— Почему?

— Потому что никто, кроме Уна Топи и Лика Карка, не нашел ни одного оххра. Сначала пять, а потом еще одного.

— И что же здесь необычного, что вызвало ваши подозрения? Может быть, они просто лучше искали?

— Серьезно? — не поверила Моника, улыбаясь. — Ой как страшно.

— Никак нет, господин Отец, мы делали все, что могли. Мы все служим Ониру и машине, да будет благословенно имя ее.

— И все-таки я не вижу…

— В таком случае мы расстанемся. Ты меня услышала?

— Нас учили, господин Отец, что большинство оххров, когда их находишь, предпочитают выключать поле…

— В таком случае тебе придется уйти из компании, ты потеряешь все: работу, деньги, жилье, все это мое. Надеюсь, ты помнишь, что пришел ко мне в одной рубашке и носках…

— Да, я знаю, я читал, — нетерпеливо прервал охотника Отец.

— Вот так прямо в рубашке и носках, без брюк?

— Во время этой охоты не было ни одного оххра, который выключил бы поле. Ни одного. И всех шестерых оххров нашли Ун Топи и Лик Карк. И к тому же мне показалось странным, что сошли с ума сразу двое — господин старший охотник и сопровождавший его ас…

— В джинсах. — И здесь она по-своему уточнила: — Думаю, ты помнишь и то, что являешься наемным работником, а наняла тебя я. Ты останешься ни с чем, если решишь расстаться.

— Значит, вам эта охота показалась необычной?

Моника ударила мужа по самому больному, ударила несправедливо, бестактно, ведь именно Ярослав все годы что при отце, что без него держал компанию на достойном уровне. Его уважали все — от уборщиц до городских властей, кроме жены, да, она его наняла, но работал-то он вместо нее.

— Так точно, господин Отец.

— Неужели ты думаешь, что я из-за… — Ярослав сделал паузу, чтобы смысл следующих слов дошел до самого гипофиза жены. — Ты дура.

— Ну что ж, охотник, не могу вам отказать в известной проницательности…

Восторг распирал Вера Крута, еще секунда — и разорвет его. Он еще покажет этому Топи, еще узнают, кто такой Вер Крут. Жизнь свою отдаст Отцу, все для него сделает… Он посмотрел на Отца, который задумчиво поглаживал рукой свой желтоватый клюв.

— Я ду… Я?.. — задохнулась негодованием Моника.

— Вот что, Вер Крут, — наконец сказал он, — я хочу, чтобы вы сделали одну вещь: попробуйте определить, нормальны ли те оххры, которых привезла ваша экспедиция. У меня кое-что вызывает сомнение. В отличие от тех оххров, которые раньше обслуживали машину, эти, похоже, плохо справляются со своими обязанностями. Вчера, например, в машинных новостях показывали буллов — вещь совершенно неслыханная… Вы понимаете меня?

— Ты, ты, — подтвердил он интонацией уставшего человека. — Причем набитая дура, невоспитанная и неблагодарная. Я ошибся в тебе. Что ж, ошибки исправлять никогда не поздно. Все, Мона, довольно. Если ты не хочешь меня слушать, не хочешь рожать, а хочешь жить для себя, если считаешь, что я приложение к твоей божественной персоне и твой слуга, то у меня противоположное мнение. И поскольку ты упорно не желаешь считаться со мной, живи без меня. Руководи сама своей компанией как умеешь, а я больше не хочу слушать твои безапелляционные и глупые указивки, не хочу позориться, когда ты открываешь рот и несешь бред. Все, ты меня достала, я ухожу окончательно.

— Так точно, господин Отец!

— Задание, безусловно, непростое, но если бы вам удалось что-нибудь выяснить я лично обещаю вам серебряный знак на шею.

— Ну и уходи! Уходи, уходи…

— Благодарю вас, господин Отец!

И ушел. Нет, она до последнего не верила, что Ярик уйдет навсегда, этого быть не может, он столько раз уходил и утром возвращался — не сосчитать. Поэтому она, немножко погрустив, легла спать, а утром нарисовала лицо, причесалась, приготовила примитивный завтрак, сварила кофе и ждала… Ждала, пока не позвонили, это был помощник мужа Виталий:

— Идите. Ду Пини, который сейчас заведует у нас оххрами, уже предупрежден.

— Моника Николаевна, извините за беспокойство, но Ярослав Сергеевич не отвечает на наши звонки.

— Что значит — не отвечает?

— Он не приехал на работу, я звонил, не берет трубку…

— Слушаюсь, господин Отец!

Все, все сделает он для этого замечательного аса, выведет на чистую воду Уна Топи и Лика Карка. Подонки! Подонки!

— А я что могу сделать? — вырвалось нечаянно.

Ду Пини действительно был уже предупрежден. Он чуточку поморщился, увидев, что у охотника нет на шее знака, но взял себя в руки. Как-никак, сам Отец Гали Пун предупредил, чтобы он во всем помогал охотнику. Пожалуйста, он поможет, но неужели же он, ас первого сектора, носящий на шее золотой знак, не может сделать то, что сделает какой-то хам охотник…

Мона продала себя с потрохами: получается, она понятия не имеет, где шляется законный супруг! Это так стыдно, так унизительно.

— Скажите, господин Пини, — спросил Вер Крут, — по каким признакам можно судить о состоянии оххров, которые находятся в вашем подчинении?

— Общеизвестно, — скучным голосом сказал старший смотритель оххров, — что оххры ни в какой контакт не входят. Они просто обслуживают машину, и все. Они понимают то, что им говорят, но никогда еще не было случая, чтобы оххр ответил. Рано или поздно все они выключают поля, но почему они это делают или когда, объяснить никому до сих пор не удавалось.

— Вот я и звоню узнать: что нам делать? Вы же у нас главная? — Тем временем продолжал помощник Виталий. — У нас в двенадцать важная встреча с новым инвестором, а во второй половине дня с новым заказчиком, тяжелый и ответственный день. Как быть?

— А как вы определяете, жив ли оххр или выключил поле? Так же, как мы, при помощи полеметра?

— Я сейчас приеду, — решительно сказала она.

— Совершенно верно.

— А известно ли вам, господин старший смотритель, какова нормальная сила поля оххров?

Ярик надумал проучить ее? Нет, это Моника проучит его, она прекрасно справится с поставленной задачей на сегодняшний день и поставит его на место. Один нюанс: все это эмоции избалованной девчонки, не знающей трудностей, она понятия не имела, где место мужа, а также ее собственное, но звучит классно.

— Я не совсем понимаю. Известно, что обычно оххры находятся в состоянии как бы спячки и становятся активными, когда им предстоит идти к машине, да будет благословенно имя ее.

Каково же было торжество, когда на подземной парковке Мона обнаружила машину Ярослава, значит, он приехал домой, просто боится зайти, не хочет уронить себя в ее глазах. Возможно, муж сейчас прячется за автомобилями, как воришка, она не стала звать его, пусть прячется, пусть помучается. Улыбаясь, Моника села за руль и газанула прочь, настроение поднялось до заоблачных высот от ощущения, что все останется как было.

— Вот-вот. Есть ли разница в напряжении поля в то время, когда оххр пребывает в спячке и когда он работает?



— Не могу вам сказать.

Тамара отказалась участвовать…

— С вашего разрешения, господин старший смотритель, я бы хотел измерить разницу.

…в пробежках, ей хватает активного движения на работе, как-никак балерин дрессирует в оперном театре. При всем при том она составила Павлу компанию, только теперь ходит быстрым шагом, дескать, это полезней. Он не спорил, не любит спорить, уговаривать, настаивать, у каждого человека есть священное право выбора. Но вот Павел, сделав пару кругов по парку, вернулся в исходную точку, Тамара делала, кажется, китайскую гимнастику.

— Ммм, красиво, — одобрил он плавные движения.

ГЛАВА 2

— И мне нравится, — проговорила она, завершая гимнастику манипуляциями руками. — Очень полезно для здоровья.



— У тебя проблемы со здоровьем?



Тамара взглянула на него и рассмеялась, так как озабоченность на лице Павла, человека, умеющего управлять своими эмоциями, выглядела комично. Но приятно, это говорит о том, что она не пустое место в его жизни, однако пора было и успокоить Терехова:

— Ну что, Павел Аристархов сын, давайте подведем первые, так сказать, итоги. Все-таки, как ни говори, уже три дня на Онире. Какие у вас впечатления?

— У меня отличное здоровье, просто цигун дает массу энергии, улучшает тонус, выносливость увеличивается, неприятности легче переживаются. Ой, а где Грета? Грета!.. Это не собака, а сплошное недоразумение.

Иван Андреевич представил себе, что, будь он сейчас в старом своем земном обличье, он бы обязательно легонько хлопнул фельетониста по спине. Показал бы, что все понимает, что сам в таком же положении, что нечего вешать нос. Но Павел будто всю жизнь только и делал, что копался полем в чудовищной машине, управляющей всей жизнью планеты.

— Идем, она догонит нас.

— Электронный фашизм.

Тамара подхватила ремешок сумки, повесила на плечо и, озираясь в поисках Греты, пошла рядом с Павлом, посматривающим на часы. Он спешит на работу, тут она вспомнила:

— Хорошо сказано, Паша. Мне уже тоже не раз приходило в голову, что наука и техника сами по себе ни в какой степени не гарантируют социального прогресса. Вы что смеетесь?

— Кстати, а что произошло в Орехове? Вчера ждала тебя с ужином, раздираемая любопытством, все же там медвежий угол, а столько машин понаехало, будто на грандиозное совещание.

— Да вспомнил, что мне Александр Яковлевич рассказывал. Беседу свою с одним оххром передавал. Оххр ему говорит, что мы, мол, узнаем других только для того, чтобы лучше познать себя, или что-то в этом роде. А наш Александр Яковлевич ему возражает. Это, говорит, банальная истина. И знаете, что сказал ему оххр?

— Извини, — стушевался Павел, — вчера очень поздно закончили, решил, ты спишь, не хотел тебя тревожить.

— Нет. А что?

Не думал, что в его обязанность уже входит возвращаться после работы к Тамаре, вроде так не договаривались, они вообще ни о чем не договаривались. Ему с ней хорошо, ей с ним, он надеется, тоже, но связывать себя накрепко друг с другом — зачем? Жизнь переменчива, им не по двадцать лет, свободные отношения без привыкания и жестких рамок Павлу больше нравятся, надо бы как-то откорректировать попытки Тамары надеть на него и себя один ошейник.

— Сама истина не может быть банальна, потому что она неисчерпаема. Банально может быть только ее понимание. Здорово сказано, а?

— Интересная мысль. А вы это к чему?

Она далеко не глупа, уловила в неоднозначной задумчивости и резкой перемене Павла нехороший для себя симптом и немножко сникла. Объяснять ничего не нужно, мы иногда кожей считываем все, что не сказано вслух, ей осталось только успокоить:

— Насчет науки и прогресса. Поразительное тут сочетание технических достижений и чисто фашистской регламентации и контроля над мыслями.

— Я так и поняла, что не хотел тревожить. Так что там?

— Так ведь и достижения-то не их. Машину-то не асы построили, а привезенные оххры…

— Хм, медвежий, говоришь? — вздохнул он. — Однако уголок большой… четыре каскадных этажа. Убийство — что еще могло произойти? В данном случае говорят — зверское убийство. Молодую и красивую женщину банально зарезали в спальне, ножевых ранений на теле… точно не могу сказать, подсчитает эксперт, но много. Думаю, больше десяти.

— Фашисты тоже, между прочим, старались выжать что могли из пленных, так сказать, мозгов… У, прямо дрожь меня пробирает от ненависти…

— Не горячитесь, Павел Аристархов сын. У меня и так впечатление, что мы немножко торопимся.

— Ого, — вяло отреагировала Тамара.

— В каком смысле?

— А в самом прямом. Надо, чтобы вся их машинная государственность развалилась постепенно, незаметно, по частям.

Ей сложно представить десять ножевых ран на теле молодой женщины, сложно представить того, кто нанес их, это как плохонький фильм: посмотрел и пересматривать никогда не захочешь. А потому она с легкостью переключилась на поиски собаки, затерявшейся в парке:

— А по-моему, Иван Андреевич, надо сразу сломать к чертовой матери эту машину, вызвать хаос.

— Ну, а такой маленький вопросик, который мы с вами уже не раз обсуждали: а имеем ли мы (мы — это мы и все оххры), имеем ли мы моральное право делать это?

— Грета!.. Грета, ко мне!.. Я тебя накажу!

— Но мы помогаем оххрам защитить себя от агрессии. К тому же нас ведь просили Ун Топи и Лик Карк. Они же асы.

— Асы-то они асы, но ведь, кроме них, на Онире могут быть и другие, кому нравятся здешние порядки. Так ведь, Паша?

— Она не любит команду «ко мне», тебе как хозяйке следует запомнить это. Смотри, как я выдрессировал ее. Грета, пир! Грета, банкет!

— Мне не хочется обижать вас, Иван Андреевич…

И о, чудо, черная, как антрацит, собака породы кокер-спаниель понеслась во весь опор к ним с развевающимися ушами, поднимая клубы пыли, вывалив язык на сторону. Добежав, получила из рук Павла порцию лакомства и степенно потрусила к выходу, запомнив, что больше ни кусочка не получит.

— Откуда вдруг такая деликатность? — обиженно спросил редактор. — Вы мне на Оххре уже раз высказали, когда мы говорили об Осокиной…

— Я ж извинился, Иван Андреевич, вспылил… Разве я могу всерьез вас обидеть? Вы ж мой первый редактор, пособник фельетонных грешков…

— Видишь? — торжествовал Павел. — Плоды моей дрессуры гораздо эффективней твоих угроз и приказов.

— Ладно, ладно, чего уж… — пробурчал Иван Андреевич и подумал, что нашли они с Павлом не самое обычное место для выяснения отношений: какая-то конура на неведомой планете, в которой они валяются бесформенными тушами на полу и беседуют при помощи колебания полей.

— Так что, Иван Андреевич, будем считать, что мы не навязываем им свои порядки, а лишь помогаем братьям по разуму, потому что, по-моему, всегда надо помочь тому, кто восстает против тирании, предстает она в виде усатенького фюрера или суперэвээм. Мы, конечно, не знаем, как пойдет у них развитие, когда рухнет у них машинный фашизм, но я уверен, что у Лика и Уна найдется много единомышленников и Онир пойдет по пути социальной справедливости. Вы согласны?

— Вижу, что за кусок колбасы моя собака продаст меня.

— Если бы я не верил в это, Павел Аристархов сын, я бы, наверное, нашел себе более пристойное занятие, чем прикидываться оххром. Я верю в прогресс, Паша. Я абсолютно уверен, что Онир вырвется из мертвящей хватки электронного фашизма. Как там будет называться их формация, я не знаю, это слишком сложный вопрос, но наверняка это будет более гуманное общество, общество, не застывшее в кастовой неизменности, более демократическое общество, общество гораздо более человечное, что ли, хотя я понимаю, что слово «человечное» звучит здесь довольно странно. Кто знает, может быть, то, что происходит у них сейчас, это их революция, а?

— Ну, это радикальный взгляд, а все проще. Ты же любишь поспать утром? Вот. Чаще гуляю с ней я, она и полюбила меня корыстно.

— Вы историк, Иван Андреевич, вы это отлично сформулировали.

Тамара с Павлом двинули за Гретой из парка, не спешили, улыбались, но это закономерно: утро солнечное, зелень вокруг ядреная, еще не выжженная летним зноем, а свежесть раннего часа отлично бодрит, даже голову кружит. И им уже казалось, что эта жизнь состоит из сплошного праздника.

— Ну уж отлично, скажете тоже, Паша! Но, кстати, все-таки торопиться, по-моему, не стоит. Наверное, не следовало устраивать эту путаницу с их…

— Ты ко мне? — все же спросила Тамара, когда подошли к ее дому, хотя ответ знала заранее и не ошиблась:

— …метаморфозами.

— Точно. Поднять сразу семейку этой девчонки в первый сектор…

— Побегу домой. Там одежда, машина, еще я обещал маме отвезти ее в диагностический центр.

— Так ведь Лик просил.

— Мало ли что просил, это может вызвать подозрения. Представьте себе, что вас, литсотрудника районной газеты, вдруг назначили главным редактором областной…

— А что с ней?

— А что, я бы не удивился: вы знаете, кого рекомендовать для выдвижения, Иван Андреевич… Кто-то идет сюда.

— Тш-ш!

— Как вы не привыкнете; они же нас не могут слышать. Так, Мюллер?

— Ну конечно, — ответил Мюллер, — мы же разговариваем при помощи полей.

— Положим, это мы разговариваем, а вы предаетесь медитации, — сказал Павел.

— Сердце барахлит, но надо поставить точный диагноз, это может быть и не сердце. Пока? Я побежал.

— Никакой медитации, — сказал Мюллер. — С тех пор как мы вместе, я забыл, когда последний раз размышлял о таких будничных предметах, как суть вещей и судьбы Вселенной.

Он чмокнул ее в щеку и побежал домой… А Тамару кольнуло, что своим домом Павел до сих пор считает маму, а не ее. Но тут ничего не попишешь, нужно принимать то, что есть, ни в коем случае не навязываясь. Трудно, но вариантов нет. Навязывание себя — последнее дело, к тому же счастья не дает, любви тоже, только разрушает, Тамара это хорошо знала.

— Ну вот, пожалуйста, — сказал главный смотритель оххров Веру Круту, — вот наши подопечные. Вот полеметр. Хотите сами измерить их поля?



Разговаривать так с охотником без знака, подумал Ду Пини, ему, асу первого сектора… Нет, что-то на Онире стало неладно. Что-то на Онире стало не так, если, вместо того чтобы вышвырнуть этого наглеца без роду и племени из окна, он вежливо беседует с ним и подобострастно протягивает ему свой полеметр. Все это так, поправил он себя, но попробуй свяжись только с Отцом Гали Пуном, мигом угодишь в мычащие.

Вер Крут взял полеметр. Стрелка дошла до края красного деления и остановилась. «Гм, а вдруг и во время спячки и во время работы поле у них имеет одинаковое напряжение?» — беспокойно подумал охотник. От недавнего воодушевления не осталось и следа. Как на него смотрит этот жирный старый ас с золотым знаком на дряблой шее! Так бы и испепелил его. Все они ненавидят его, все сговорились, каждый только и знает, что ловчить, подставлять ногу другому, чтобы забраться повыше… Обещал Отцу, что разберется, а как тут разобраться…

Таки опоздал на целых сорок минут.

Ему вдруг стало необыкновенно жалко себя. Идет, бредет один, совсем один, по бескрайнему полю, а вокруг все орут, прыгают, пялят на него глаза, руками показывают: смотрите, вот идет честный ас, решил завоевать себе место своей порядочностью!

— Значит, вы не знаете, каково было напряжение поля у тех оххров, что были раньше, господин старший смотритель? — вздохнул Вер Крут.

Неслыханно, невероятно! Стыдно смотреть ребятам в глаза, Павел ведь такой пунктуальный, принципиальный, справедливый, хранитель субординации и традиций, короче, положительный до тошноты. Вероятно, поэтому даже такой серьезный парень, как Вениамин, наклонился и внимательнейшим образом смотрел, как он вставляет в замочную скважину ключ в замок двери, который, как назло, застрял. Затем поднял на Терехова глаза — чистые, как у девственницы, и участливо спросил:

— Нет. Насколько я знаю, никто никогда не интересовался этим. Впрочем, я приставлен к бесформенным совсем недавно.

— А те, кто работал до вас? Могу я поговорить с ними?

— Помочь?

— Боюсь, что нет.

— А почему?

Однако Павел справился, резко повернул ключ, распахнул дверь кабинета и бросил ему, но это касалось и остальных:

— Видите ли, бывший старший смотритель покончил с собой, а его помощник Лони О был превращен в булла.

— В булла?

— Заходите. Живо.

— Да, — пожал плечами старший смотритель.

— А за что?

Все нарочито чинно прошли в кабинет, вежливо произнося:

— Я никогда не спрашиваю того, что мне не считают нужным сообщить, — вздохнул ас.

— А долго проработали с оххрами ваши предшественники?

— Спасибо… Спасибо… Спасибо…

— Очень. Много лет, насколько я понимаю.

Чтобы найти Лони, охотнику пришлось полдня бродить по пятнадцатому сектору, расспрашивая редких стерегущих. Наконец ему повезло.

А Феликс вдобавок и поклонился, на выпад Терехов ему шепнул:

— Лони, говорите? — задумчиво спросил неопрятного вида тощий стерегущий. — Бывший смотритель оххров? Ах да, да, помню. Я еще тогда подумал, когда его привели, какой он выхоленный да упитанный. Ничего, — рассмеялся он, — теперь про него этого не скажешь. От машины, да будет благословенно имя ее, не спрячешься. Не-ет, доложу я вам, не укроешься, никаким знаком на шее не прикроешься, всех, всех настигнет справедливость! Всех!

— В рог получишь.

Все четыре глаза стерегущего зажглись маниакальным блеском, у основания клюва показалась пена. Похоже, он тоже скоро дождется справедливости, подумал Вер Крут.

— А вы можете показать мне его? — спросил он.

— Хо-хо-хо… — протянул тот ехидно. — Пашка, мы тебя успешно перековываем, из интеллигента делаем нормального человека.

— А на что он вам? — подозрительно спросил стерегущий. — Вы ничего такого не замыслили? А то приходят тут… развлекаются…

— Нет, нет, господин стерегущий, мне хотелось бы узнать у него кое-что.

— Узнать? Ну, это вам вряд ли удастся. Чего с них взять, мычащие — они и есть мычащие. А, вон как раз и Лони. Эй, Лони! — заорал стерегущий. — Иди-ка сюда!

Издевается, мерзавец. Но если ему еще что-то сказать — ответ последует незамедлительно, это же Феликс, в перепалке с ним Павел всегда проиграет. Он молча толкнул его в спину ладонью и зашел сам, бросив сумку на стол, осмотрев каменные физиономии, вынужден был извиниться ворчливым тоном:

Лохматый дюжий булл вздрогнул, испуганно завертел головой.

— Ладно, прошу прощения за опоздание.

— Да ты не бойся, не бойся, иди сюда, — мягко сказал стерегущий и добавил, обращаясь к Круту: — Знаете, они пугливы, как опослики, даром что вон какие тела нажирают… Ну, вот вам ваш Лони, желаю успеха.

Стерегущий отошел, а Вер Крут все продолжал смотреть в пустые, бессмысленные глаза. О машина, да будет благословенно имя ее, неужели же этот грязный булл, от которого пахло всеми нечистотами городских канав, еще совсем недавно носил на шее золотой знак? Неужели при его появлении стерегущие вытягивались и замирали, и все почтительно приоткрывали клювы? Неужели совсем недавно он занимал роскошное помещение? Говорят, стены там такие гладкие, что щекочут присоски, когда по ним ходят…

— А я сосиску съел всего одну и то по дороге, — вздохнул Женя. — Две оставил, макароны даже не попробовал, так торопился на любимую работу.

— Ты Лони? — тихо спросил он булла.

Булл вздрогнул и мелко затрясся. Охотнику показалось, что в передних его глазах блеснули слезы. О, машина, да будет благословенно имя ее…

— Я же извинился, — буркнул Терехов.

— Не бойся, — как можно ласковее сказал он, — я не ударю тебя, ничего не отниму.

Булл постепенно успокаивался. На мгновение Круту почудилось, что в его взгляде промелькнула искорка разума, но как раз в это мгновение булл радостно замычал, нагнулся и поднял с земли кусочек чего-то съедобного. Несколько секунд он рассматривал находку, потом сунул ее в клюв.

— Извиняем, — промямлил Феликс. — А позвонить? Чтобы мы не летели сломя голову, все же вчера трудный был день.

— Лони, ты помнишь, как ты работал с оххрами?

Булл перестал жевать и уставился на охотника.

— Ну, так получилось, закрутился, — оправдывался Павел. — Маму возил в диагностику, а попросила она утром… потом в пробку попал, злился… Все, хватит об этом, приступим к нашим прямым обязанностям. Для начала перечисляем, что стало известно, если упущу детали, дополните…

— Оххры. Помнишь? Бесформенные.

Лони протяжно замычал и затряс головой. Шерсть, покрывавшая его туловище, была в комьях засохшей грязи, и один комок отвадился от резких движений.

А ведь случай весьма занимательный, выбивается из учебников. Итак, на момент убийства в доме не было никого, кроме старухи, матери покойного мужа убитой, которой аж восемьдесят два годика. Как уверяет сиделка, несчастная Клавдия Акимовна прикована к постели, с мозгами не дружит, только спит и ест.

Бессмысленно. Все бессмысленно. Недаром говорится: если уж ты стал буллом, то это навсегда. Все бессмысленно. Будь прокляты эти оххры, которые никогда ни с кем не входят в контакт! Гордые они слишком. Предавать своих собственных товарищей и отправляться на Онир — для этого они не слишком гордые. А чтобы ответить на вопрос аса — это нет, это ниже их достоинства. Взорвать бы их всех, уничтожить, так чтобы стрелка полеметра даже не шелохнулась…

Да, хорошо он будет выглядеть, когда придет к Отцу и доложит: так, мол, и так, ничего узнать не мог. Лони вы сделали буллом, и теперь он годится только мычать, так что ничего не вышло. И что же он получит вместо обещанного третьего сектора? А то он получит, что получил Лони. Отцы не любят, когда их подозрения не подтверждаются. Они не любят оставаться в дураках. Лучше на Онире появится десяток лишних буллов, чистящих городские канавы, чем один Отец окажется в дураках.

Однако есть фантастическое обстоятельство. У каждого члена семьи в этом доме имеется своя комната, так вот улики найдены в комнатах старшей дочери, старшего сына, адвоката — да, адвокат тоже располагает личными апартаментами, как член семьи. А в двух комнатах, младших сестры и брата, чисто.

Он вышел из пятнадцатого сектора и медленно побрел по улице. Стерегущие провожали его подозрительными взглядами. Когда ас идет по улице, задумчиво опустив клюв, да на шее у него при этом нет знака, его, того и гляди, остановят. Можно было в этом не сомневаться. Удивительно, что его еще ни разу не окликнули.

— Эй, ас! — послышался ленивый окрик, и Вер Крут вспомнил поговорку: «Подумай о стерегущем, и он тут же подумает о тебе».

Вишенка на этом странном тортике — улики в комнате Клавдии Акимовны! Да, да, которая не встает с кровати, ходит под себя, то есть в памперсы, говорит бессвязные фразы, но больше молчит. При всем при том старушка была единственной живой душой в доме на момент убийства. А дом, когда пришли работники, был заперт, отпирали дверь они по коду, который каждый раз пишется новый, записку берут в тайнике, если хозяева отсутствуют.

— Слушаю, господин стерегущий.

— Почему без знака?

— Охотник Вер Крут, по поручению Отца Гали Пуна, вот пропуск.

— Чтоб я так жил, — произнес Вениамин. — Столько мер предосторожности, а преступник проник в дом.

Стерегущий почтительно взял пропуск, посмотрел на подпись и вытянулся.

— Пожалуйста, — сказал он и подумал, что хоть и есть у охотника пропуск, но это непорядок, когда по улицам ходит ас без знака.

— Какие будут соображения? — спросил Павел, скрестив на груди руки. — Принимаются самые нелепые, так как ситуация нелепая.

Вечерний промозглый ветер гнал мусор по улицам, подымал его вверх, закручивал с воем в маленькие смерчи, швырял в стены домов.

Вопрос, конечно, закономерен, но рано задан, пока ничего не ясно, к тому же ребята прождали долго начальника, а это очень расслабляет, отсюда полное отсутствие соображений. М-да, не задалось утро, но так тоже бывает. Однако нудную паузу заполнил Женя Сорин:

Только бы не сорваться, думал Лик, изо всех сил прижимая присоски к гладкой стене дома. Хорошо еще, что здесь стены такие, в девятом или десятом секторе ему ни за что не удалось бы удержаться на стене в такую погоду.

— Злой дух прилетел, убил, поделился уликами и улетел в каминную трубу.

Ветер выл, свистел, кружился, и Лик остановился, чтобы перевести дух. Зато никто не увидит его, ни одному стерегущему и в голову не придет, что кто-то может быть на улице во время вечернего ветра.

На его остроту никто не отреагировал, все сидели с постными минами, тем не менее Женя завязал диалог, в который включился Феликс:

Еще минутка — и он увидит Чуну. Слова были совсем простые: он увидит Чуну. Самый маленький ас мог бы произнести их. Но смысл их никак не вмещался в его сознании. Он увидит Чуну. Он и Чуна… Сколько раз думал он о ней в казарме охотников, во время полета на Оххр, даже замораживался он с мыслью о ней. Так и вмерзли в него огромные влажные глаза и тоненький голосок: это нехорошо, это невежливо…

— Я вот о чем хочу сказать… Труп найден в спальне, была Майя абсолютно голая. Убийца мог быть ее любовником? Мог. А улики подбросил родственникам, чтобы нас запутать. Одна из первых наших задач — выяснить, с кем у нее была сексуальная связь, наверняка кто-нибудь из ее знакомых или подруг знает.

И вот он ползет по гладкой стене прекрасного дома в первом секторе. Ледяной ветер с воем гонит мусор, с разбегу взлетает под самую крышу, и через минуту Лик увидит Чуну. Увидит Чуну. До чего просто и как невероятно! Она, наверное, испугается. Это нехорошо влезать к асе в такое время, невежливо…

— Ну и выборка у него… необычная, — снова подал голос Женя. — Одним убийца подбросил кровушки, других обошел стороной, это как понимать? Я бы на его месте, раз уж решил подбросить улики, на всех разделил.

Какую квартиру назвал ему Павел? Ага, вторая. Значит, второй ряд окон от крыши. Хорошо, что машина знает все, даже где кто живет. А что, собственно, он скажет Чуне? Да ничего он ей не скажет, только посмотрит на нее и, может быть, коснется клювом ее клюва.

— Любовник? — Вениамин пожал плечами, что означало несогласие.

Он заглянул в окно, и сердце сразу запрыгало, задергалось, словно его подхватил яростный вечерний ветер. Чуна сидела за столом и что-то читала. Нет, память не обманывала его, именно такой и видел ее, когда думал о ней.

— Что не так? — заинтересовался Павел, ведь у этого парня имеется редкая способность замечать мелочи.

Он осторожно постучал клювом о стекло, и Чуна сразу подняла голову.

— Это я, Лик Карк, — прошептал он.

— Пустая бутылка шампанского и всего один бокал, — напомнил Веня аргументы Огнева. — Не верю в непьющего любовника.

Чуна вскочила, на мгновение застыла на месте, потом бросилась к окну, распахнула его.

— Да ладно, — отмахнулся Женя Сорин. — Сейчас алкоголь не в моде.

— Это я, Лик… ты помнишь меня?

— Хм! — хмыкнул в ответ Веня и возразил: — Непьющий заимел любовницу, которая в одиночестве запросто приговаривает бутылку шампанского? Кстати, отпечатки на бутылке и бокале только убитой. Она что, и наливала сама себе? Интересно, где подцепила такого невоспитанного любовника?

Лик почувствовал, что никак не может сделать вдох, будто на шею ему надели слишком маленький знак. О машина, дай мне хотя бы немножко слов, чтобы я мог рассказать, как я ее люблю, как все время думал о ней, жил ею.

— Вот мы и уперлись в стенку, — сказал Павел. — Еще какие будут соображения, предложения?

— Это я, Лик… Лик Карк…

Молчание тоже ответ. Однако нужно с чего-то начинать, Павел прошел за стол, уселся на законное место следователя и предложил план:

— О Лик! — прошептала Чуна, и глаза ее затуманились. Или Лику это лишь показалось? — Значит, тебя не сделали буллом? Это правда? Лик, это правда? О Лик… — Она все повторяла и повторяла его имя, как будто не он сам, а его имя давало ей уверенность, что перед нею не порождение ее воображения, а живой ас.

— Первое. Как уверяет Антон свет Степанович, а я доверяю ему, убили хозяйку особняка в промежутке между девятью и десятью вечера. Убийца каким-то образом добрался до поселка, потом до особняка…

— Нет, Чуна, я не булл. Меня сделали охотником, я был на охоте на Оххре, я нашел живых оххров и подружился с ними.

— О Лик, это правда?

— Я бы, задумав убийство, на ве´лике туда махнул, — вставил Женя Сорин. — Номеров нет, прикид подобрал, чтобы мама родная не узнала…

— Правда, Чуна. Говорить неправду нехорошо, невежливо…

— Даже не думай ступить на дорожку романтиков ножа и топора, ты сразу спалишься, — предупредил Феликс.

— Он посмотрел на Чуну, и они вместе засмеялись. — Конечно, правда. Как ты думаешь, за что вы получили первый сектор?

— Почему? — наивно удивился Женя.

— Так это…

— Потому что велосипедист в любом прикиде будет взят на заметку. Сначала его отметят на трассе, потом каждая собака облает в селе, а каждая домохозяйка выглянет посмотреть, чего собаки взбесились. В наше время не привлекает внимание только четырехколесный транспорт, причем самых разных марок, лишь бы мотор грохотал. Потому что автомобиль самый распространенный вид передвижения.

— Конечно, маленькая моя асочка… Я попросил одного из оххров, который обслуживал машину, и она…

— Выводы сделал, в перспективе я никудышный преступник, — наклонив набок голову, огорченно повздыхал Женя. — И мне, конечно же, достается опрос крестьян с крестьянками в большой деревне, численностью населения в городской высотке.

— О Лик, ты упомянул машину, да будет благословенно имя ее, и не вознес ритуальной благодарности. Это нехорошо, это невежливо…

— Нет, — обрадовал парня Павел. — Это сделают ребята из полиции, а у нас полно неясностей, которые предстоит раскопать. Записи видеонаблюдения хранятся ограниченное время, поэтому необходимо сохранить записи с камер видеонаблюдения на въезде в город за полные сутки с утра второго мая до утра третьего, возможно, они пригодятся.

— Чуна, машина — это просто машина. Большая, сложная машина, и ничего больше. Это Отцы заставляют ее решать все за нас…

— А могут не пригодиться? — спросил Сорин. — Совсем?

— О Лик, что ты говоришь? Как ты можешь?

— Если бы ты знала, сколько я хочу рассказать тебе… Ты не представляешь, что я узнал за это время! Как будто я заново родился, как будто мне добавили глаз и я увидел то, что было очевидно, что асы почему-то не замечают!

— Да, и такое бывает. А потом ты, Женя, присоединишься к ребятам в Орехове.

— Тише, тише, мама и папа могут услышать, они б мне никогда не простили… Тем более сейчас, когда у нас золотой знак на шее… Папа даже перестал разговаривать с мамой и со мной. Я видела, как он стоял перед зеркалом — он думал, его никто не видит, — и надувал шею, так чтобы знак был хорошо виден! О Лик, как я рада, что ты не булл! Может быть… может быть…

— М-да, я рано обрадовался, — вздохнул печально тот.

— Что, Чуна?

— Кстати! — оживился Феликс. — Дорога через село ведет одна, я имею в виду хорошую дорогу, а вдоль нее магазины, аптека, на въезде стоит шиномонтажная мастерская. Может, у них есть камеры наблюдения?

Если бы только можно было без конца повторять ее имя, чтобы звуки таяли в клюве, оставляли горькую нежность и невидимым знаком сжимали шею!

— Может быть, когда-нибудь нам разрешили бы встречаться… — Голос ее стал печальным, потому что она знала: легче асу полететь, чем дождаться, пока машина разрешит асе из первого сектора встречаться с охотником.

— Отдыхай от этой мысли, — заявил весомо Вениамин. — Игрушка дорогая, не по карману сельским бизнесменам, там поможет только опрос насчет чужих личностей второго мая.

— Нам никто не должен разрешать…

Что ж, его мнение ценно, Веня знает о сельской жизни больше всех вместе взятых в этом кабинете. Павел ему кивнул, мол, верно сказал, и продолжил:

— Как это — никто? А машина, да будет благословенно имя ее?

— Я же тебе сказал, машина — это только машина, почему нам нужно ее разрешение?

— Второе. Трубка убитой, она предоставит свидетелей, у нее же были друзья-подруги. Но придется подождать, когда разблокируют.

— О Лик, так нельзя… Ты так странно говоришь, так нельзя, Лик. Это нехорошо, это невежливо. Тебя ведь тоже учили, что машина, да будет благословенно имя ее, дает асам гармонию, порядок, справедливость, равенство, счастье…

— А странно! — Сегодня Женя просто говорун. — У любимых родственников нет номеров телефона мачехи, это наводит на определенный ход мыслей.

— Ты всегда хорошо учила уроки…

— В смысле? — встрепенулся Веня. — У кого нет номеров?

— У падчерицы Моники и ее мужа, — пояснил Феликс. — Когда попросили продиктовать номера телефонов Майи, мы же по номерам в контактах восстановим их владельцев, так вот оба сказали, что не сохранили ее номер.

— При чем тут уроки? Это же знают все! А ты… ты говоришь так странно… это нехорошо… Подумай сам, как можно жить без машины, да будет благословенно имя ее! Кто будет решать все за нас? Кто будет знать, что нам хорошо, что плохо? Ведь без нее… без нее будет хаос…

— Мы сами, Чуна, мы сами будем определять свою судьбу!

— Значит, они были в контрах с мачехой, — сделал логический вывод Вениамин. — И все-таки приехали к ней, видимо, что-то срочное заставило их. Разве мы не можем сделать запрос, чтобы операторы связи предоставили все контакты убитой?

— Не говори так, Лик! Ты говоришь, как совсем маленький ас. Как мы можем сами определять свою судьбу! Кто сам по себе захочет быть буллом и чистить клювом городские канавы? Или жить на рацион четырнадцатого сектора? Или ползать в грязи тринадцатого? Ведь все тогда захотели бы носить на шее золотой знак первого сектора, а в первом секторе мест на всех не хватит. Кто-то ведь должен чистить канавы, смазывать платформы, грузить и выгружать рационы. Нет, Лик, не говори так, это нехорошо, это невежливо…

— Левченко быстрей разблокирует трубу убитой, — заверил Феликс. — Последнее время операторы связи неохотно идут на сотрудничество, затягивают, врут, теряют данные, не понимают простых слов…

— Ты не понимаешь. Теперь все будет по-другому. Мы все будем свободны, и каждый сможет устраивать свою судьбу. Ты говоришь, кто будет работать, но ведь можно работать и без того, чтобы тебе приказывала машина и чтобы за тобой присматривали стерегущие…

— Пусть затягивают, — усмехнулся Павел, — запрос мы все же сделаем. Сейчас главное результаты экспертиз, их и будем ждать. Ну и работать, конечно… Да, Вениамин, что ты хотел? Колись.

— Как странно ты говоришь!..

Было дело: минуту назад Веня поднял руку, мол, у меня есть что сказать, но тут же и опустил, однако Терехов заметил, пришлось делиться мыслями:

— Чуна, — прошептал Лик, — я не умею тебе все объяснить. Мой друг Ун Топи мог бы все разложить по полочкам, но я думаю сейчас совсем о другом…

— О чем же?

— Да часы меня не отпускают…

— Я хотел бы коснуться своим клювом твоего…

— Это нехорошо, это невежливо, — сказала Чуна и потерлась клювом о клюв Лика.

Действительно, занятно: наручные мужские часы со стразами лежали на кровати вдоль головы убитой, словно их специально и аккуратно разложили во всю длину массивного браслета. Часы оказались с клеймом известной в мире фирмы, стало быть, перекочевали в целлофановый пакет, затем в чемоданчик криминалиста Огнева, чтобы установить ценность этой вещи. И еще в спальне обнаружена странность: в доме, где продумана каждая мелочь, где явно поработал дизайнер, в стену вбит обычный ржавый гвоздь. Что уж на него вешали и почему он нахально торчит «голым» в стене, долго не обсуждали, паренек из полиции предположил, что на стене висел раритет, который унес преступник. С натяжкой, но версия заслуживает внимания.

Прикосновение было таким же, как и ее имя: горьковатая нежность нахлынула на него, подхватила, понесла, кружа, как вечерний ветер…

— Что не так с часами? — заинтересовался Феликс.

— Мы все решили, — начал Веня, — что на корпусе и креплениях стразы, а Станислав Петрович засомневался, предположил, будто часы из белого золота. Я когда ждал вас, Павел Игоревич, позвонил ему, он пока установил только материал, из которого сделан корпус часов и браслет.

ГЛАВА 3

— И что за материал? — подгонял его Павел, а то у Вениамина основная черта — обстоятельность, которая время затягивает паузами и неспешностью.

Вер Крут проснулся от завывания утреннего ветра. Он встал и подошел к окну. Серые клочья тумана, вращаясь, проносились мимо.

— Платина, — ответил тот.

Он снова лег. Он лежал неподвижно. Его охватило ощущение, что вот-вот он поймет что-то очень важное. Это что-то барахталось в глубине его сознания, рвалось на поверхность. Главное — не вспугнуть мысль. Лежать тихонько и ждать. Набраться терпения. Вот, вот… На мгновение мысль всплыла, но он не успел осознать ее, и она, как мелькнувший на крыше опослик, снова скрылась. Не торопиться, лежать спокойно, ни о чем не думать. Вот всплыло имя Лика, тут же и Ун Топи… Не думать о них, не отвлекаться…

— Да ну! — покосился на него Сорин. — Часы разве делают из платины?

И вдруг он засмеялся, вскочил на ноги. Мысль все-таки выпрыгнула на поверхность сознания, и теперь он крепко держал ее. И как он только сразу не сообразил этого…