В е р а. Ничего. Держитесь! Я училась во время войны… День — в аудиториях, а вечером, всем факультетом — на шахту, руду выдавать. Да и сейчас нелегко… (Пауза.) Тоже о партии мечтаю. Но мне еще в кандидаты. Вот, если удастся моя работа…
И л ь я. Удастся, ручаюсь.
В е р а. Ну, вы еще пока не директор.
И л ь я (настойчиво). А все равно будет по-нашему.
В комнату заглядывает Максим Федосеевич.
В е р а. Обязательно будет! Вот таким я вас люблю.
Максим Федосеевич скрывается.
И л ь я. Как вы сказали?..
В е р а (смущенно улыбаясь). Да просто… когда вы такой, то вы мне… очень… нравитесь.
И л ь я. А разве я другим бываю?
В е р а. Случается.
И л ь я. Пойдемте куда-нибудь, а?
В е р а. А распорядок?
И л ь я. Наверстаем! (Быстро собирается.) Входит Ольга Самсоновна с самоваром.
О л ь г а С а м с о н о в н а. Самовар-то вскипел.
И л ь я. Вскипел, мама, вскипел! (Уходит с Верой.)
О л ь г а С а м с о н о в н а (смотрит им вслед с улыбкой). А ежели вскипел, то и заварить недолго.
Входит Максим Федосеевич.
М а к с и м Ф е д о с е е в и ч (усмехаясь, поглаживает усы). Ушли?
О л ь г а С а м с о н о в н а. Отправились.
М а к с и м Ф е д о с е е в и ч. Геолог, инженер.
О л ь г а С а м с о н о в н а. А что тут такого? Илья тоже инженером будет.
М а к с и м Ф е д о с е е в и ч. Инженер-геолог да инженер-механик… подходяще. Девка-то больно хороша.
О л ь г а С а м с о н о в н а. Разбираешься?
М а к с и м Ф е д о с е е в и ч. Не разбирался б, так и тебя б не заметил. (Расправляет грудь.) Оно и мы с тобой погуляли славно.
О л ь г а С а м с о н о в н а. Погуляли, да ранехонько ты меня полонил. С другими полюбезничать не успела.
М а к с и м Ф е д о с е е в и ч. Зато со мной наверстала.
О л ь г а С а м с о н о в н а. Годы-то летят. Седые мы с тобой, Максим.
М а к с и м Ф е д о с е е в и ч. Души бы не седели, а кудри и подкрасить можно… (Обнимает Ольгу Самсоновну.)
О л ь г а С а м с о н о в н а. Но, но! Не балуй! Ты мне перво-на-перво скажи, как же все-таки с ремонтом? Разругались тут, про ремонт и думать забыли. И дома-то покою нету.
М а к с и м Ф е д о с е е в и ч. Теперь, Оленька, и в доме шахта, и в шахте дом.
О л ь г а С а м с о н о в н а. Ну, так и обнимайся в своей шахте с вагонетками!
З а н а в е с
КАРТИНА ВТОРАЯ
Кабинет директора рудника, Николая Порфирьевича Фурегова, помещающийся в новом здании рудоуправления. В одном из кресел, стоящих перед директорским столом, сидит Безуглый с папкой «для доклада». Входит Вера. Увидав, что Безуглый в кабинете один, она останавливается у двери.
Входит Вера. Она в форме горного инженера третьего ранга.
Б е з у г л ы й. Проходите, проходите, Вера Ивановна. Вы — по какому делу?
В е р а. Принесла свой проект, с поправками.
Б е з у г л ы й. Скоро же вы справились. Ведь совещание было в понедельник… Два дня.
В е р а. Живу этим проектом, Владислав Сергеевич. А где же директор?
Б е з у г л ы й. Вышел в диспетчерскую. Очень жаль, что я не могу вам его заменить.
В е р а. Да, не можете. (Садится.) А вам скорее пошло бы сидеть в этом кресле. (Указывает на кресло директора.) У вас такой… внушительный вид.
Б е з у г л ы й. Нет, с некоторых пор моя стихия: тишина и глубокая душевная работа. В этом же кабинете я ни на одном совещании не высиживаю больше часа. Уважаемый Николай Порфирьевич глух, как стена. Все телефоны у него звонят, как пожарные колокола. Радиоприемник ревет на весь рудник. А когда говорит сам Николай Порфирьевич, мне так хочется заглянуть ему в горловой аппарат, не скрывается ли там особый звукоусилитель. Если бы я занял этот кабинет… впрочем, я ни за что не согласился бы на это! Я это говорю лишь к тому, что в моем кабинете, в главке, всё было иначе… (Вздыхает). Когда меня… когда мне предложили другую работу, в мой кабинет сел какой-то ортодокс. Я в первый же день убрал мой толстый ковер, зуммерные телефоны сменил на звонковые.
В е р а. Печальные воспоминания.
Б е з у г л ы й. Как полна еще наша жизнь всякими странностями. Я решительно рос, я заведывал крупнейшим отделом главка и вдруг… Оказывается, у меня были враги, о которых я и не подозревал. Когда человек идет вверх, появляется масса завистников и недоброжелателей. Нет, я больше не хочу сидеть в высоком кресле.
В е р а. Вы — тоже по делу?
Б е з у г л ы й. Ставлю вопрос о внедрении многозабойного метода бурения.
В е р а. Все еще ставите вопрос? На всех заседаниях болтаем о новаторстве, изобретательстве, рационализации. А где же дело, дело где?!
Б е з у г л ы й. Ой, ой! Ради бога, тише. Не горячитесь. Это так несимпатично.
В е р а. Я надеюсь, вы обеспечиваете Илье Буторину хотя бы два-три забоя в смену?
Б е з у г л ы й. Я… я делаю все возможное.
В е р а. Вот это действительно несимпатично. А вы должны это делать.
Б е з у г л ы й. Я ставлю вопрос шире: надо внедрять многозабойный метод вообще, не только для машины Буторина.
В е р а. Хотя бы раз от своего заоблачного «вообще» снизойдите к частностям жизни рудника. Ведь что такое машина Буторина? Поймите, — это знамя многозабойного метода, это техника для проходки квершлага. А вы, начальник отдела организации труда, на совещании даже словом не обмолвились об этом.
Б е з у г л ы й. Но здесь-то уже не совещание, а вы все еще нервничаете. Должен сказать, вы защищаете Буторина так рьяно, как… как Буторин — вас.
В е р а. Ну, что ж, у нас одна дорога, Владислав Сергеевич.
Входит Фурегов.
Ф у р е г о в. Не диспетчерская, а сборище бездельников.
В е р а. Здравствуйте.
Ф у р е г о в. А, добрый день. (Включает радио.) Нервы, нервы, дьявол их возьми, простите меня. (По радио передается какая-то мощная симфония. Приемник гремит.)
Б е з у г л ы й (поеживаясь). Да, музыка действует успокоительно.
Ф у р е г о в. Вы, Владислав Сергеевич, пришли первый, но, как говорится, дорогу женщине.
Б е з у г л ы й. Я готов обождать, только если вы выключите эту… бурю.
Ф у р е г о в. Пожалуйста, пожалуйста. (Выключает радио.) Такой интеллигентный человек, и не любит музыку! Слушаю вас, Вера Ивановна.
В е р а. Я учла все замечания, которые были высказаны на совещании по моему проекту, и принесла его вам с поправками. Думаю, что теперь можно говорить о практической стороне вопроса. (Передает проект Фурегову.)
Ф у р е г о в (кладет на стол проект). Говорить, конечно, можно.
В е р а. Я имею в виду ваше положительное решение.
Б е з у г л ы й. Пора, давно пора.
Ф у р е г о в. Посмотрим, посмотрим.
В е р а. Мне кажется уже достаточно смотрели. Вот вам иллюстрация к нашему позавчерашнему совещанию. Газета «Уральский рабочий», посмотрите… (Передает Фурегову газету.) Как разнесли руководство Корунинского рудоуправления. А за что? За то же самое… Выборочная выемка только богатых руд, по сути — хищническая эксплоатация. Будто про нас написано.
Ф у р е г о в (просматривая газету). Разумеется, сплошная, валовая добыча всей рудной массы — единственно правильная система эксплоатации… (Мечтательно.) Если к тому же построить обогатительную фабрику…
В е р а. Конечно же! Обязательно надо строить. Большую, мощную!
Ф у р е г о в (увлекаясь). Да, да… Хорошо бы. Ах, как хорошо! Согласен ведь, и я с вами согласен. (Расчувствовавшись.) Дорогая Вера Ивановна, я всегда прислушиваюсь к голосу товарищей. Я же не какой-нибудь Грудищев, или как его? Знаете, директор Корунинского рудоуправления? (Указывает на газету.) Это же феодал! Критика, предложения — для него пустые звуки. Я! Я! Я! Сплошное ячество. Все — единовластно. Никого, нахал, не признает.
Б е з у г л ы й. Слетит.
Ф у р е г о в. Определенно. А я… вот, понимаете, всей душой с вами.
В е р а (обрадованная). Николай Порфирьевич… Если бы вы знали!.. Ну, спасибо вам. Этот проект — моя первая большая работа!
Звонок телефона.
Б е з у г л ы й. Т-с, междугородняя…
Ф у р е г о в (снимает трубку). Москва? Да, да, слушаю… Кто? Начальник главка? Есть. Да, Фурегов у телефона. Здравия желаю, товарищ Курбатов. Что? Даем, даем. А? На то и трудности, чтобы их преодолевать. Кто сказал? Да я и говорю. (Невесело смеется.) Будем нажимать. Есть! До свидания. (Опускает трубку.) Вот вам и клюква… Мало, говорит, руды даете. Куда тут с проектами…
В е р а (с тревогой). Николай Порфирьевич… Ведь вы только что… так по-человечески…
Ф у р е г о в. Да вот видите, как нас план поджимает. (Ворчливо.) Человечески… А сколько мы сможем проходить в месяц? Не больше семидесяти метров. Значит, ваши четыреста метров я буду долбить шесть месяцев. Это же… разор!.. Я провалю план, с треском.
В е р а. С буровым агрегатом мы пройдем квершлаг за один месяц.
Ф у р е г о в. Это еще… вилами по воде писано. А я за шесть месяцев новую шахту построю!
В е р а. Надо полагать, на участке богатых руд?
Ф у р е г о в (обозленный). Да, богатых! (Крякнул, оборвав себя.) Если каждый инженер и каждый проходчик будут мне диктовать… (Снова сдерживая себя.) Давайте ваш проект.
В е р а. Он у вас на столе.
Ф у р е г о в. Хорошо, посмотрю. До свидания.
В е р а. До свидания. И не забудьте все-таки до конца дочитать статью в газете. (Уходит.)
Ф у р е г о в (больше недовольный собою, чем Верой, с глухим раздражением). Эти вчерашние студенты думают, что их ближайшая задача — перевернуть мир верх тормашками. А наломают бока на практике — совсем другими становятся. Шутка сказать, она предлагает проходку квершлага. А что это значит? Лучшие проходческие бригады занять по существу на подготовительных работах, бросить туда подсобные силы, оборудование, оголив основные участки. И когда?! Когда решается судьба плана добычи. Бред!
Б е з у г л ы й. Положение сложное. Однако, я рекомендовал бы вам поостеречься… Сегодня она доказывает свою правоту в этом кабинете, а завтра, чего доброго, выступит в прессе.
Ф у р е г о в. О, критиковать теперь все мастера. Я задыхаюсь сегодня, сейчас, каждый день, каждую минуту, а они хотят… (Резко.) Что у вас?
Б е з у г л ы й (робко). План… планчик мероприятий.
Ф у р е г о в. Конкретнее?
Б е з у г л ы й (передает Фурегову бумажку). Приказец бы по руднику… О мерах развития многозабойного метода. Необходимость и перспектива, так сказать…
Ф у р е г о в. Перспектива, альтернатива… Вижу и я перспективу. Вижу. Но — без особых прикрас. Подумайте о наших условиях. Это не месторождение, а болото, начиненное каменьем. Здесь на каждом шагу вода. Здесь надо работать не проходчикам, а водолазам. Хорошо еще, что мы успешно тянем план. А вы тут со своими прожектами…
Б е з у г л ы й. Но, Николай Порфирьевич… Каждый рудник имеет свои условия. И наши в этом смысле не так уж беспросветны. Когда я работал в главке, я иногда выезжал, и представляю…
Ф у р е г о в. Ничего вы теперь не представляете. Все изменилось.
Входит секретарь.
С е к р е т а р ь. Вы вызывали проходчика Василия Буторина… Он пришел.
Ф у р е г о в. Ну-ка, зовите его сюда. (Вспомнив.) Да, передайте в АХО, пусть проверят, все ли семейные рабочие обеспечены овощами? У кого мало — подбросим с подсобного. (Секретарь выходит.) И дрова, дрова… (По телефону.) Петр Лукьяныч, ты всем рабочим забросил дрова? Хорошо. А этому больному, крепильщику… Терехину? Неделю назад — и не доложил?.. (Опускает трубку.) В такой кутерьме собственное имя забудешь. Этот буровой агрегат всех с ума свел. Хочу вот узнать, что проходчики думают. И вам полезно послушать, Владислав Сергеевич.
Входит Василий.
В а с и л и й. Прибыл, товарищ директор.
Ф у р е г о в (встретил Василия почти у дверей, здоровается с ним, усаживает в кресло возле своего стола и сам садится напротив). Гвардия моя стахановская… Как работается, рассказывай.
В а с и л и й. Ничего, в основном, нормально, Николай Порфирьевич.
Ф у р е г о в. В основном, говоришь? Значит, что-то не того?
В а с и л и й. Воздух зажимает, Николай Порфирьевич. Последние дни — не больше трех-четырех атмосфер.
Ф у р е г о в. Вот лодыри! Сколько раз я говорил… (Снимает телефонную трубку.) Дайте компрессорную… Товарищ Мазайкин? Тебя-то мне и нужно, дружище. Когда вы перестанете зажимать воздух для Северной? Что? Опять объективные причины?! Судить буду, Мазайкин… Что? Ну, посмотрю, посмотрю. (Кладет трубку.) Ну вот и накачал.
В а с и л и й. Не больше, как на неделю. Опять выдохнется.
Ф у р е г о в. А вот мы разберемся. (Записывает у себя в памятке.) Ну, а скажи-ка ты мне, Василий Максимович, как ты относишься к этой машине, что брат соорудил?
В а с и л и й. Как вам сказать… Рискованная штука…
Ф у р е г о в. Слышите, Владислав Сергеевич?
Б е з у г л ы й. Слышу, слышу.
В а с и л и й. Да еще, откровенно вам скажу, если бы это в Москве сделали, конструктор какой-нибудь известный, а то ведь брат меньшой Ильюшка. Институт закончить не успел, а уже торопится в изобретатели.
Б е з у г л ы й (смеется). Действительно.
Ф у р е г о в. Да он же не один, а с Никоновым.
Б е з у г л ы й. Но идея-то — его!
В а с и л и й. Ну, это я так, шутки ради. Реальная ли вещь — вот о чем думать надо.
Звонок телефона.
Ф у р е г о в (в телефон). Фурегов… Кто? По какому делу? А-а, понятно… (Соображает, с улыбкой косится на Василия.) Давай-ка, заходи сейчас… (Опускает трубку.) Ну, Василий Максимович, так что же еще неладно?
В а с и л и й (мнется). Есть кое-что…
Ф у р е г о в. Смелей, смелей. Ты ж меня знаешь: всегда выслушаю и помогу. Скажи-ка, когда я тебе обещал, а не помог?
В а с и л и й. Не было таких случаев, Николай Порфирьевич.
Ф у р е г о в. Ну, вот… У меня, браток, у самого рабочая закваска. С обушка начинал. (Безуглому.) Я, между прочим, здешний. Мы здесь в двадцать первом году вместе с его отцом, Максимом Буториным, после беляков шахты восстанавливали. Сняли шинелки, да в забой… Он, Максим, и в горняки меня вывел. Оно уже после — и высшее техническое образование, и все прочее, а десять лет чисто рабочего стажа.
Б е з у г л ы й. Ощущается. В положительном смысле.
Ф у р е г о в. Все твои нужды, Василий Максимыч, знаю насквозь и даже глубже. (Хохочет.) Вот мнешься, а я уже чувствую, что у тебя на душе наболело.
В а с и л и й. Может, и чувствуете, Николай Порфирьевич… очень даже возможно…
Ф у р е г о в. Обижаешься ведь, а? На начальство обижаешься?!
В а с и л и й. Как в воду глядели, Николай Порфирьевич.
Ф у р е г о в (довольный, смеется). Насквозь вижу. (Серьезно.) Говори.
В а с и л и й. Заботы не замечаю, товарищ директор. Все ж, как никак, а меня и в Москве знают… А тут перестают отличать. Решил я месяц-другой рубануть, что называется, на всю катушку. Говорю с начальником шахты. А мне: инструмент — как для всех, забой готовят — тоже как для всех. А я так понимаю: если ты настоящий, заслуженный стахановец — тебе и внимание особое… Работай на благо родины. Бей свои же рекорды. Гони вперед, что бы и рудник тобою гордился, и сам в шахту шел… как на первомайскую демонстрацию.
Входит секретарь.
С е к р е т а р ь. Проходчик Илья Буторин. Говорит, что вы по телефону…
Ф у р е г о в. Да, да, пускай войдет. (Секретарь выходит.)
Б е з у г л ы й (потирая руки). Ситуация…
Входит Илья.
Ф у р е г о в (встречает Илью так же вежливо, как и Василия, не более сдержанно и даже суховато). Прошу, Илья Максимович, прошу. (Здоровается с Ильей за руку.) Здесь у тебя родственная встреча.
И л ь я. Вижу.
В а с и л и й (встает). Так у меня, собственно, больше ничего…
Ф у р е г о в. Сиди, сиди, Василий Максимович. Надеюсь, брат секреты свои от тебя не прячет. (Василий садится.)
В а с и л и й. А я, признаться, в них не особенно и нуждаюсь. О своем деле голова болит.
И л ь я (садится на указанное Фуреговым место, обращается к Фурегову). В понедельник с утра мы с Иваном Петровичем машину отрегулировали. Всю смену в понедельник, вчера и вот сегодня действовала безотказно.
Ф у р е г о в. Надолго ли?
И л ь я. Думаю, да.
Ф у р е г о в. И что же ты хотел?
И л ь я. Это уже старый вопрос, Николай Порфирьевич. Но мы никак не можем его решить. Дайте мне возможность работать с агрегатом в трех-четырех забоях.
Ф у р е г о в. Гм-м… А знаешь ли ты, Илья Максимович, что думают о твоей машине рабочие?
И л ь я. Рабочие у нас разные…
Ф у р е г о в. А вот передовые рабочие, стахановцы… Вот, к примеру, как на это дело смотришь ты, Василий Максимович?
В а с и л и й. Да я уж… Не хотел бы я тут…
Ф у р е г о в. Ох ты, братец ты мой! Где же твоя принципиальность?
В а с и л и й (глядя в сторону). Не очень я верю в эту штуковину.
Ф у р е г о в. Почему же ты не веришь?
В а с и л и й. Больно уж она сложная. А мне руками дай на перфоратор нажать, тогда и душа на месте. Тоже и многозабойное бурение. Дело хорошее, только до него ли нам, когда для одного забоя запасных буров бывает в обрез.
Ф у р е г о в (Илье). Слышал?
И л ь я. Для меня это не новость.
Ф у р е г о в. Заметь, говорит передовой рабочий, стахановец… А если послушать рядового…
И л ь я. Должен заметить, что Василия Буторина я ни передовым, ни даже рядовым не считаю. Человек смотрит назад, а не вперед…
Б е з у г л ы й. Ну, ну, позвольте, дорогой товарищ… Мы знаем его, как лучшего производственника, как мастера скоростной проходки.
И л ь я. Дешевая реклама.
Б е з у г л ы й. А пресса?
И л ь я. Дутая фигура. Медвежья сила — и ни капли творчества. (Василий, в замешательстве, встает.) Его просто сделали знаменитостью. Вы опекаете его, Николай Порфирьевич. Он ходит к вам жаловаться, как только замечает, что его поставили в равные с другими условия. Иждивенец начальства, а не стахановец. Соревнование для него все равно, что спортивный бег. Дайте ему то, что даете другим рабочим, и уже через неделю его слава лопнет, как мыльный пузырь. Уж я-то его знаю лучше вашего: мы живем под одной крышей.
В а с и л и й (сдерживая гнев). Спасибо за характеристику, братуха. (Фурегову.) Позвольте уйти?
Ф у р е г о в. Да, пожалуйста… (Василий уходит.)
И л ь я. Жаль, что вы опираетесь на таких вот «стахановцев».
Ф у р е г о в (грозно). Товарищ Буторин…
И л ь я. Прикажете молчать?
Ф у р е г о в (махнув рукой). Говори, что угодно и сколько угодно. Но знай — наши условия имеют свою специфику. Так, Владислав Сергеевич?
Б е з у г л ы й (в замешательстве). Вам… с этого кресла… виднее.
И л ь я. Сомневаюсь.
Ф у р е г о в. Так, может, тебе виднее?!
И л ь я. А что ж? На жизнь я не в щелку смотрю. Мне из моей шахты вся страна видна, со всеми планами…
Входит Никонов.
Н и к о н о в. Мое почтение. Всем. (Тяжело садится в кресло.) Уф-ф…
Ф у р е г о в. Я сегодня с утра тебя жду, Иван Петрович. Надо посоветоваться о способе крепления на Южной.
Н и к о н о в. А я вот с Ильей Максимычем всю смену работал. Агрегат действует безупречно. Ильюш, ты говорил?
И л ь я. Говорил…
Н и к о н о в. Вот и я пришел к тебе посоветоваться, Николай Порфирьевич. Как мы — прежде твое, потом мое?
Ф у р е г о в. Как угодно.
Н и к о н о в. Тогда начнем с моего, оно важней. Кстати и Илья Максимыч тут. Так вот… Я предлагаю добиться изготовления нескольких машин, а затем начнем широкое внедрение на всех шахтах рудника.
Ф у р е г о в. Поймите, здесь не научно-исследовательский институт, здесь производство!
Н и к о н о в. Да, кстати, ученый совет института горной механизации одобрил нашу работу.
Ф у р е г о в. Ох и началось… Ты уверен, что конструкция уже совершенна?
Н и к о н о в. Да, вполне.
Ф у р е г о в. К-хм… А вдруг еще какой-нибудь изъянчик?
Н и к о н о в. Не думаю, не думаю. Хотя вообще-то, конечно, ручаться головой было бы глупо.
Ф у р е г о в. Ага, стало быть, не ручаешься? А ты, Илья Максимович?
И л ь я. Каждую вещь можно улучшать до бесконечности.
Ф у р е г о в. Тонко, тонко… (Резко повысив голос.) Что же вы хотите? Внедрять машины, не имея абсолютной уверенности в их совершенстве! Похвальная смелость. Новаторство чистой воды. (Хохочет.)
Н и к о н о в. Речь идет пока не о серийном производстве. Только четыре машины, пока хотя бы по одной на шахту. (Как бы между прочим.) Александр Егорович смотрит на это дело положительно.
Ф у р е г о в. Ефимушкин? Положительно… Гм-м… (Мягко.) Четыре машины… А где мы электрооборудование, где приборы возьмем?
Н и к о н о в. Было бы желание.
Входит Ефимушкин. Кивком головы здоровается с Ильей и Никоновым. Останавливается и слушает.
Ф у р е г о в. Это у меня-то нет желания? Уже — упрек. Что ж, с вами не легко спорить. Сейчас у нас так: возрази против какого-то новшества — мгновенно тебе ярлычок: консерватор. Ходи тогда с этой вывеской и разбирайся, доказывай, кто прав, кто виноват. А я, дорогие мои товарищи, еще в ноябре семнадцатого года штыком голосовал за все наши новшества, — которые есть и которые будут. Что же касается этой каверзной проблемы, должен сказать: ключ тут в насыщенности техникой.
Е ф и м у ш к и н. Если ты, Николай Порфирьевич, видишь ключ именно в этом, то могу тебя обрадовать: этот ключ лежит в нашем кармане.
Ф у р е г о в. С каких пор, Александр Егорович?
Е ф и м у ш к и н. Сегодня пришел наряд.
Ф у р е г о в. Министерский?!
Е ф и м у ш к и н. Да, большая партия электрического оборудования, приборов и инструмента.
Ф у р е г о в. Добрая весть! И как ты умудрился узнать раньше меня?
Е ф и м у ш к и н. Да так уж умудрился.
Ф у р е г о в (по телефону). Дайте отдел технического снабжения… Не отвечает? Как появится Михайлов — соедините меня с ним. (Опускает трубку, встает и, обрадованный, ходит по кабинету.) Хорошо, очень хорошо! Эх, приберечь бы это оборудование… Богатство! Растянуть его экономненько…
Е ф и м у ш к и н (иронически). Мечта… Сам Плюшкин позавидовал бы.
Ф у р е г о в (еще в плену своей «мечты»). А? Что?
Н и к о н о в (сухо). Итак, Николай Порфирьевич, насыщенность техникой прекрасная… Остается только приступить к нашему делу.
Ф у р е г о в. Ой, навязались вы на мою голову с этими новинками! Журавль в небе. Все ломать, пересматривать, людей переучивать… И затраты, затраты какие! Одних высококачественных моторов — шестнадцать штук. Грабеж!.. А будет ли толк?
Н и к о н о в. За моторы и все прочее можешь не беспокоиться. Пока мы до конца не уверимся в первой, пробной машине, мы ни в коем случае не станем делать новых.
Ф у р е г о в. Вот это другой разговор!
Н и к о н о в. Еще недельку переждем, посмотрим, как поведет себя первая, а потом и приступим.
Ф у р е г о в. Одну недельку? Не маловато? (Торгуется.) Две.
Н и к о н о в. Можно и две.
Ф у р е г о в. Вот, вот… Лучше две.
Н и к о н о в (пожимая плечами). Важно твое принципиальное согласие. Мастерским надо подготовиться.
Е ф и м у ш к и н (улыбаясь). По всему видать, придется тебе, милый наш хозяин, раскошеливаться.
Ф у р е г о в. Петлю, петлю на шее затягиваете…
И л ь я. А как же все-таки с забоями? Товарищи, не меньше трех.
Ф у р е г о в. Конечно, новое дело… Может быть, очень хорошее дело…
Е ф и м у ш к и н. Да не тяни же, Порфирьич.
Ф у р е г о в. Что? Забои? Владислав Сергеич, займитесь. (С улыбкой.) Признаться, маленькая надежда и у меня теплится. Однако прошу учесть одно мое условие… При первых же признаках угрозы для плана, для реальных задач, я всю эту рискованную затею свертываю, — и можете жаловаться хоть в Совет Министров.
Н и к о н о в. С таким-то условием?..
Е ф и м у ш к и н. И все-таки мы начнем!
З а н а в е с.
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
КАРТИНА ТРЕТЬЯ
Площадка у копра шахты Северная, где работает со своей бригадой Илья Буторин, и где начальником смены Максим Федосеевич. Только что кончилась вторая смена. Рабочие, поднявшиеся на-гора, выходят из клетевого помещения и проходят через площадку.
Б а д ь и н (поет). Он пел про далекий, родимый Урал, — угрюмые, слушали волны…
К а р п у ш к и н. Вот соловей! Тут не знаешь, куда от тоски деваться, а он…
Я с т р е б о в. Пускай поет. И ты нос не вешай. Сейчас нам знаешь, как надо держаться? На нашу бригаду сейчас весь рудник смотрит.
К а р п у ш к и н. Смотреть-то уж нечего.
Б а д ь и н. Никогда бы из тебя, Карпушкин, моряк не получился. Маленькая пробоина — а ты уже с корабля за борт.
К а р п у ш к и н. Дураков мало. Вон в бригаде Василия Буторина, на Южной — там работают, ничего не скажешь. А мы… Где наши обязательства? Нас не то что Василий — самая последняя бригада обгонит. Возимся с этой моторной рогозой, как дитятя с побрякушкой. А она вот смену подрожала да в стала. Будь бы совсем намертво, а то ведь, неровен час, и еще возиться придется. Сотворили диковинку.
Я с т р е б о в. По первому разу даже блин у твоей жинки комом получается, да ты ей прощаешь, а тут машина. Рассуждать надо.
К а р п у ш к и н. Рассуждаем… Люди вон бригады отличного качества создают, а мы… Первый забой кое-как обурили, — во второй метнулись. Кто просил? Кому надо? (Со злом сплюнул.) Лешак нас туда понес.
Я с т р е б о в. Не лешак, а машина. Второго-то забоя не было.
Б а д ь и н. Начальство не заботится… Обещали тремя забоями обеспечивать…
Я с т р е б о в. Обещать обещали, а вот уже неделя проходит, а нам и один-то забой как следует не готовят. Старик Буторин и рад бы помочь, да не все от него зависит.
К а р п у ш к и н. Вчера в одном забое три цикла сделали.
Я с т р е б о в. Потому что машина работала безотказно.
К а р п у ш к и н. Взяли бы перфораторы…
Б а д ь и н. А «диковинку» прямым сообщением на склад?