Потапчук сочувственно поцокал языком.

— Тц-тц-тц, как мне тебя жалко! Давай-ка покороче. Ведь была же, наверное, причина, по которой ты решил здесь задержаться.

Глеб поморщился, пытаясь разобрать надпись на сигарете, потушил окурок о подошву и бросил его в урну.

— Трава, — с отвращением сказал он. — Сплошной самообман, вот что такое эти ваши легкие сигареты. А причина была. Понимаете, этот сель… В общем, ваши аналитики были правы.

Потапчук вздохнул.

— Я так и думал. Черт! И угораздило же меня с тобой поделиться! Забудь ты, Христа ради, о том разговоре! Если нужно, этим займутся без тебя. Приедет правительственная комиссия…

— Когда? — быстро перебил его Глеб.

Федор Филиппович повернул голову и нахмурился. Сиверов смотрел прямо на него. Глаза прятались за темными стеклами очков, но выражение лица Слепого очень не понравилось генералу — было в нем какое-то непривычное упрямство.

— С кем вы еще разговаривали?

— Кажется, завтра. Самое позднее, послезавтра.

— Абсолютно ни с кем. Во всяком случае, о делах — ни слова. Я хочу, чтобы вы выяснили, кто такая эта Клер Манверс и откуда она узнала про Хорс-Шу.

— Это будет стоить тысячу долларов и тридцать долларов в день на расходы.

— Это официальная информация?

— Валяйте, Донахью.

— Ну в газетах ее еще не было, если ты это имеешь в виду. Но лица, которых это напрямую касается, разумеется, уже в курсе.

10

Средневековые астрологи, наблюдая расположение звезд в самодельные телескопы, не думали о том, что их потомки через несколько сот лет будут аккуратно платить членские взносы в профсоюз прорицателей. Древние авгуры, угадывая будущее по птичьим внутренностям, видели в смещенной печени все, что угодно, но только не роскошные кабинеты ясновидящих во всех столицах западного мира.

— Отлично, — сказал Глеб. — Значит, пора ковать железо.

Но прогресс остается прогрессом, если даже он не был вовремя предсказан недальновидной гадалкой, и сейчас семьдесят пять тысяч современных американских прорицателей, астрологов, ясновидящих, предсказателей и гадалок совсем не похожи на своих древних неорганизованных коллег. Не то, впрочем, чтобы изменился характер и технология их работы. Они по-прежнему украшают свои кабинеты скелетами крокодилов и любят держать на рабочих столах волшебные хрустальные шары. Они все так же обещают родившимся под знаком Скорпиона коммерческий успех в феврале и предостерегают от поспешных решений в первой неделе мая.

— Постой-ка, — твердо произнес Потапчук. — Давай договоримся: никакого железа ты ковать не будешь. Во всяком случае, без моего ведома. Я должен хотя бы знать, что происходит и что ты затеваешь. С меня голову снимут, это ты можешь понять?

Но теперь они объединены в мощную организацию и готовы лишить американское общество своих советов, если только астрологическое руководство даст команду забастовать. Но поводов для забастовок земные обстоятельства им не дают, а к звездам для получения советов для самих себя астрологи, как правило, не обращаются, разве что к звездам юридического мира.

Слепой, казалось, о чем-то задумался.

Да и для чего беспокоить звезды по своим личным делам, если современная цивилизация с каждым годом приводит в кабинеты прорицателей все больше и больше посетителей — от несчастных влюбленных и биржевых спекулянтов до сенаторов и генералов. Безработица может достигать пяти миллионов человек, но у предсказателей наблюдается острая нехватка квалифицированных кадров, и каждый, кто хочет посвятить свою жизнь ответам на вопросы: «Покупать или не покупать акции „Проктер энд Гэмбл“?» или: «Когда начнется спад?» — найдет себе работу.

— Понятно, — сказал он после долгой паузы. — Значит, высшее духовенство выступило на защиту священной коровы.

Дэвид Росс открыл пухлый телефонный справочник и, полистав желтые страницы с полминуты, легко нашел адрес мистера Абдурахмана Али Сулеймана, президента Ассоциации прорицателей.

Он уже не первый день напряженно думал над тем, как заработать деньги. Он знал, что мог бы загребать кучи долларов, пойди он в любую крупную компанию и докажи там свои необыкновенные способности. Он мог бы служить им живым детектором лжи, проверяя служащих на предмет обнаружения предосудительных, с точки зрения совета директоров, мыслей, мог бы быть мощным инструментом экономического шпионажа. Но он знал, что стоит им поверить в его дар, как жизнь его не застраховала бы ни одна компания, даже гигант вроде «Мьючуэл иншуранс». Слишком бы был неприятен для некоторых человек, знающий их мысли.

— Не надо иронизировать, — сказал Потапчук. — Ну, допустим, выступило. Сам посуди, могло ли быть иначе? МЧС, пожалуй, единственная на сегодняшний день структура, которая пользуется у рядовых обывателей авторитетом и уважением. Должно же быть в государстве хоть что-то, вызывающее уважение у собственных граждан!

Он мог бы пойти в Федеральное бюро расследований, и уж, будьте спокойны, он пробился бы к самому шефу в Вашингтоне. Но и там нечаянная пуля вскоре задела бы его, смертельная доза синильной кислоты случайно оказалась бы в его желудке, или на его автомобиль случайно наехал бы на полном ходу двадцатитонный грузовик. Люди не любят тех, кто знает их мысли; и если нельзя спрятать свои мысли, то можно раз и навсегда спрятать того, кто их знает.

Вот почему в конце концов Дэвид оказался перед элегантной секретаршей мистера Абдурахмана Али Сулеймана. Она заученно растянула отполированные губы в улыбке и сказала:

— Это порочная логика, — непримиримо возразил Сиверов. — Я же не предлагаю выступить в прессе с громкими разоблачениями. Наоборот, я предлагаю потихонечку сделать так, чтобы МЧС не только вызывало уважение, но и было этого уважения достойно. Дурную траву с поля вон — молча, без шума и пыли… А? А не то этот умник, который там засел, окончательно зарвется, и рано или поздно какой-нибудь борзописец раструбит о его подвигах по всему миру. Где оно тогда будет, это ваше уважение, что от него останется?

Федор Филиппович незаметно для себя закурил новую сигарету.

— Простите, мистер Сулейман сегодня не принимает. Он погружен в созерцание будущего. Если бы вы заранее позвонили, вам не пришлось бы напрасно приезжать, Очень жаль, но ничем не могу вам помочь.

— Не знаю, — задумчиво сказал он. — В общем-то, ты, наверное, прав. Но у нашего начальства на этот счет иное мнение.

— Видите ли, я не ищу у него совета, мне нужно просто поговорить с ним.

— У вашего начальства, — поправил Глеб. — Я человек штатский, и мнение вашего начальства меня интересует лишь постольку… Словом, совсем не интересует. И ваша голова тут ни при чем. Гарантирую, что вы останетесь в стороне.

Потапчук сердито закряхтел.

— Очень жаль, но ничем не могу помочь вам. — «Господи, почему так жмет правая туфля? — подумала она. — Левая не жмет, а правая жмет. В магазине как будто не жала, а сейчас жмет. Шестнадцать долларов! Черт их подери!»

— Не понимаю, чего ты взъелся, — сказал он. — Откуда такое обостренное чувство справедливости? Даже если преступление имеет место, то какое тебе-то до него дело? Понимаю, что это звучит цинично, но, согласись, в одиночку мир не переделать, патронов не хватит. Чеченская война, например, под определенным углом зрения тоже выглядит как преступление, но ведь ты же по этому поводу не рвешь на себе нижнее белье!

— А вы ее растяните, — сказал Дэвид, улыбаясь.

— Не рву, — внезапно успокаиваясь и беря обычный шутливый тон, согласился Сиверов. Не имею такой возможности, потому что нижнего белья у меня в данный момент всего одна пара.

— Кого растянуть? — удивленно вскинула брови секретарша. — Кого вы хотите, чтобы я растянула?

— То-то же, — проворчал генерал. — С голой задницей ходить никому не хочется. Даже ради справедливости.

— Правую туфлю. Шестнадцать долларов на улице не валяются. Знаете, иногда это бывает. В магазине примеришь — как будто впору. Потом наденешь — жмет.

— Федор Филиппович, — все так же весело и непринужденно сказал Глеб, — а что у вас в портфеле? Зачем вы вообще сюда приехали?

Тонкие брови секретарши все поднимались и поднимались, заставляя ее маленький лоб прорезаться несколькими непривычными складками. Они казались на ее лице такими же неуместными, как на целлулоидной кукле.

— Вы, вы… — Она не могла выговорить фразы, и ее округлившиеся глаза смотрели на Дэвида с восторженным удивлением ребенка, который в первый раз в жизни увидел заводную игрушку.

Генерал невольно дотронулся рукой до своего портфеля. Портфель был увесистый, поскольку, помимо нескольких пар белья и носков, конверта с деньгами и паспорта на имя инженера Корнеева, там лежал семнадцатизарядный австрийский «глок» с двумя запасными обоймами и глушителем. Потапчук и сам толком не знал, зачем прихватил с собой «сувенир», о котором его никто не просил; просто ему показалось, что пистолет может пригодиться Слепому, и он выбрал из своей личной коллекции наиболее подходящее оружие.

Она выскочила из-за стола, забыв надеть правую туфлю, и исчезла за дверью. Через несколько минут она выскочила обратно и молча кивнула на дверь.

У президента Ассоциации прорицателей мистера Абдурахмана Али Сулеймана не было в кабинете ни одного джинна и ни одного духа. Вместо них на столе лежала раскрытая на биржевой странице «Нью-Йорк тайме». Сам президент был одет в респектабельный дакроновый костюм преуспевающего служащего, и его скептически настороженный взгляд из-под кустистых бровей быстро и ловко ощупал Дэвида.

Федор Филиппович усмехнулся.

— Добрый день, мистер…

— Дэвид Росс.

— Ладно, — сказал он, — считай, что ты меня поймал. Хотя, заметь, я мог бы в этом и не признаваться. И все-таки я бы хотел услышать хоть что-то конструктивное. Факты у тебя есть? Или ты просто решил перешлепать всех спасателей в округе на основании смутных подозрений?

— … Росс. Мисс Пибоди тут рассказывала о вас настоящие чудеса, — сказал мистер Абдурахман Али Сулейман с чисто бруклинским акцентом. Он смотрел на Дэвида с брезгливостью врача, которому часто приходится иметь дело с шарлатанами. «Фокусы… Знаем мы эти фокусы…» — думал он, и мысли его звучали ворчливо и недовольно.

Глеб без спроса выудил из его пачки сигарету, щелкнул зажигалкой, несколько раз глубоко затянулся и рассеянно бросил сигарету под ноги.

— Конечно, фокусы, и конечно, вы их знаете, мистер Сулейман, — вежливо сказал Дэвид, — но другого способа привлечь ваше внимание, мэтр, у меня, поверьте, не было.

— Трава, — повторил он. — Факты есть, Федор Филиппович. Может, пройдемся? Вы мне купите чебурек, потом сходим на пляж, искупаемся, а заодно и потолкуем.

Президент Ассоциации прорицателей смотрел на Дэвида и ничего не говорил. «Но этого же не может быть. Я-то это знаю», — думал он.

— Конечно, не может, — сказал Дэвид, — у меня просто развита способность анализировать выражение лица. Разумеется, я еще не профессионал и не могу рассчитывать сравниться с вами в даре прорицания, но я подумал: не смогу ли я найти у вас какую-нибудь работу в нашей общей области?

Потапчук встал, повесил на руку пиджак и взялся за горячую ручку портфеля. Они двинулись вниз по улице, спускавшейся прямо к морю, стараясь держаться в жидкой тени росших вдоль тротуара пыльных фруктовых деревьев. Возле продуктового киоска Глеб остановился, и Федор Филиппович, притворно ворча, купил ему хот-дог. Дальше Сиверов шел, с аппетитом жуя и обильно капая на мостовую жидким кетчупом. Генерал недовольно косился на него, но от комментариев воздерживался: судя по всему, его агент и впрямь основательно проголодался. Наблюдать за ним было даже интересно: Потапчуку никогда прежде не приходилось видеть Сиверова в таком амплуа, и он вынужден был признать, что Слепой способен одинаково непринужденно держаться как на светском рауте, так и на пыльной улице.

Мистер Сулейман вдруг решительным жестом отодвинул от себя «Нью-Йорк таймс» и сказал:

— Расскажите мне о себе. Вы же понимаете…

— Да, разумеется, сэр. Я из Аплейка. Кончил Калифорнийский университет. Журналист. Холост. В Нью-Йорк приехал всего несколько дней тому назад, специально чтобы поговорить с вами. Вас, конечно, интересуют мои способности… Видите ли, моя матушка долгое время была парализована, не могла произнести ни слова, и я как-то незаметно научился по выражению ее глаз угадывать ее мысли. Потом я без устали тренировался как только мог. Короче говоря, я бросил работу в газете и приехал к вам.

Глеб, не переставая жевать, посвятил его в подробности своих приключений. Факты в его изложении выглядели вполне однозначно: Потапчук не верил, что Слепой, в каком бы состоянии он ни находился, мог спутать взрыв тротиловой шашки с ударом грома. Рассказывая о том, как нашел на берегу ручья наполовину занесенный грязью труп Гургенидзе, Глеб был спокоен, но генерал, наконец, понял, зачем ему понадобилось по собственной инициативе лезть в это запутанное дело. Ближе к концу рассказа Федор Филиппович почти перестал слушать, целиком уйдя в решение сложного вопроса: как ему теперь быть? Запрещать Слепому вмешиваться в это дело бесполезно: оно касалось его лично, а на воинскую дисциплину, как справедливо заметил сам Глеб, ему уже очень давно было наплевать. А с другой стороны, зачем это нужно — запрещать? Ведь это же не кто-нибудь, а Слепой! Он сто раз подумает, и только потом, избавившись от последних сомнений, возьмется за оружие. А уж когда возьмется, тут и комар носа не подточит… А начальство наверняка не станет ругать генерала Потапчука за то, о чем никогда не узнает.

— Гм, будущее мы, во всяком случае, предсказываем не хуже газет, но технология примерно та же. Итак, вы обязаны своим даром матушке?

В самом деле, почему бы и нет? Почему бы кое-кому не умереть этим летом? Люди гибнут всегда — одним больше, одним меньше… Логика подлая и жестокая, но будет только справедливо, если она, наконец, обернется против того, кто так долго ею пользовался. Ведь, планируя свою операцию и спуская на спящие поселки сель, этот человек не мог не знать, что будут человеческие жертвы. Он, наверное, даже приблизительно подсчитал на калькуляторе, сколько их будет, мысленно прикинул, стоит ли игра свеч, и решил, сволочь, что стоит. Так неужели этот подонок останется безнаказанным только потому, что спрятался за авторитет МЧС?

«Врет, наверное», — подумал при этом глава прорицателей.

— Вы, очевидно, думаете: врет, наверное? — улыбнулся Дэвид.

— Хорошо, — сказал он, когда Глеб замолчал. — В целом я с тобой согласен, но учти: ты меня не видел, я тебя не знаю. Я вообще не понимаю, почему ты решил, что искать нужно именно здесь. Твой клиент наверняка сидит в Москве, где-нибудь поближе к деньгам.

— Гм, у вас есть способности. Ладно. Я деловой человек, мистер Росс, — сказал Абдурахман Али Сулейман, — и я люблю деловой разговор. У нас только что умер один прорицатель. Отличный кабинет, отличная клиентура. В прекрасном районе на Лонг-Айленде. Не менее пятидесяти долларов за визит. Наши условия таковы: вы работаете на свой страх и риск. Если клиент недоволен и вы чувствуете, что он может доставить неприятности, выкручивайтесь как хотите. С другой стороны, у нас в ассоциации есть отличные юристы, которые всегда могут помочь вам. Но лучше, повторяю, до скандала дела не доводить.

Рекомендую вам незаметно включать магнитофон и записывать беседу с каждым клиентом. Это может помочь вам в случае претензий. Удачная формулировка всегда достаточно гибка.

— Здесь его руки, — возразил Глеб. — И мне почему-то кажется, что эти руки не успели как следует замести следы. Если это так, то времени в обрез — только до приезда правительственной комиссии.

За членство в ассоциации и нашу помощь вы отчисляете двадцать процентов гонорара. Вы должны понять, у нас огромные расходы на обработку прессы и общественного мнения…

— Благодарю вас, сэр.

Федор Филиппович хотел что-то возразить, но тут их перебили. Из-за угла навстречу им вдруг вышел плотный, коренастый мужчина лет пятидесяти, вертевший в руке незажженную сигарету.

— Итак, мисс Клер, — сказал Дэвид таинственно и властно, — вы пришли к известному прорицателю Габриэлю Росси, чтобы узнать будущее. Будущее, — он сделал широкий жест рукой, — сокрыто непроницаемой завесой от взоров непосвященных, но синьор Габриэль Росси, первый прорицатель папского двора в Риме, сумеет приоткрыть за пятьдесят долларов эту завесу.

— Синьор Росси, — жалобно сказала Клер, — пятьдесят долларов — это куча денег для бедной невинной девушки. К тому же я не знаю, что увижу в будущем. Если вы мне предскажете одни долги, то это будет плохим бизнесом. Отдать пятьдесят долларов за долги…

— П-прошу прощения, — обратился он к генералу, — огонька н-не найдется?

— Мисс Клер, — надменно сказал Дэвид, — с судьбой не торгуются. Ее кротко вопрошают и ждут приговора с покорностью и смирением. Думайте о вашем самом затаенном желании, думайте напряженно и сосредоточенно, и я увижу в мерцающем мраке будущего, сбудется ли оно. Так, думайте, думайте, еще, еще… Я вижу, мисс Клер, я вижу. Ваше желание исполнится, но не сейчас, а после того, как мы вернемся из ресторана. Человек, проникающий в будущее, не может в то же время обнимать бедную невинную девушку…

Они сидели в маленьком ресторанчике, и Дэвид рассказывал Клер о первых днях работы.

Потапчук вынул из кармана брюк зажигалку и дал ему прикурить. Заика кивнул в знак благодарности и неторопливо двинулся своей дорогой, попыхивая сигаретой. Федор Филиппович остался стоять, хмуро и озабоченно глядя ему вслед.

— Понимаешь, — объяснял он ей, — люди так поражаются, когда я говорю им о том, о чем они думают, что уже не слышат никаких предсказаний, которые я, кстати, делаю достаточно обтекаемыми. Ты бы только послушала, о чем они все думают! Мне приходится выбирать самые деликатные выражения, чтобы не заставить их краснеть. И то они чувствуют себя как на иголках.

— В чем дело? — спросил Сиверов.

Сегодня у меня была одна дама, ты бы посмотрела на нее — передвижная выставка добродетелей и драгоценностей. И те и другие фальшивые. Спрашивает меня, долго ли продлится ее нынешний трудный период в жизни, а сама думает: скоро ли подохнет ее милый муженек, лежащий с инфарктом…

Я говорю ей: «Мадам, мне горестно читать в книге судеб о тех невыносимых страданиях, которые выпали на вашу долю. Но мужайтесь, избавление придет раньше, чем вы думаете». Ты знаешь, она с такой благодарностью совала мне деньги, а внутри у нее все пело: «Помрет, помрет!» Я уверен, что с радости она готова была бы тут же придушить его подушкой.

— Не знаю, — ответил генерал. — Рожа у него какая-то знакомая. Вроде, где-то я ее видел, и не один раз, а где — хоть убей, не вспомню.

Я не ханжа, но ты не представляешь, как мне хотелось вышвырнуть ее. Ты знаешь, о чем я подумал?

— Бывает, — сказал Глеб.

— О том, что я тоже придушу тебя подушкой, — сказала Клер и засмеялась так раскатисто, что заставила оглянуться людей с соседних столиков.

— Ты меня пугаешь, Клер, — сказал Дэвид. — Ты теперь начинаешь читать мои мысли.

— О, это совсем не так трудно, как я думала. Я просто выбираю самую глупую мысль, которая может прийти в голову мужчине, и попадаю прямо в цель. Ты глупец, Дэви, самый настоящий телепатический глупец.

ГЛАВА 10

Дэвид было улыбнулся, но тут же нахмурился.

— О чем ты?

Удодыч лихо затормозил на краю поросшего клочками жесткой выгоревшей травы летного поля, метрах в десяти от приземистой бетонной вышки. Укрепленный на длинном шесте полосатый матерчатый рукав безжизненно висел в неподвижном воздухе. Дело шло к вечеру, и все вокруг было окрашено в теплые золотистые тона. На поле скучала пара «кукурузников» с зачехленными кабинами и три вертолета, имевшие донельзя потрепанный вид.

— О, просто так. Я вспомнил одну женщину, которая тоже любила называть меня глупцом. Самое забавное, что вы обе скорей всего правы…

Начальник этого, с позволения сказать, аэропорта уже поджидал их. Он двинулся навстречу, морщась от поднятой колесами «лендровера» пыли. Это был неказистый мужичонка — низкорослый, худой, чернявый, как жук, с жесткими черными усами под острым, как воробьиный клюв, носом, одетый в синие форменные брюки и растянутую нательную майку. Под майкой на впалой груди курчавились густые черные волосы, на голове криво сидела выцветшая аэрофлотовская фуражка, а из-под мятых форменных брюк стыдливо выглядывали клетчатые домашние шлепанцы. Левый шлепанец просил каши.

11

— Машина готова? — обменявшись с ним коротким рукопожатием, отрывисто спросил Становой.

Юджин Донахью сидел в «боинге» и смотрел в иллюминатор. Облака внизу, освещенные солнцем, казались розовой ватой, из которой какой-то шальной мальчишка пытался соорудить горы, долины, ущелья.

— Готова, — сказал начальник аэродрома и указал на стоявший с краю вертолет. — Может, все-таки возьмете пилота? Как-никак горы…

Но старший партнер фирмы «Донахью и Флисс» не любовался ватным ландшафтом. «Что за жизнь, — думал он с горечью, — то я попался в дурацкую ловушку с этим проклятым Россом, и два дня пришлось доказывать, что я — это я и не я обработал до полусмерти Энри Фитцджеральда. То ищи в Нью-Йорке какую-то Клер Манверс. Прорицатель синьор Росси… Росси… Росс… Свет, что ли, клином сошелся на Россах и Росси!.. Росси и Росс… Росс и Росси… папский прорицатель… А я частный детектив его сиятельства шейха кувейтского… Но что-то в этом есть чересчур много совпадений. С другой стороны, этот Китинг клянется, что не говорил прорицателю ни слова…»

— Благодарю, — отказался Становой. — Я хорошо знаком с этим типом машин, и в горах летать мне тоже приходилось.

— Мы подлетаем к Нью-Йорку. — Стюардесса улыбалась жестяной профессиональной улыбкой. — Будьте любезны, застегните свои привязные ремни. Наш самолет приземляется в аэропорту Кеннеди.

— Я не имею права! — вдруг заартачился его собеседник. В безветренном воздухе от него потянуло винным перегаром. — Сами убьетесь и машину угробите, а отвечать кому?

Прямо из аэропорта Донахью позвонил по телефону, который ему дал Китинг, и секретарь синьора Росси назначила ему прием на два часа. Он тут же отправился на поезде в Лонг-Айленд.

В приемной его встретила красивая крашеная блондинка, одетая не то в японское, не то в китайское платье. Потолок темного цвета был расписан звездами и знаками зодиака, а на стенах, под стеклянными витринами, белели распластанные скелеты неведомых птиц.

— Как вас записать? — улыбнулась секретарша Донахью.

— Не убьемся и не угробим, — успокоил его Становой. Он улыбался, но опытный Удодыч без труда различил в его голосе приглушенный лязг металла и подумал, что чернявый авиатор, того и гляди, сдуру наживет себе большие неприятности. — А о правах и обязанностях мы с вами поговорим как-нибудь в другой раз. Когда протрезвеете.

— Чарлз… Пратт, Нью-Йорк, — сказал сыщик.

— К-киряли-то, небось, с летуном на п-пару? — добавил Удодыч, предвосхищая возможные возражения. — Т-ты смотри, м-мужик. Так и впрямь до б-беды недалеко. К-керосин-то хоть залить не забыли?

— Вы хотите получить совет у синьора Росси?

— Да.

Начальник аэродрома пожал худыми плечами, Плечи у него так загорели, что стали уже не коричневыми, а почти фиолетовыми.

— Пятьдесят долларов, мистер Пратт.

«Черт с ними! — подумал Донахью. — Все равно плачу не я».

— Забыть не залили, — передразнил он Удодыча. — Залили, залили! Под самую пробку залили, А не веришь, пойди и проверь.

— Прошу вас сюда, мистер Пратт. Синьор Росси ждет вас.

Сыщик вошел в кабинет и несколько раз закрыл и открыл глаза. Стены и потолок комнаты были выкрашены в чернильно-синий цвет, и на этом фоне, словно освещенные изнутри, светились звезды и планеты. «Должно быть, какая-то особая краска», — подумал Донахью и услышал голос синьора Росси, который вошел в кабинет из боковой двери. На нем была широкая мантия из синего бархата.

— Н-не сомневайся, — сказал Удодыч.

— Прошу вас, мистер Пратт, садитесь.

— Время, Феофил Немвродович, — нетерпеливо напомнил Становой.

Донахью обернулся и увидел лицо, которое сотни раз видел на фотографии, которое видел во сне, которое заставило его сжать кулаки и сделать шаг вперед. Но он сдержал себя и подумал: «Вот это удача! Искать Клер Манверс и найти Дэвида Росса, самая большая удача за существование фирмы „Донахью и Флисс“. Спокойнее, Юджин! Он не знает, кто я, а я знаю, кто передо мной».

— Здравствуйте, синьор Росси.

Он был единственный из всех, с кем Удодыч общался более или менее регулярно, кто взял себе за труд запомнить его имя и отчество. Удодыч происходил из семьи алтайских староверов, и в его жизни было два наследственных проклятия: заикание и имя. Впрочем, на судьбу он не роптал, а со временем научился даже извлекать из своих недостатков определенное удовольствие: ему нравилось наблюдать, как люди мучаются, слушая его, и как они сами начинают заикаться, пытаясь правильно выговорить его имя и отчество.

— Добрый день, мистер Пратт. Чем могу быть вам полезен? — спросил папский прорицатель и машинально нажал на кнопку спрятанного магнитофона. Президент Ассоциации прорицателей настаивал, чтобы все разговоры с клиентами записывались на пленку, и у Дэвида это уже вошло в привычку.

Удодыч предусмотрительно запер машину и вместе со Становым пошел к вертолету. Пыльная трава громко шуршала под ногами, цепляясь за штанины, из-под сапог веером разлетались, треща, как полоумные, серо-коричневые кузнечики. От земли шибало ровным жаром, а проливных дождей, которые шли в этих местах без малого месяц, словно и не было. О них напоминали только промытые в каменистой почве канавки. Угодив ногой в одну такую канавку, Удодыч подумал, как хорошо, что вертолету не требуется разбег.

— Хочу узнать, что сулит мне будущее, — сказал Донахью и ухмыльнулся про себя: \"Такая удача! По крайней мере, сенатор Трумонд будет доволен. Минитмены не дремлют. Пожалуйста, сенатор, вот вам этот розовый подонок, который вздумал разоблачить вашу связь с минитменами. Точно, сенатор скажет: «Благодарю вас, Донахью. Вас ждет великолепное будущее. Наберитесь терпения, не все нам выжидать, придет и наше время».

Топливный бак он все-таки успел проверить. Чернявый пьяница не соврал: керосина в баке было под завязку. Становой уже устроился в кресле пилота — вертел какие-то ручки, щелкал тумблерами, глядел на пляшущие стрелки и разноцветные лампочки, то удовлетворенно кивая, то, наоборот, хмурясь и бормоча под нос нехорошие слова.

Прорицатель сидел, прикрыв глаза, словно погруженный в транс. Одной рукой он поглаживал огромный хрустальный шар, стоявший на столе, другой перебирал четки.

«Думайте, думайте, мистер Росс. Прорицателем-то оказался я, а не вы со всеми вашими звездами. Вы не знаете моего будущего, а я ваше знаю. Сенатор уж как-нибудь найдет способ заткнуть вам глотку — может быть, даже навсегда. Вы еще вспомните у меня этот фокус в Лас-Вегасе, когда меня заперли в вашем номере с Фитцджеральдом… И эта история с Китингом… Уверен, что Росс имеет к ней какое-то отношение. Клер Манверс… Какое-нибудь его подставное лицо. А может быть, эта шлюха в приемной?»

— Ну как, М-максим Юрьич? — спросил Удодыч, садясь в соседнее кресло. — Взлетит эта к-кофемолка?

— Благодарю вас, мистер Донахью из «Донахью и Флисса», — сказал прорицатель.

— Что? Что вы сказали? — подскочил сыщик.

Становой хмуро покосился на него и ничего не ответил. Удодыч мысленно пожал плечами. Он знал, что командир точит на него зуб, но особой вины за собой не видел. Он сделал все, что мог, а кого не устраивает — пусть сделает лучше, если получится. Откуда Удодыч мог знать, что сель не похоронит, а, наоборот, вынесет труп того грузина на самое видное место? Как он мог догадаться, что в ночи, под проливным дождем, в районе озера будет слоняться еще кто-то? Да еще умеющий отличить раскат грома от взрыва… В конце концов, все это придумал сам Становой! Сам придумал, сам пускай и расхлебывает. Да и расхлебывать-то, по большому счету, нечего. Никто не видел ничего конкретного. Грузина мог убить кто угодно — боевики, к примеру, а то и вовсе ревнивый муж какой-нибудь московской шлюшки. Осталось только вывезти из района озера оборудование, и все будет в полном ажуре.

— То, что вы слышали, Юджин Донахью. Жаль, что вам все-таки удалось выпутаться в Лас-Вегасе. Я бы с удовольствием посылал вам в тюрьму на рождество поздравительные открытки.

— Ах ты, мразь! — крикнул сыщик и вскочил на ноги. Но тут же снова рухнул в кресло, увидев в руках у Росса пистолет. — Не поможет, ублюдок! Все равно мы найдем способ…

— Н-не хмурься, к-командир, — произнес он. — К-клянусь, я не виноват. Ну, отк-куда мне было з-знать?

— Хватит пугать меня своим сенатором и всей этой вашей бандой сумасшедших минитменов! У вас в головах желчь! Играйте, играйте пока что в свою организацию!

Становой нетерпеливо дернул каменным плечом.

Ярость заставила Донахью забыть о пистолете. Перед ним был человек, на котором можно было сконцентрировать всю злобу и ненависть неудачника, готового убивать и сжигать; чтобы доказать себе свою силу и свою значимость.

— Ты действительно не виноват, — сказал он, — но пойми, Феофил Немвродович, мне от этого не легче.

Сыщик выбросил вперед кулак, и весь его вес, вложенный в удар, заставил перегнуться через стол.

Басовито засвистел двигатель. Удодыч увидел, как по сухой траве пробежала длинная тень лопасти. Свист перешел в рев, трава полегла, заструилась, потом машина покачнулась, как байдарка на речной волне, приподнялась над землей и боком, набирая высоту, пошла в сторону гор.

Дэвид откинулся назад и изо всех сил дернул Донахью за вытянутую руку. Тот перелетел через стол и тяжело упал, ударившись о стену. Он попытался было встать на ноги, но Дэвид угрожающе поднял пистолет.

«Не легче ему, — думал Удодыч, наблюдая за тем, как Становой уверенно управляет вертолетом. — Интересно, что ты запоешь, когда узнаешь, с кем я сегодня встретился?» Он немного поколебался — говорить или не говорить, — но дело выглядело довольно серьезным, и Удодыч решил, что сказать надо. Придется сказать, а то потом может хуже получиться…

— Ничего, — прохрипел сыщик, и в голосе его клокотала ненависть, — ничего. Не беспокойся, сволочь: если минитмены за кого-нибудь возьмутся, они уж не выпустят его из своих рук. А для сенатора Трумонда вся наша организация сделает все, что нужно. Он решил обезвредить тебя, и мы тебя сотрем в порошок!

Он откинулся на спинку кресла. Внизу проплывали горы. Смотреть на эти чертовы груды камня и заросли колючих кустов отсюда, сверху, из удобного кресла с подголовником, было до ужаса приятно. Это совсем не то, что пробираться по ним пешком… Честно говоря, ноги у Удодыча до сих пор гудели после сорокавосьмичасового марш-броска по пересеченной местности и, сидя в кабине вертолета рядом со Становым, он испытывал легкую эйфорию, как будто вернулся, наконец, домой из кругосветного путешествия.

— Я вижу, вы сами взялись предсказывать будущее, — зло усмехнулся Дэвид.

— Мы не только предсказываем его, мы его создаем, — сказал Донахью, все еще лежа на полу. — Тебе повезло сегодня, падаль, ты раньше меня вытащил пистолет. Не знаю уж, как ты меня узнал, дело не в этом. Но раньше или позже мы возьмем оружие, мы, минитмены, — и тогда посмотрим!

Описав по горам широкую дугу, Удодыч вышел к людям в двадцати километрах от места катастрофы, близ нетронутого селем поселка, где вовсю кипела курортная жизнь. А что, очень просто: был человек в отпуске, полол грядки на даче, а потом увидел по телевизору своих товарищей, насмерть бьющихся с очередной бедой, и не утерпел, примчался помочь первым же самолетом… Ну, пускай не самолетом, потому как это слишком легко проверить, пускай поездом, но все-таки примчался и встал в строй, плечом к плечу с ребятами… Чем проще, тем лучше, в общем. Да никому и в голову не пришло его о чем-то спрашивать: приехал, и молодец. Давай, браток, впрягайся, видишь, сколько дерьма мать-природа опять наворотила. Она наворотила, а мы разгребай… Работа такая!

— Убирайтесь, — сказал Дэвид. — Убирайтесь, пока я не нажал на спуск.

— Слушай, Юрьич! — крикнул он, пытаясь перекрыть рев мотора и клекот рассекающих воздух лопастей.

Сыщик вскочил на ноги и ринулся к двери. В комнату вбежала Клер.

Становой не обернулся. Тогда Удодыч подергал его за рукав. Становой повернул голову, вопросительно вздернул подбородок, увидел беззвучно шевелящиеся губы соседа и постучал себя по виску — вернее, не по виску, а по наушнику. Он, оказывается, уже успел нацепить на голову наушники, а Удодыч забыл — замечтался, старый хрен.

— Дэвид, что случилось?

— Ничего, — ответил Дэвид, тяжело дыша.

Прапорщик нашел вторую пару наушников, подогнал по размеру, нацепил, поправил у подбородка микрофон.

Рухнула еще одна крепость анонимности, стремления уйти от этой своры высунувших языки гончих. Общество не забывает о прокаженных. О святая наивность — думать, что они оставят его в покое. С одной стороны, шакалы сенатора Трумонда, которые каким-то дьявольским чутьем узнают в нем врага, угрозу себе. Угрозу? Но он же никому не грозил. Все равно они угадывают в нем угрозу. А где-то по его следу снова пойдет страж порядка и законности Эрни Фитцджеральд, обезумевая при мысли, сколько сейфов смог бы открыть для него человек, умеющий читать чужие мысли!

— С-слушай, командир, — повторил он, — д-даже не знаю, как тебе с-сказать… Т-ты только раньше времени не д-дергайся. Может, он п-просто так п-приехал, на отдых. П-пляж, море, девочки, овощи-фрукты, п-прочие п-продукты…

— Что случилось, Дэвид? — снова прошептала Клер, глядя на него широко раскрытыми глазами.

Брови Максима Юрьевича опять сошлись к переносице, обозначив глубокую складку на лбу.

— Ничего, Клер, — ответил Дэвид. — Тебе хватит собственных мыслей и собственных страхов. Ты думаешь, я не знаю, о чем ты думаешь по ночам? Мне порой даже снятся твои сны!

— Уедем отсюда.

— Кто? — резко спросил он, — Кто приехал? Ну говори, чего тянешь!

— Куда?

— Куда-нибудь.

— Некуда, Клер. Они везде найдут меня… Вот разве когда получим эти деньги, и то я начинаю сомневаться в удаче. С другой стороны, они ничего не решатся нам сделать, пока земля на твое имя…

— Но как он узнал вас, Донахью? — спросил сенатор Трумонд, неуклюже поворачиваясь к сыщику всем телом.

— П-потапчук, — сказал Удодыч.

— Не знаю, сэр. Я уверен, что он меня никогда не видел раньше.

— А как вы думаете, Китинг?

— Кто?! Какой Потапчук?

Руфус Китинг потер пластмассовую лысину.

— Тот с-самый. Федор Ф-филиппович. Г-генерал ФСБ.

— Черт его знает, сенатор, как у него это получается, но я начинаю верить, что он каким-то таинственным способом узнал о полигоне в Хорс-Шу.

Становой разразился длиннейшей матерной тирадой.

— Дернуло вас идти к прорицателю!

Это было настолько на него непохоже, что Удодыч даже немного струхнул. Потом Максим Юрьевич надолго замолчал. На скулах у него играли желваки, а рука так стискивала рукоятку управления, что на загорелой коже проступили белые, как мел, костяшки.

— Кто мог знать, сенатор? К ним ходит куча народа, но кто мог подумать о такой вещи? Что он, мысли читает, что ли?

— «Мысли, мысли», — проворчал сенатор, — слова этого слышать не могу…

— Где ты его видел? — спросил он, наконец, вполне обычным голосом.

— Его можно было бы просто убрать, сэр, — почтительно сказал Донахью. — Организация будет счастлива оказать вам небольшую услугу.

— Убрать? — сенатор пожал плечами. — Убрать, конечно, можно. Это покончило бы с угрозой разоблачения наших связей… Но, с другой стороны, полмиллиона долларов — это куча денег. Если мы избавимся от него, прощай все надежды аннулировать контракт этой Клер Манверс в Хорс-Шу.

Удодыч назвал поселок, в котором встретился с Потапчуком. Во время работы в конторе он пару раз водил генеральскую «Волгу», заменяя заболевшего коллегу, и хорошо запомнил Федора Филипповича. Становой тоже неоднократно сталкивался с генералом по службе и был о нем довольно высокого мнения.

— Послушайте, у меня идея. — Руфус Китинг даже присвистнул от возбуждения. — Я подаю на него в суд за разглашение профессиональной тайны. Я докажу в суде, что рассказал ему о сделке с землей в Хорс-Шу и что он воспользовался этими сведениями в корыстных целях. Само собой разумеется, мы и слова не скажем, что это за земля и для чего она нужна нам.

— А если он это знает?

— Как он был одет? — напряженно спросил Становой.

— Никто ему не поверит. С одной стороны, мы упрячем его в тюрьму, с другой — аннулируем сделку.

— Да к-как всегда. В к-костюме, с п-портфелем…

— Черт его знает, может быть, в этом что-то есть, — проворчал сенатор.

— Уверяю вас, это отличнейший план.

Удодыч внезапно замолчал. Лицо у него при этом было такое, как будто его только что сильно стукнули по затылку.

— Ну ладно, давайте обмозгуем детали. Донахью, вы тоже послушайте. Может быть, нужна будет и ваша помощь. Вы уверены, что имя секретаря Клер Манверс?

— Я еще должен в этом убедиться, но внутренне я уверен, что это она.

— Вот именно, — сказал Становой. — Дошло? В костюме, с портфелем, а не в шортах и с полотенцем через плечо. А ты говоришь, овощи-фрукты… Значит, его аналитики нашу схемку раскололи. М-да… Этого, конечно, следовало ожидать. Плохо только, что это произошло не поздно, а вот именно рано. И еще хуже, что именно Потапчук, а не какое-нибудь бревно в генеральских звездах. Черт, как неудачно получилось! Какого дьявола, мне же твердо обещали, что эту тему наглухо прикроют!

— «Внутренне, внутренне»! Займитесь ею. Посмотрите, нельзя ли ее зацепить на чем-нибудь.

— П-потапчука не б-больно-то п-прикроешь, — заикаясь сильнее обычного, заметил Удодыч. — А может, все-таки м-мимо?

— Хорошо, сэр!

— Свежо предание, да верится с трудом, — с сомнением произнес Максим Юрьевич. — Этот старый пес ничего не делает зря. А впрочем, должен же он хоть когда-то отдыхать! Костюм — ерунда. Он к нему просто прирос, как вторая кожа. Представляешь себе Потапчука в шортах? Вот умора-то! Он был один?

12

Удодыч медленно покачал головой.

— Я рад, что вы пришли сюда, мисс Манверс, — сказал Донахью, приглашая Клер за столик. — Здесь, в баре, спокойно и никто нам не помешает. — Он посмотрел на Клер и улыбнулся. — Вы красивая женщина, и ваш муж, наверное, гордится вами.

— Нет. С к-каким-то п-парнем. Т-твоего примерно в-возраста, рослый, одет ст-т-транно, вроде как б-бомж, а м-морда… 3-знаешь, на такой морде можно г-гвозди ровнять. Не морда — к-камень.

— Вы очень любезны, мистер Донахью. Настоящий джентльмен. Пригласить незнакомую женщину в бар только для того, чтобы сделать ей комплимент, — а еще говорят, что галантность умирает.

— Не только для комплиментов, мисс Манверс. Не только. Что вы пьете?

— Так, — упавшим голосом сказал Становой и, повинуясь внезапному импульсу, коротко, но предельно точно описал внешность встретившегося ему в горах у ручья рязанского инженера Корнеева. — Он?

— Ничего, благодарю вас.

— Т-точно, он, — подтвердил Удодыч. — К-как живой. И что т-теперь?

— Ну, ну, мисс Манверс, не стоит так сразу надувать свои прелестные губки. У нас же деловой разговор.

— Я вас слушаю.

— Говно наше дело, товарищ прапорщик, — задумчиво проговорил Становой. — Эти суки уже и прятаться-то перестали. Кружат, как голодные акулы, примеряются, с какой стороны половчее цапнуть…

— Ваш муж, будем считать его для удобства мужем, Дэвид Росс купил на ваше имя несколько участков земли в Хорс-Шу. Не вдаваясь в причины, я хочу, чтобы вы уступили эту землю Руфусу Китингу. Он уплатит вам ту же сумму, что истратил на покупку Росс, и кое-что еще добавит. Для вас так будет лучше, поверьте мне.

— Брось, командир, — рассудительно возразил Удодыч. — Д-доказухи у них никакой, иначе мы с т-тобой д-давно бы на нарах вшей б-били.

— А почему, собственно, я должна уступить эту землю вашему Руфусу Китингу?

— Какая доказуха, чудак? — Становой резко засмеялся. — Кто же позволит им марать доброе имя нашего родного министерства? Это же ФСБ, а не прокуратура! Пиф-паф, ой-ой-ой, умирает зайчик мой…

— Потому что так вам будет лучше. Вы меня понимаете?

— Нет. Когда вы сказали, что я красивая женщина, мне было понятно. А все остальное для меня — темная вода.

— Т-тем более, — не сдавался Удодыч. — Если бы они были у-уверены… Д-думаешь, они бы тебя достать не смогли? Если д-доказуха не нужна, то и тянуть нечего. Н-нет, командир, это они пока присматриваются. И хочется кого-нибудь шлепнуть, и колется: а вдруг не т-того? Т-тебе бояться нечего, а я, если надо, м-могу и в кусты. Лягу на дно и хрен они меня д-достанут. А если вдруг до р-разборок дойдет, можешь валить все на меня. Мы им жмура какого-нибудь подходящего подкинем — вот он, мол, самый и есть, Удодыч этот п-проклятый, который варенье-то украл. И в-все!

— Ах, мисс Манверс, вы огорчаете меня! У меня такое прекрасное настроение. Я только что вернулся из Лас-Вегаса…

— Как у тебя все просто, — с кривой улыбкой сказал Становой. — Как в шашках: раз-два, и в дамки!

— Что вы говорите! И много вы выиграли?

— Кое-что, кое-что, мисс Манверс. Правда, не наличными, а в виде информации, но она стоит денег. Во всяком случае, она стоит этих участков в Хорс-Шу.

— А чего сложного-то? Можно п-подумать, Потапчуку больше всех надо. Он старый, ему на пенсию п-пора. Б-была бы могилка, а уж чего на ней написать, они сами п-придумают.

— Вы меня интригуете, мистер Донахью. Я просто изнемогаю от любопытства.

— Хватит валять дурака! Если вы не передадите землю, Дэвид Росс узнает о вашей репутации в Лас-Вегасе.

— Одно хорошо, — после долгой паузы сказал Становой. — Сдавать друг друга нам никакого резона. Ведь даже не дослушают, просто пальнут в затылок, и весь разговор.

— Вы меня пугаете. Неужели мне платили меньше других?

— Что?

— Да, — подумав, согласился Удодыч. — Д-действительно, х-хорошо.

— Ничего. Дэвид Росс прекрасно все знает.

— Он знает, что вы зарабатывали на жизнь, торгуя собой?

Солнце начало понемногу приобретать красновато-медный оттенок. От вершин протянулись длинные густо-синие тени, затопили ущелья, превратив их в наполненные темной тушью бездонные провалы с острыми, как бритвы, краями. Это было очень красиво, но Становой хмурился все сильнее.

— Конечно же. Он даже знает мне цену. Он сам платил.

— Далеко лететь-то? — спросил он. — Ты давай, рули, Сусанин, а то до темноты не управимся. Ночевать у озера нам не резон, а в темноте на этом примусе над горами летать — слуга покорный. Лучше уж сразу застрелиться.

Юджин Донахью посмотрел на Клер и пожал плечами. Сумасшедший мир! Шлюха, гордящаяся своей профессией. До какой степени могут пасть нравы, если порядочный человек даже не может шантажировать проститутку из казино…

Вопрос был задан зря: Становой знал дорогу к озеру не хуже Удодыча. Просто ему, наверное, хотелось выплеснуть хотя бы малую толику владевшего им раздражения. Удодыч открыл рот, чтобы ответить, но говорить не понадобилось: впереди, чуть справа по курсу, блеснуло спокойное зеркало воды, стоявшее метра на три, а то и на все четыре ниже, чем раньше.

— Ну что ж, — сказал он, вставая, — пеняйте на себя…

— Адвокат истца, — сказал судья и поудобнее устроился в кресле.

Максим Юрьевич посадил машину на относительно ровной площадке, совсем недавно служившей лагерем Удодычу и изобретателю генератора туч Артуру Вениаминовичу Ляшенко. Выпрыгнув из кабины, Удодыч первым делом отыскал на склоне место, где покоился непризнанный гений. Каменная осыпь выглядела непотревоженной, и прапорщик подумал, что камень — отличный материал. Наверное, самый лучший материал, когда речь идет о том, чтобы что-то спрятать. Поди, разберись, тревожил его кто-нибудь или нет! И со временем не просядет…

— Ваша честь, господа присяжные, леди и джентльмены, — начал свое выступление адвокат обвинения. Он был маленького роста и, говоря, то и дело подымался на цыпочки, подскакивал задорным петушком. — Поверьте, мне неловко даже занимать ваше время — настолько очевидно дело, которое вы рассмотрите сегодня со всем тщанием и беспристрастностью нашего правосудия. Что же произошло, ваша честь? Мой клиент, почтенный финансист Руфус Китинг, человек кристальной честности и высоких принципов, отец семейства и трогательный в своей верности друзьям товарищ, мой клиент решает приобрести несколько участков земли в Хорс-Шу. Его инстинкт финансиста подсказывает ему, что когда-нибудь, возможно, эта земля сможет быть использована для блага общества. Но, ваша честь, как и у каждого человека, у моего клиента есть маленькие слабости. Руфус Китинг сомневается, он боится, он трепещет при мысли, что должен отнять деньги у своих детей. Он хочет еще раз убедиться, что эти деньги будут вложены надежно. Он идет к прорицателю, к некоему синьору Габриэлю Росси, о котором ему рассказал знакомый. Ваша честь, господа присяжные заседатели! Леди и джентльмены! Вас, вероятно, удивит, что мой клиент пошел на такой шаг. При слове «финансист» вы, наверное, представляете себе решительного, безжалостного человека, человека, уверенного в себе. Нет, мистер Руфус Китинг не таков. Это кроткий, добрый человек, подверженный постоянным сомнениям и колебаниям. Да, это, быть может, звучит и смешно, но в своей трогательной беспомощности он решает пойти к прорицателю.

Он поглубже надвинул на лоб козырек армейского кепи. Низкое солнце слепило глаза, а еще Удодыч никак не мог избавиться от ощущения, что за ними наблюдают. Он понимал, что это ерунда, что здесь никого нет и быть не может, но ощущение не проходило, и прапорщик скова с подозрением покосился на каменистый склон, как будто похороненный там инженер мог от нечего делать подглядывать за ним через щелочку между камнями.

Мой клиент приходит к нему и рассказывает о предполагаемой сделке. Ему неловко и немножко стыдно, ибо он глубоко религиозный человек, и он стесняется своих предрассудков, но он рассказывает о своих планах прорицателю. Он верит людям. С открытым сердцем он ждет совета, веря и не веря. «Ни в коем случае, — говорит ему прорицатель, — ни за что не впутывайтесь в эту сделку». Но через два дня мой клиент узнает, что участок в Хорс-Шу куплен некой мисс Клер Манверс, секретарем и сожительницей этого самого прорицателя.

Становой с озабоченным видом прохаживался по площадке, время от времени посматривая в сторону озера. Он держался так, словно и впрямь прилетел сюда по сугубо служебному делу — осмотреть место происшествия и сделать предварительные выводы о причинах катастрофы, чтобы потом изложить их правительственной комиссии. Максим Юрьевич пользовался в министерстве большим авторитетом, его считали одним из лучших специалистов-практиков, так что его мнение могло повлиять на окончательное заключение правительственной комиссии. Кроме того, он был просто обязан осмотреть место происшествия. Ну а то, что полковник МЧС Становой отправился на разведку один, прихватив с собой только личного водителя, свидетельствовало, в сущности, в его пользу: внизу, на побережье, каждый человек был на счету, и полковник решил рискнуть, занявшись этим ответственным делом в одиночку. Честь ему и хвала!

— Я протестую против инсинуаций в адрес мисс Манверс, — сказал Дэвид.

— Протест отклонен, — сказал судья, — продолжайте.

Максим Юрьевич подошел к краю площадки и долго смотрел вниз, на то место, где заложенные Удодычем заряды раскололи край каменной чаши, выпустив на волю многотонную массу воды. Удодыч остановился рядом с ним и тоже посмотрел вниз.

— Итак, ваша честь, налицо самое гнусное преступление, которое можно только себе представить, — использование профессиональной тайны в своих корыстных целях. Представьте себе, ваша честь, во что превратится мир, если не будет существовать профессиональной тайны: врачи будут шантажировать своих пациентов, исповедники начнут обирать свою паству… Я содрогаюсь при одной только мысли… Ваша честь, господа присяжные поверенные, обвинение просит примерно наказать Габриэля Росси, он же Дэвид Росс, за использование профессиональной тайны в корыстных целях и аннулировать контракт на покупку земли в Хорс-Шу. Обращаю ваше внимание, ваша честь, что обвиняемому приходится самому защищать себя, ибо ни один уважающий себя юрист…

— Вроде, ничего, — сказал Становой. — Выглядит нормально. Трещина в породе, усталость материала, естественная эрозия… Явных признаков взрыва как будто не видно. Надо бы, конечно, спуститься, посмотреть вблизи, но время поджимает.

— Я протестую против намека адвоката обвинения, как клеветнического и не относящегося к делу. Я предпочел защищать себя сам, хотя многие…

— Да чего туда спускаться, — возразил Удодыч. — Я три раза все п-проверил. В одном месте чуток копоти б-было, так я оттер. А остальное дождем с-смыло.

— Хорошо, протест принят, — сказал судья. — Обвинение кончило?

— Да, ваша честь.

Становой расчехлил бинокль и внимательно осмотрел место взрыва.

— Защита, ваша очередь.

— Ваша честь, господа присяжные заседатели! Я не буду повторять все то, о чем говорил адвокат обвинения. Я не буду даже защищаться сейчас. Я ограничусь заявлением, что мистер Руфус Китинг ни слова не говорил мне о своем намерении купить землю в Хорс-Шу.

— Да, — сказал он наконец. — Действительно, сработано чисто. А если еще учесть, что главной целью большинства правительственных комиссий является не установление истины, а сохранение общественного спокойствия, можно смело считать твою работу безукоризненной. Ценный ты все-таки кадр, Феофил Немвродович, вот только с грузином прокололся.

— Ложь! — крикнул с места Китинг, вытирая платком сияющую лысину.

— Угу, — буркнул Удодыч. — Это как у нас в д-деревне говорили: х-хороший парень, только под себя г-гадит. Дай глотнуть, командир, что-то у меня в г-горле пересохло.

— Выступает защита, — сухо сказал судья.

Он кивнул на простую солдатскую фляжку в полотняном чехле защитного цвета, висевшую у Станового на поясе. Становой задумчиво посмотрел на него, явно прикидывая что-то в уме, нерешительно положил ладонь на горлышко фляжки, но тут же убрал руку.

— Пока у меня все, ваша честь. Я готов ответить на все вопросы обвинения.

— Вопросы к обвиняемому, — сказал судья.

Адвокат вскочил на ноги и приподнялся на цыпочки. Казалось, в своем азарте он вот-вот закукарекает, захлопает крыльями и взлетит.

— Нет, Феофил Немвродович, — сказал он. — Придется тебе, братец, потерпеть. Тем более что это не вода.

— Вы знали о продаже земли в Хорс-Шу до визита к вам мистера Руфуса Китинга?

— Нет, не знал, — спокойно ответил Дэвид.

— С-спиртяга? — догадался сообразительный прапорщик. — К-классная вещь — спиртяга! Только работать после нее тяжело. Все время д-добавки хочется.

Адвокат оторопело захлопал глазами и опустился на пятки, но тут же снова подался вперед. Голос его звучал торжествующе и ехидно:

— Вот об этом я и говорю, — согласился Становой, задумчиво теребя стальную цепочку, которой винтовая пробка была прикреплена к горлышку фляги. — Давай-ка заканчивать это дело и поворачивать оглобли. Как-то мне здесь неуютно. Нервишки что-то шалят, и все время кажется, что вокруг полно народу.