерик. Но если займут – выбивать их будем мы.

– Одни?

– Одни, – кивнул подполковник Тиккеридж. – По крайней мере, таков первоначальный план. Можно, конечно, привлечь наших голландских друзей.

Алебардщиков держали в двухчасовой готовности к отплытию. Через два дня приказом было разрешено сходить на берег для занятий боевой подготовкой и отдыха. Впрочем, алебардщикам предписывалось оставаться в зоне видимости мачты своего корабля, дабы в случае сбора для срочного отплытия вовремя заметить поднятый флаг.

Подполковник Тиккеридж собрал в кают-компании офицеров, чтобы посвятить их в подробности предполагаемых действий в Лимерике. Немцы должны прибыть в составе механизированных частей, при достаточной поддержке с воздуха и, не исключено, при содействии со стороны местных жителей. Задача алебардщиков – удерживать немцев сколь возможно долго.

– Сами знаете, на что наших сил хватит, джентльмены, – заключил подполковник Тиккеридж.

Гай, снабженный картой Лимерика и неутешительной информацией, побрел к своим замученным скученностью солдатам.

– Алебардщик Шэнкс просится в увольнительную, сэр, – доложил Рокс.

– Он что, не в курсе, что увольнительные запрещены?

– У него уважительная причина, сэр.

– Это какая же?

– Не могу знать, сэр. Шэнкс утверждает, что имеет право говорить с ротным с глазу на глаз, сэр.

– Допустим. Шэнкс ведь на хорошем счету?

– Пример для подражания, сэр. Учитывая, что он новобранец, сэр.

Явился алебардщик Шэнкс, парень красивый, способный, дисциплинированный.

– Ну, Шэнкс, что у тебя стряслось?

– Пожалуйста, сэр, дайте увольнительную. У меня конкурс. Завтра вечером я кровь из носу должен быть в Блэкпуле, сэр. Я обещал. Моя девушка ни в жизнь не простит.

– Что за конкурс?

– Танцевальный конкурс, сэр. По медленному вальсу. Мы уже три года танцуем. В прошлом году взяли первый приз в Сэлфорде. И в Блэкпуле победим, сэр. Я знаю, что победим. А через два дня я вернусь. Честное слово, через два дня.

– Шэнкс, ты понимаешь, что Франция разгромлена? Понимаешь, что немцы вот-вот вторгнутся в Англию? Ты в курсе, что вся железнодорожная система нашей страны сейчас работает на перевозку частей, оборонявших Дюнкерк? Тебе известно, что наша бригада находится в двухчасовой готовности к боевым действиям? Отвечай!

– Так точно, сэр.

– Ну и как у тебя язык поворачивается просить об увольнительной по столь смехотворному поводу?

– Сэр, мы три года готовились. Мы в Сэлфорде первый приз взяли. Что ж, мне теперь все бросить?

Вот они, последствия дюнкеркской катастрофы.

– Просьбу отклонить. Старшина!

Согласно инструкции, старшина Рокс находился в зоне досягаемости, когда ротный беседовал с просителем, – на случай, если проситель поднимет руку на своего офицера. Рокс явился по первому зову.

– Просьбу отклонить. Кру-гом! Шагом марш!

Вернувшиеся из Дюнкерка деморализованы, думал Гай; неужели деморализованность передается по воздуху? Похоже, передается.

Дни, проведенные, по выражению де Сузы, в плавучей тюрьме, были малочисленны, но оформились в определенный период Гаевой жизни в Полку алебардщиков: поначалу на психику давили ужасные неудобства, отвратительная кормежка, утомительные хлопоты и постоянный страх промаха, да еще клаустрофобия. Зато Гай думать не думал о национальной катастрофе. Приливы и отливы в гавани, количество больных в каждый конкретный день, количество провинившихся, признаки, что солдат находится на грани нервного срыва, – вот что ежечасно, ежеминутно заботило Гая. Сарум-Смита назначили ответственным за досуг, и он устроил концерт, на котором, в частности, была показана сценка, традиционная в Полку алебардщиков и, по утверждению де Сузы, имеющая языческие корни. Трое старших сержантов, завернутые в одеяла, вели беседу под именами Глупая Башка, Черная Башка и Дурацкая Башка.

Сарум-Смит пошел дальше – устроил дискуссию на тему «Всякий, кто женится до тридцати, – болван». Дискуссия скоро переросла в целый ряд свидетельских показаний типа: «Мой отец женился в двадцать два, и у меня было самое счастливое детство, а лучшей матери и пожелать нельзя».

Еще Сарум-Смит организовывал боксерские матчи.

Эпторпа попросили выступить с лекцией об Африке. Эпторп же совершенно неожиданно выбрал иную тему: «Полномочия Лорда Льва, гербового короля Шотландии, в сравнении с полномочиями Герольдмейстера ордена Подвязки».

– Дядя, думаешь, солдатам это интересно?

– Пожалуй, не всем поголовно. Но зато те, кому интересно, мне спасибо скажут.

– По-моему, они бы охотнее послушали про слонов да людоедов.

– Знаешь что, Сарум-Смит, на тебя не угодишь. Или я рассказываю про Лорда Льва, или лекции вообще не будет.

Сарум-Смит выбрал второе.

Гай читал лекцию об искусстве виноделия и, к собственному удивлению, имел большой успех. Солдаты жадно впитывали любую информацию технического характера.

Появлялись и лица со стороны. Например, нелепый старый капитан в яркой форме более не существующего полка Ирландской кавалерии. Капитан объявил, что он – шифровальщик и его просили прочитать лекцию на тему «Жизнь Петербургского двора».

Объявился Данн со своими связистами. Они успели побывать во Франции. Так и не выйдя из вагона, связисты проехали из Булони в Бордо. Их преследовал треск рвущейся по всем швам линии фронта. Это путешествие под пулеметным огнем, безусловно, добавило Данну уверенности. Однажды поезд даже обстреляли с воздуха – какой-то летчик перенервничал. Сарум-Смит уговаривал Данна выступить на тему «Уроки, усвоенные в бою», но Данн отвечал, что всю дорогу был в составе следственной комиссии поезда. Расследовали дело об испорченном ботинке. Вердикт: повреждения нанесены умышленно, однако, поскольку местонахождение виновного неизвестно, то и бумаги слать некуда. Данн пользовался «Наставлением по военно-судебному производству».

На причале, вероятно для поднятия боевого духа, был оставлен зловещий груз с надписью «Химическое оружие (наступательное)».

Гаю прислали заместителя – молодого кадрового офицера по фамилии Брент, старательного и скучного, и третьего младшего офицера. Так проходили дни. Внезапно объявили предварительное распоряжение о передислокации. Алебардщики покинули суда. Голландские артиллеристы долго махали вслед поезду, увозившему алебардщиков, а куда – неведомо. Карты графства Лимерик у всех забрали. Алебардщики тряслись в поезде добрых десять часов, с бесконечными остановками на запасных путях и перебранками с офицерами транспортной службы. Высадились в ночь – великолепную, лунную, благоуханную, мигающую гнилушками ночь – и стали лагерем в лесу, что начинался сразу за парком. Утром приехали автобусы. Алебардщиков рассредоточили по мелководному побережью. Тогда-то Гай и получил известия о своем племяннике Тони.

Гаевой роте отвели для обороны две мили скалистого берега. Де Суза при виде «доли» своего взвода не преминул заметить:

– Дядя, это абсурд. Немцы, конечно, чокнутые, но не до такой же степени. Здесь они ни за что не высадятся.

– Они могут забросить сюда шпионов. Или какое-нибудь десантное судно прибьется.

– А по-моему, нас в эту пустыню заслали, потому что мы не годимся для обороны вероятных мест десантирования.

Через два дня в трех автомобилях прибыл мрачный генерал с проверкой, штабными и Ричи-Хуком. Гай показывал пулеметные окопы, расположенные с целью прикрыть все тропинки, протоптанные купальщиками. Генерал повернулся спиною к морю, обозрел берег и заметил:

– Сектор обстрела маловат.

– Так точно, сэр, маловат. Но мы ожидаем противника с другой стороны.

– Вы должны быть готовы к круговой обороне.

– Вам не кажется, сэр, что для такого участка солдат недостаточно? – вмешался Ричи-Хук. – Здесь впору батальону обороняться.

– Парашютисты, – продолжал генерал, – они же сущие дьяволы. Запомните: позицию необходимо удерживать до последнего солдата и до последнего патрона.

– Есть, сэр, – отвечал Гай.

– Ваши солдаты это уяснили?

– Так точно, сэр.

– Да, вот еще что: не говорите «Если враг придет», говорите «Когда враг придет». Ибо он придет, и уже в этом месяце. Понятно?

– Так точно, сэр.

– Ну, вроде все проверили.

– Разрешите дополнить? – подал голос аккуратненький молоденький штабной.

– Валяйте, начразведотдела.

– Особое внимание, – заговорил начразведотдела, – следует обратить на пятую колонну. Вам известно, что они натворили на Континенте. В Англии будет то же самое. Подозревайте всех и каждого – викария, бакалейщика, фермера, у которого еще прапрадед здесь жил, – словом, самых с виду благонадежных лиц. Ищите тех, кто подает по ночам сигналы – световые или по радио – какие угодно. А теперь информация исключительно для ваших ушей. Не допускайте ее распространения среди чинов ниже командира взвода. Мы выяснили, что на телеграфных столбах ставят знаки, указывающие направление захватчикам. Знаки имеют вид металлических цифирек. Я видел их собственными глазами. Снимайте цифирьки и докладывайте в штаб о каждом обнаружении.

– Есть, сэр.

И три автомобиля уехали. Последнее напутствие было произнесено на позициях взвода де Сузы. Здесь шоссе почти упиралось в скалы. Гай с Брентом побрели к следующей позиции. По дороге они насчитали дюжину телеграфных столбов, и на каждом имелись металлические цифирьки.

– Телеграфные столбы почтовое отделение нумерует, – сказал Брент.

– Точно?

– Точнее некуда.

По ночам патрулировать территорию помогали добровольцы из местной организации гражданской обороны. Они нередко докладывали о световых сигналах, подаваемых членами «пятой колонны». Один рассказ звучал до того убедительно, что Гай и алебардщик Гласс, вооруженные до зубов, всю ночь провалялись на песке среди скал – ждали подозрительную лодку, что имела обыкновение причаливать с наступлением темноты. В ту ночь лодка почему-то не причалила. Единственным происшествием была ярчайшая вспышка, на мгновение осветившая все побережье. Гай позднее вспоминал, как в наступившей тишине сморозил: «Вот они и явились». Через секунду грянул взрыв.

– Фугас, – послышался Глассов комментарий. – Не иначе, в Плимуте рванул.

Гая мучила бессонница. Он думал о Тони, о том, что и из его жизни будут вычеркнуты три, четыре года, а то и все пять. Точно так же, как из собственной Гаевой жизни было вычеркнуто целых восемь лет.

Однажды вечером, когда побережье окутал густой туман, пришло сообщение о химической атаке с газами мышьяка. Сообщение отправил Эпторп, который временно остался в штабе за главного. Гай никаких мер не принял. Часом позже пришло сообщение об отмене химической тревоги. Это вернулся подполковник Тиккеридж.

3

Был уже конец августа. Гай сидел в гостинице, в комнате, отведенной под ротную канцелярию. Вошли, салютуя, два капитана.

– Мы из первой роты Лоумширского полка.

– Доброе утро. Чем могу служить?

– Вам ведь сообщили о нашем прибытии?

– Нет.

– Мы направлены на ваше место.

– Первый раз слышу.

– Черт. Мы что, опять не туда заехали? Это четвертая рота второго батальона алебардщиков?

– Да.

– Слава богу, на сей раз не ошиблись. Полагаю, приказ вы скоро получите. Мои люди прибудут сегодня после обеда. Может, покажете нам окрестности?

Много недель прошло в ожидании «пятой колонны». И вот она наконец явилась.

В распоряжении Гая имелся полевой телефон, который иногда даже и функционировал. По телефону связывались со штабом. Гай, как герой шпионского кинофильма, написал на бумажке: «Узнать в штабе, настоящие это солдаты или нет».

– Билл, будьте добры, займитесь этим вопросом. А я позабочусь о наших гостях. Идемте, джентльмены. У нас тут совсем недурно, не правда ли?

Гай вывел «гостей» на террасу. Над головой – ослепительное небо; впереди – лазурное море; под ногами – нагретый гравий; по обе стороны дорожки – пышный розарий; за спиной – представители «пятой колонны». Гай покосился на своих спутников. Форма повседневная – а должна быть походная. Тот, что помоложе, до сих пор рта не раскрыл – не иначе, из-за немецкого акцента. Тот, что постарше, – просто собирательный образ безупречного британского офицера: интонации выверенные, усики подстриженные, военный крест.

– Вероятно, вы хотите осмотреть позиции пулеметчиков?

– И до них очередь дойдет. В настоящий момент нас больше интересуют жилые помещения и столовая. Кстати, здесь купаться можно? Глубина большая? Как пройти на пляж? Насколько я понял, это нам такой летний отпуск предоставили, после Дюнкерка. Отдыхайте, дескать, ребята, и попутно побережье обороняйте.

– Вы прямо сейчас хотите купаться?

– Почему бы и нет? Жарко. Верно, Джим?

Офицер помоложе как-то гортанно всхрюкнул. Точно: немец, понял Гай.

– Обычно мы раздеваемся вот здесь, а к воде идем в шинелях. Сейчас я предоставлю вам все необходимое.

Явился Брент и сообщил, что связи со штабом нет.

– Ничего, – сказал Гай. – Я сам этим займусь. А вы пока сходите с нашими гостями на пляж. Отведите их сначала ко мне в комнату, пусть там вещи свои оставят. И дайте им шинели и полотенца.

Едва лоумширцы ушли, Гай принялся искать старшину Рокса.

– Старшина, только что здесь были двое офицеров. Что вы о них скажете?

– Лоумширцы – они лоумширцы и есть, сэр. То ли дело мы, алебардщики, сэр.

– Рокс, они кажутся мне чрезвычайно подозрительными. Мистер Брент повел их купаться. Смените пулеметчика на позиции и прикройте пляж.

– Вы хотите сказать, что я должен залечь за пулеметом, сэр?

– Именно. На вас вся надежда. Больше я никому не доверяю. Держите их на мушке все время: по дороге на пляж, в воде, по дороге назад. Если заметите странности в поведении, открывайте огонь.

Старшина Рокс, успевший за последние недели составить о Гае весьма лестное мнение, понял, что жестоко ошибся.

– Огонь по мистеру Бренту, сэр?

– Нет, конечно. Не по мистеру Бренту, а по этим двоим, которые назвались лоумширцами.

– Что вы разумеете под «странностями в поведении», сэр?

– Эти двое могут напасть на мистера Брента, попытаться утопить его или столкнуть со скалы.

Рокс скорбно покачал головою. Надо же, позволил втянуть себя в этакое дело! Говорил внутренний голос: временный офицер – он и есть временный офицер.

– Это приказ, сэр?

– Разумеется. К выполнению приступить немедленно.

– Есть, сэр.

И Рокс поплелся к пулеметной ячейке.

– Вы двое, уходите, – распорядился он. – И не вздумайте вопросы задавать. Встали и пошли, быстро. Еще спасибо мне скажете.

И медленно, каждым скрипом сустава выражая личное несогласие с приказом, опустился на колени. Впрочем, прикосновение к стволу «Брена» несколько успокоило старшину. В конце концов, не каждый день выпадает на офицеров поохотиться.

Гай бросился в свою комнату и стал перетряхивать вражеские вещички. Обнаружил, что один враг вместо табельного револьвера носит «люгер»[44]. Гай разрядил все оружие. Больше ничего подозрительного не нашлось – все вещи были сугубо английские, в том числе безупречно составленный наряд на перевозку. Гай попытал счастья с телефоном. На сей раз ответил Сарум-Смит.

– Мне нужно поговорить с командиром.

– Он в штабе бригады, на совещании.

– Тогда с замом или с начштаба.

– Их нет. Здесь только мы с интендантом.

– Можешь передать сообщение для командира прямо в штаб бригады?

– Не думаю. Это очень важно?

– Очень. Записывай.

– Сейчас, только карандаш возьму.

После продолжительной паузы в трубке раздался Эпторпов голос:

– Алло, старина, что стряслось?

– Эпторп, слезь с линии. Я Сарум-Смиту сообщение диктую.

– Сарум-Смит пошел искать лезвие, чтоб заточить карандаш.

– Может, ты тогда запишешь? Итак: «От комроты 4 бат 2 тире штаб бригады».

– По-моему, это не по форме.

– Сейчас не до формы. Скажи командиру, у меня тут двое утверждают, что прибыли из Лоумширского полка. У них якобы приказ занять наши позиции. Надо выяснить, кто они такие.

– Старина, да тут настоящим делом попахивает. Выезжаю немедленно.

– Ни в коем случае. Просто передай мое сообщение командиру.

– На мотоцикле я через двадцать минут буду у тебя.

– Эпторп, пожалуйста, передай сообщение, и все.

Эпторп, обиженным тоном:

– Ну, раз я тебе не нужен, тогда сам и выкручивайся. По-моему, в одиночку тебе не справиться.

– У меня сто человек солдат. Передай сообщение.

Эпторп, крайне обиженным тоном:

– Вон идет Сарум-Смит. Передавать сообщения – это его обязанность. А я, чтоб ты знал, сейчас очень занят вопросами конфиденциального характера.

Сарум-Смит наконец записал сообщение.

– Ничего не пропустил?

– Все точно, дядя. Постой, что-то мне помнится по твоему вопросу. Есть же приказ! Поступил перед самым отъездом начштаба. Начштаба велел всем передать, да у меня руки не дошли. Секунду, дядя. Куда же он подевался? Ага, вот. Слушай: Второму батальону уступить позиции пятому Лоумширскому полку и незамедлительно собраться в Брук-парке со всем оборудованием и боеприпасами. Брук-парк, дядя, – это куда мы с поезда высадились. Извини, что сразу не сообщил.

– Тьфу.

– А что с твоим сообщением – передавать?

– Нет.

– Много шуму из ничего, верно, дядя?

Гай повесил трубку и в ту же самую секунду увидел купальщиков. Они возвращались под прикрытием «Брена». Сказали, что отлично поплавали. Потом они пообедали с Гаем, подремали, снова искупались и отбыли в расположение своей части. Удивятся, наверно, думал Гай, когда обнаружат, что пистолеты разряжены. И никогда не узнают, что в первый сияющий день «летнего отпуска» были на волосок от смерти, совсем как в Дюнкерке. Невинная шалость в воде – и обоих прошила бы пулеметная очередь.

* * *

Снова поезд, перестук, простои, бездействие.

Бригаду собрали в Брук-парке. Разбили палаточный лагерь. Теперь у Военного министерства появилась новая идея фикс – «рассредоточение». Палатки нынче ставили не рядами, как в Пенкирке, отчего лагерь был точно с викторианской цветной гравюры, а в художественном беспорядке – под одиночными дубами или сомнительным прикрытием живых изгородей. На протаптывание новых тропинок наложили табу. Выделили специальный караул, в обязанности которого вменялось гонять всех, кто приближался к палатке штаба по газону. Приближаться разрешалось только по аллеям, по возможности держась в тени.

Тайна Эпторповых «вопросов конфиденциального характера» скоро открылась. Эпторп помогал интенданту с распределением партии тропической военной формы, что свалилась на бригаду как снег на голову. Первые два дня алебардщики занимались строевой подготовкой поротно. Всем выдали тропические шлемы и форму цвета хаки не по размеру. Вид у большинства был нелепейший. Потом тропическую форму изъяли. Дальнейшая ее судьба замалчивалась. Что, впрочем, никого не удивляло. В последние месяцы алебардщиков так часто, так внезапно и так бессмысленно передислоцировали, так разнообразно оснащали, лишали и снова оснащали таким количеством предметов военного снаряжения, что о будущем гадали теперь единственно с целью поупражняться в остроумии.

– Не иначе, зашлют отвоевывать Сомалиленд (только что поспешно оставленный)[45], – предположил де Суза.

– Ничего смешного, – возразил Брент. – Тропическая форма – это часть обязательного снаряжения алебардщика.

Выдача тропической формы поставила точку в давнем процессе, который де Суза называл «Умаление Леопарда».

Во время обороны Корнуоллского побережья алебардщики из второго батальона почти не общались. Теперь, когда они были снова вместе, Гай заметил в Леонарде прискорбные перемены. Миссис Леонард с младенцем окопалась в непосредственной близости от мужа и стала играть на его чувстве долга, пока досадно раздвоенном. Бомбежки усиливались. Уже никто не сомневался, что вторжение произойдет не позднее середины сентября. Миссис Леонард хотела, чтобы муж постоянно был при ней. Когда Леонардову роту перебросили с побережья, миссис Леонард поспешила следом и крепко засела в деревенской гостинице.

Она пригласила Гая на ужин и в красках поведала о своем затруднительном положении.

– Вам-то что, – чуть не плакала миссис Леонард. – Вы старый холостяк. Вы и в Индии отлично устроитесь. У вас там будут слуги из местных, фрукты всякие. А вот что со мной станется, хотела бы я знать.

– Вряд ли нас отправят в Индию, – заметил Гай.

– Зачем тогда Джиму выдали эту пробковую панамку? – парировала миссис Леонард. – Их же в Индии носят, разве нет? Только не говорите, что и панамку, и дурацкие шорты шестого размера Джим будет носить зимой в Англии.

– Тропическая форма – часть обычного снаряжения алебардщика, – повторил за Брентом Гай.

– Вы сами-то в это верите?

– Нет, – сознался Гай. – Если честно, нет.

– Вот! А я о чем! – восторжествовала миссис Леонард.

– Дэйзи пока не осознала, что жены военных сталкиваются с такими вещами на каждом шагу, – произнес Леонард фразу, многократным повторением доведенную до автоматизма.

– А я не за военного замуж выходила, – вскинулась миссис Леонард. – Знай я, что тебя понесет в армию, я бы за парня из ВВС вышла. У них жены не кочуют с места на место, и вообще, войну именно они выиграют. Так по радио говорят. Обо мне не думаешь, хоть о ребенке подумай.

– Миссис Леонард, когда противник вторгнется на территорию Англии, Джим вряд ли сможет употребить свои силы только на защиту вашего ребенка.

– Ничего, уж я прослежу, чтоб он поблизости был. Во всяком случае, пусть не рассчитывает в теплом море плавать, под пальмами нежиться да на гавайской гитаре упражняться.

– Миссис Леонард, если нас отправят за границу, обязанности Джима будут совсем иного рода.

– Я у вас помощи прошу, а вы умничаете. Вы же с начальством знакомство водите, связи имеете.

– Миссис Леонард, не у вас одной маленький ребенок.

– Меня другие не интересуют.

– Дэйзи, ты сама не понимаешь, что говоришь. Дядя, объясни хоть ты ей.

– Ведь все равно всех за границу не зашлют. Вот пусть Джима и оставят.

– Пожалуй, вы могли бы просить о переводе Джима в казарменный городок алебардщиков, – выдавил Гай. – Наверняка многие охотно поменяются с ним местами.

– Еще бы, – процедила миссис Леонард. – По-моему, это просто эвакуация, ничего больше. Нет, ну правда: в стране война, а наши герои за тысячи миль прохлаждаются. Тут им и прислуга, и бренди с утра пораньше: «Моя принести сахибу выпить». Фу!

Да, невеселый был ужин. По дороге в лагерь Леонард поделился:

– Дядя, сил уже никаких нет. Сам видишь, в каком состоянии Дэйзи, – разве можно ее оставить? А правда, что у некоторых женщин после родов рассудок мутится?

– Бывает.

– Я так и думал, что у Дэйзи это из-за малыша.

Вскоре, как уже было сказано, тропические шлемы унесли на склад, и, пока не спала жара, алебардщики со всех возможных направлений атаковали местный паб.

Несколько дней спустя к Гаю подошел мрачный Леонард.

– Был нынче утром у подполковника.

– Ну?

– Насчет того разговора с Дэйзи.

– Ну?

– То-то подполковник хохотал.

– Он вообще человек веселый.

– Отправлю, говорит, вашу просьбу в центр формирования и подготовки. Наверно, говорит, не сразу ответят, но попробовать стоит.

– Надеюсь, теперь твоя жена успокоится.

– Дядя, по-твоему, я веду себя как последний трус?

– Это не мое дело.

– Нет, ты именно так думаешь. Да и я тоже.

Впрочем, Леонард не успел в должной мере устыдиться своего поступка. В тот же вечер поступило предварительное распоряжение о погрузке на суда, и в этой связи алебардщикам предоставили сорокавосьмичасовой отпуск.

4

Гай поехал в Мэтчет. В школе еще не кончились каникулы. Отец сидел над «Латинской прозой» Норта и Хилларда и бледно-голубым томиком Ксенофонта – готовился к предстоящему семестру.

– За каждым словом в словарь лазаю, – с просветленною улыбкой признался мистер Краучбек. – А ведь эти маленькие проказники будут меня постоянно подлавливать. Они и в прошлом семестре подлавливали, правда, границ дозволенного не переступали.

Гай вернулся днем раньше, чтобы за всем проследить перед отправкой. Смеркалось. В пустом лагере Гай наткнулся на бригадира.

– Краучбек, вы, что ли? – прищурился бригадир. – Вам до сих пор капитана не дали, так я понимаю?

– Никак нет, сэр, не дали.

– Зато дали роту.

Они пошли рядом.

– Рота – это же просто мечта, – продолжал бригадир. – Нет ничего лучше, чем вести роту в бой. На втором месте – возможность самому тактику разрабатывать. Остальное – бумажки да телефон. – В густой древесной тени и сумерках бригадир был едва различим. – Нам, к сожалению, опять повоевать не придется. Нельзя мне этого говорить, ну да я все-таки скажу. Нас отправляют в Дакар[46]. Я об этой дыре узнал из разведдонесений – все как одно под грифом «Совершенно секретно», и все про продажную политику. Так вот, Дакар – французский город в Западной Африке. Небось одни бульвары да бордели, если я что-нибудь во французских колониальных городах понимаю. Мы в соединении поддержки. Что еще хуже – мы должны поддерживать бригаду поддержки. Первыми выступают морпехи, будь они неладны. Каков планчик, а? Лягушатникам за него наше большое человеческое спасибо. Думают, на ха-ха пройдут. Ну да ладно, мы заодно потренируемся. Устроим репетицию в костюмах. Извините, Краучбек, что я раскололся. За это могут под трибунал. А я староват для трибунала, так что вы уж меня не выдавайте.

Бригадир круто развернулся и исчез в зарослях.

На следующий день пришел приказ садиться на поезд для отправки в Ливерпуль. Леонард остался в тыловой походной заставе ждать нового назначения. Кроме Гая и подполковника, причин никто не знал. Многие полагали, что Леонард тяжко болен – в последнее время на него жалко было смотреть.

Нечто подобное произошло в полку капитана Труслава. Некий Конгрив, любитель ярких галстуков и игры в поло, подал в отставку, едва пришел приказ отбыть за границу. В столовой полковник объявил: «Джентльмены, пусть никто из вас в моем присутствии никогда не произносит имени капитана Конгрива». Невеста вернула Конгриву кольцо. Все, от полковника до мальчика-барабанщика, чувствовали себя замаранными; не один подвиг, свершенный позднее, был вдохновлен желанием восстановить поруганную честь полка. (Конгрив появился вновь не ранее чем в предпоследней главе, тщательно замаскированный под купца-афганца, с ключами от патанской крепости, где сам Труслав ожидал жестокой, мучительной казни.) Гай, однако, вовсе не стыдился Леонардова отступничества. Наоборот, в его понимании это они, остальные алебардщики, предали, бросили Леонарда (поезд двигался рывками, остановки казались длиннее прогонов). Пункт их назначения был отнюдь не Гонолулу-Алжир-Кветта – собирательный образ британской военной базы, стараниями кинематографа запечатленный в головке миссис Леонард, – нет, алебардщикам предстояло обосноваться в теплом, колоритном, благоустроенном городе, вдали от бомб, газовых атак, голода и оккупации; вдали от позабытого солнцем концлагеря, в который внезапно превратилась Европа.

* * *

В Ливерпуле неразбериха, впрочем, как и везде. И на пристани, и на судах затемнение. Бомбы чуть не на голову падают. Ведающие погрузкой штабные выверяют списки при помощи карманных фонариков. Гаевой роте приказано садиться на корабль, потом выгружаться, потом ждать целый час на пристани. Сирена провыла отбой воздушной тревоги, кое-где зажглись фонари. Штабные материализовались из бомбоубежища и продолжили выполнять свои обязанности. Только на рассвете измученные люди погрузились на судно и нашли отведенные им помещения. Гай проследил, пока все улягутся спать, и пошел к себе в каюту.

Каюта оказалась в отделении первого класса, еще не переоборудованном с мирных времен, когда здесь расслаблялись богатые туристы. Судно было зафрахтовано, команда тоже осталась довоенная. Стюарды-гоанцы в свежих красно-белых ливреях уже готовились к новому дню – передвигались бесшумно, расставляли пепельницы в гостиных, поднимали шторы. Бедняги пребывали в счастливом неведении – никто не потрудился сообщить им о подводных лодках и торпедах.

Впрочем, нет, не все было тихо-мирно. Из Гаевой каюты и обратно в коридор, словно пара танцоров, перемещались алебардщик Гласс и гоанец весьма примечательной наружности – худощавый и с великолепными белоснежными усами – последние доминировали на мокром от слез коричневом лице.

– Поймал этого черномазого с поличным, сэр. Тащил ваш вещмешок, сэр.

– Сэр, я здесь стюардом работаю. Я этого сердитого солдата первый раз вижу. Помогите, сэр!

– Гласс, отстань от него. Этот человек выполняет свои обязанности. А теперь уходите оба. Мне надо поспать.

– А туземец, значит, так и будет возле вашей каюты ошиваться, да, сэр?

– Сэр, я не туземец. Я португальский подданный и католик. У меня мама католичка, папа католик. У меня шестеро детей, и все крещеные, сэр.

И гоанец извлек из-под крахмальной рубашки золотой медальон, за долгие годы корабельной качки изрядно потертый о смуглую безволосую грудь.

Гай неожиданно проникся к этому человеку. Вот истинный брат его. Гаю захотелось достать свой медальон, с изображением Девы Марии Лурдской, Джарвисову память. Человек более достойный, чем Гай, пожалуй, так бы и сделал; он бодро скомандовал бы «Отставить!», чем вызвал бы искренний смех сердитого алебардщика – и помирил врагов.

Гай же ограничился тем, что нащупал в кармане две полукроны и протянул гоанцу со словами:

– Надеюсь, это поможет уладить дело.

– Поможет, сэр, очень поможет. Благодарю вас, сэр.

И гоанец как попался Гаю на пути, так с этого пути и сошел – не братом во Христе, обретшим защиту в лице сильного, но лакеем, получившим неожиданно щедрые чаевые.

Глассу Гай сказал:

– Услышу, что ты рукоприкладством занимаешься, – на гауптвахту отправлю.

– Эх, сэр, – протянул Гласс и посмотрел на Гая как на Конгрива-отступника.

В то утро солдатам разрешили поспать подольше. В одиннадцать Гай вывел свою роту на палубу – на построение. Завтрак, непривычно обильный и разнообразный (пассажиров третьего класса здесь всегда так кормили), весьма способствовал рассеянию недовольства, вызванного ночной неразберихой. Солдаты были настроены благодушно. Гай передал их взводным. Пусть проверят запасы и снаряжение, а Гай пойдет узнает, как устроились остальные алебардщики. Выяснилось, что второму батальону повезло – прочих разместили на соседнем судне, очень скученно. Второй батальон получил судно практически в полное свое распоряжение. Сюда же определили штаб бригады и целый коктейль из лиц, к алебардщикам отношения не имеющих, – офицеров связи войск Свободной Франции, морпехов, береговой команды военно-морских сил, военных священников, специалистов по тропической гигиене и прочих. Крохотную курительную комнату снабдили табличкой «ГРУППА ОПЕРАТИВНОГО ПЛАНИРОВАНИЯ. ВСЕМ ЧИНАМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН».

На рейде стоял огромный неуклюжий авианосец с корпусом неопределенного цвета. Контакты с берегом запрещались. На сходнях дежурил караул, на пристани – военная полиция. Впрочем, цель экспедиции недолго оставалась тайной – в полдень на пристани нарисовался летчик. Он помахивал пакетом с надписью «Совершенно секретно. Только для офицерского состава» – помахивал весьма легкомысленно, ибо уронил, не дойдя до катера. Упаковка порвалась, бриз подхватил и распространил несколько тысяч сине-бело-красных листовок, каждая с шапкой: «ФРАНЦУЗЫ ДАКАРА! ПРИСОЕДИНЯЙТЕСЬ К НАМ, ЧТОБЫ ОСВОБОДИТЬ ФРАНЦИЮ! Генерал де Голль».

Никто, кроме одного из капелланов, в военной жизни новичка, не заподозрил за этими приготовлениями серьезных последствий. В минувшие недели алебардщиков слишком часто срывали с места, вдохновляли и разочаровывали. Они привыкли, что за приказом неминуемо грядет если не прямая отмена, то уж неувязка – в обязательном порядке, и в этом плане стали почти философами. К примеру, увольнительные на берег – то можно, то нельзя; или перлюстрация писем – то введут, то отменят. А само судно – снялись было с якоря, да вокруг него цепь обмоталась – вернулись к пристани. Опять же, снаряжение то выгружаем на пристань, то по новой загружаем – тактикой называется. И вдруг действительно отплыли. На посошок успели прочесть в газете, что бомбят вовсю. Де Суза окрестил судно Ковчегом.

Казалось, их вот-вот завернут, однако нет, они углублялись в Атлантический океан, пока не достигли места встречи. На волнах свинцового цвета покачивались суда всех габаритов и назначений, от доблестного «Бархэма» до миниатюрной «Белгравии», доставлявшей в дакарский гарнизон шампанское, соль для ванн и прочие предметы первой необходимости. Все соединение взяло курс на юг. Эсминцы носились кругами, словно терьеры; изредка пролетал дружественный самолет. «Белгравия» барахталась в самом хвосте великолепной процессии.

Дважды в день алебардщики в учебных целях занимали места согласно боевому расписанию. Ходили в спасательных жилетах. Настроение, впрочем, навевалось не этими обстоятельствами, а спокойным морем, вышколенными стюардами-гоанцами, их мелодичными гонгами да ковровыми дорожками в коридорах. Иными словами, о войне успешно позабыли – когда в паре миль от «Белгравии» был торпедирован крейсер «Фиджи», а прочие суда стали сбрасывать глубинные бомбы, алебардщиками инцидент был воспринят как досадная помеха воскресному послеобеденному отдыху.

Данн со своими связистами снова оказался на борту, в составе штаба бригады, но Эпторп на их появление никак не реагировал, а возможно, и не знал о нем, ибо проводил дни в беседах со специалистом по тропической медицине. Солдаты занимались физической подготовкой, боксировали, слушали лекции о Дакаре, генерале де Голле, малярии и опасностях, которые сулят связи с туземками. Днем околачивались где-нибудь на баке, по вечерам внимали капелланам.

Один только бригадир Ричи-Хук был глубоко несчастен. Бригаде его уготовили второстепенную, если не сказать условную, роль. Считалось, что силы Свободной Франции город встретит чуть ли не с оркестром. Противодействия ожидали только со стороны линкора «Ришелье» – но с ним предстояло разбираться морпехам и подразделению с ничего не говорившим Ричи-Хуку названием «коммандос». Этак алебардщики, чего доброго, вовсе на берег не высадятся, а если и высадятся, им светит только «зачистка» да замена морпехов в карауле. А когда же повергать, разить и крушить? С горя бригадир поругался с капитаном и был отлучен от капитанского мостика. Он бродил по палубам один, с револьвером в качестве инструмента страхования, хорошо себя показавшего в последнюю войну.

Вскоре жара сделалась гнетущей, в недвижном воздухе зависла зловонная дымка. Запах был странный; многие считали, это несет продажной политикой. Прошел слух, что здесь-то, на неразличимом пока побережье, им и высаживаться. Поговаривали также, что силы Свободной Франции ведут переговоры со своими покоренными соотечественниками. Из тумана доносились звуки сражений. Суда прикрытия отошли от берега на безопасное расстояние и стали сближаться. Между ними шныряли катера. На флагманском судне состоялось совещание, с которого Ричи-Хук вернулся ухмыляясь. Он сообщил батальону, что десантирование с боем запланировано на завтра, и отправился передавать радостную весть по остальным батальонам. Всех снабдили картами местности. Офицеры ночь напролет изучали прибрежные полосы, границы, вторые и третьи волны атаки. Ночью суда не бездействовали – на рассвете из испарений всплыл серый африканский берег. Батальон ждал в боевой готовности, обремененный амуницией и НЗ. Прошел час, потом другой. С берега палили напропалую; прозвучало страшное «в „Бархэме“ пробоина». Из тумана вынырнул истребитель сил Покоренной Франции, сбросил бомбу рядом с «Белгравией» и был таков. Бригадир, успевший помириться с капитаном, волновался на капитанском мостике. Наконец прикрытие покинуло зону обстрела, и на закате было созвано второе совещание. После которого Ричи-Хук, серый от гнева, собрал своих офицеров.

– Джентльмены, все кончено. Нам остается только ждать подтверждения приказа о возвращении. От Военного кабинета. Мне очень жаль. Сообщите солдатам и постарайтесь поднять их боевой дух.

В последнем распоряжении вряд ли был смысл. «Белгравию» и так охватило возбуждение, радостное и необъяснимое. По поводу приказа о возвращении каждый выражал несколько больше энтузиазма, чем по поводу приказа о десантировании с боем. Солдаты бурно приветствовали решение Военного кабинета; некоторые даже прошлись колесом.

Сразу после ужина Гая вызвали в комнату с табличкой «Всем чинам вход воспрещен».

Там обнаружились бригадир, капитан и подполковник Тиккеридж. Вид у всех был чрезвычайно довольный и даже проказливый.

– Мы тут решили немножко пошалить, разумеется, неофициально, – начал бригадир. – Вы с нами?

Вопрос был настолько неожиданный, что Гай сразу ляпнул «Да, сэр», а ведь мог бы и задуматься.

– Мы бросили жребий. Ваша рота победила. Найдется у вас дюжина молодцов? Пойдете в разведку.

– Так точно, сэр, найдется.

– Еще нужен надежный офицер.

– Разрешите мне самому, сэр! – обратился Гай к подполковнику Тиккериджу.

Вполне в стиле капитана Труслава.

– Разрешаю. Теперь идите. Люди должны быть готовы через час. Скажите им, они требуются в добавочный караул. И возвращайтесь – вам дадут карту и дальнейшие указания.

К возвращению Гая улыбки стали еще шире.

– Я тут поспорил с командующим оперативным соединением, – поделился Ричи-Хук. – Имеются расхождения в данных военно-морской и армейской разведки относительно участка высадки А. Нашли его на карте?

– Нашел, сэр.

– В окончательном плане операции участок А вообще игнорируется. Какой-то болван доложил, что участок А обнесен колючей проволокой и практически неприступен. Я же уверен: никакой проволоки там нет. Не хочу сейчас объяснять причины своей уверенности. Сами понимаете – если мы высадимся на участке А, мы по лягушатникам с тыла ударим. Они фотографий наделали, и какой-то дефект съемки называют колючей проволокой. Совсем с ума посходили. А командующий еще язвит: дескать, один глаз со стереоскопом хорошо, а два без стереоскопа – лучше. Хам. Короче, теперь это дело принципа. Операция отменена, нас выставили идиотами, но с этой штабной крысой я поквитаюсь. В общем, десантируйтесь и на месте все разузнайте.

– Есть, сэр.

– Рад, что цель операции вам ясна. Если увидите колючую проволоку или вызовете огонь, немедленно возвращайтесь. На этом вопрос будет закрыт. Если же проволоки нет – а ее наверняка нет, – прихватите что-нибудь экзотическое, ну, я не знаю, кокосовый орех, к примеру. Я пошлю его командующему соединением. Ох и подозрительный тип. То-то у него физиономия вытянется при виде сувенирчика. Мы не сможем воспользоваться десантным судном, но наш друг капитан показал себя человеком азартным – он дает нам катер. Ладно, мне спать пора. Утром с удовольствием ваш рапорт выслушаю. Тактику согласуете с командиром батальона.

Засим Ричи-Хук откланялся. Капитан объяснил, где искать катер и выходной портик.

– Еще вопросы есть? – осведомился подполковник Тиккеридж.

– Нет, сэр, – отвечал Гай. – Вроде все ясно.

5

Два часа спустя разведгруппа Гая стояла возле выходного портика. Солдаты были в ботинках на резиновом ходу, шортах и рубахах навыпуск; никаких головных уборов, никаких противогазов; оружие на поясных ремнях. Каждый, кроме двоих, оснащенных «Бреном» (предполагалось, что они окопаются в первом же подходящем месте и будут прикрывать своих), имел две ручные гранаты и винтовку. Каждый располосовал себе щеки черной краской. Гай, тщательно подбирая слова, инструктировал. Сержант садится в катер первым, сходит последним; Гай ступит на вражеский берег первым, солдаты – следом, половина – по левую руку, половина – по правую. У Гая будет фонарик, заклеенный красной бумагой, для указания направления следования. Если колючая проволока действительно существует, она будет натянута выше уровня прилива. Они продвинутся вглубь материка ровно настолько, чтобы убедиться в наличии – или отсутствии – проволочного заграждения. Первый, кто наткнется на проволоку, по цепочке передает информацию Гаю. Необходимо также определить протяженность заграждения. Один короткий свисток означает немедленное возвращение на катер… и так далее.

– Помните, – подытожил Гай, – мы – разведчики. Мы не ставим себе цель захватить Африканский континент. Огонь открываем, только если понадобится прикрыть отход.

Послышался скрип лебедки. Алебардщики поняли: это для них спускают катер.

– Там, снаружи, трап из железных скоб. До воды около шести футов. Прежде чем начать спускаться, убедитесь, что ваш товарищ успел сесть в катер. Понятно?

Все огни в трюме погасли. Матрос открыл портик. В кромешной тьме обозначился чуть более светлый прямоугольник, йодисто, чуть тошнотворно дохнуло море.

– Эй, на катере! Готовы?

– Да, сэр.

– Вперед, сержант.

Один за другим выбирались алебардщики из трюма – казалось, они ступают в пустоту и ночь поглощает их. Гай спустился последним и занял место на корме. Было тесно, не пошевелиться лишний раз. Классика жанра: тьма, неизвестность, гипертрофированное чувство локтя. Локтей, если уж на то пошло. С грохотом захлопнулся портик. Кто-то спросил: «Как насчет „Яблочка“?» Это он намекает, что яблоку негде упасть, подумал Гай. Катер отвалил от борта. Шум мотора в ночи прозвучал канонадой. Катер, несильно покачиваясь, направился к участку А.

Плыли примерно час – участок А располагался севернее города. Взятие его обеспечило бы более эффективное десантирование на участки, находящиеся южнее. Вонь двигателя, тропическая ночь, потные, прижатые друг к другу тела, беспорядочный плеск волн о борта… Наконец матрос у штурвала сказал:

– Подходим, сэр, – и сбавил обороты.

Перед алебардщиками внезапно открылась четкая береговая линия. Зоркие матросы быстро нашли подходящую бухточку. Мотор заглушили. По инерции катер в полной тишине прошел еще несколько футов и ткнулся в песчаное дно. Гай вцепился в планшир и спрыгнул за борт. Вода, неприятно теплая, была ему по грудь. Преодолевая сопротивление воды, Гай пошел вперед. Дно поднималось, и довольно круто. Вода стала по пояс, потом по колено. Наконец Гай выбрался на сушу. Гаевы ощущения не поддавались никакому описанию – он и не предполагал, что первые шаги по вражеской земле пьянят не хуже шампанского. Гай взмахнул фонариком и услышал плеск. Катер чуть подался от берега, и последним алебардщикам вместе с сержантом пришлось проплыть несколько футов, прежде чем они смогли встать на ноги. По обе стороны от Гая возникали призрачные фигуры – и рассеивались. Гай дважды взмахнул фонариком – сигнал «Вперед». Двое алебардщиков с «Бреном» заняли позицию на фланге – об их перемещениях Гай догадывался по звукам. Десант устремился вверх по склону. Сначала под ногами был плотный мокрый песок полосы прибоя, затем песок сухой и рыхлый, затем высокая жесткая трава. Алебардщики практически не производили шума. Пальмы выросли впереди внезапно, будто тоже десантировались. Гай чуть не споткнулся о кокосовый орех. Поднял его и вручил алебардщику Глассу, все время державшемуся слева.

– Быстро отнеси это на катер и жди там, – шепотом велел Гай.

Алебардщик Гласс с самого начала операции проявлял признаки уважения и непривычного Гаю усердия.

– Сэр, почему я? Зачем вам этот дурацкий орех? Я не хочу в катере отсиживаться!

– Разговорчики. Живо на катер!

Гай вдруг осознал: ему совершенно безразлично, в какую сторону теперь изменится Глассово о нем мнение.

Сразу после кокоса Гай заметил колючую проволоку, кое-как закрепленную между пальм, и три раза махнул фонариком, что означало: «Осторожно. Берегитесь проволоки».