Мы вернулись к событиям вечера прошлой среды.

— Кто присутствовал там? — спросила Линда.

— Клайд Малиш, я и вы, Линда Аланиз. Затем по звонку мистера Малиша прибыл его адвокат Майрон Сталь.

Раздался шепоток со стороны присутствовавших среди публики юристов, которые знали, что статус Линды как потенциальной свидетельницы делает нежелательным ее участие в деле в качестве адвоката Дэвида. Однако эту проблему мы уже решили в кабинете судьи до начала слушания. Дэвид хотел, чтобы его защищала Линда и никто иной. И Нора не возражала. Упустить возможность столкнуться лоб в лоб с Линдой? Нет, у Норы не было никаких возражений.

Линда приблизилась ко мне.

— То, что я вам передаю, зарегистрировано в качестве вещественного доказательства защиты номер один. Вам известен этот предмет?

— Да, это признание, которое в тот вечер сделал и подписал Майрон Сталь.

— При каких обстоятельствах это произошло?

— Клайд Малиш отрицал свою причастность к делу против моего сына Дэвида и прочим угрозам, которые последовали за судебным процессом. Обсудив ряд обстоятельств, мы поняли, что виновником происшедшего является не мистер Малиш, а его адвокат Майрон Сталь. Мистер Малиш позвонил Сталю, тот приехал, и после того как мы предъявили последнему некоторые из доказательств, он признался, что стоял за событиями, приведшими к аресту Дэвида и его осуждению.

Волнение в зале усилилось. Все, что я мог видеть, — это макушки репортеров, склонившихся над блокнотами. Гул, должно быть, возрос еще больше, потому что Уотлин призвал присутствующих к тишине, но я не обращал на него внимания. Мои глаза были устремлены на Линду, словно я мог умереть, упустив ее взгляд.

— Кто предложил, чтобы признание мистера Сталя было оформлено в письменном виде?

— Это было мое предложение.

— Почему вы это сделали?

— Для сегодняшнего слушания. То, что он говорил, доказывало, что мой сын не виновен в преступлении, за которое его осудили. Я хотел, чтобы это признание было сделано в письменном виде.

— А вы не думали о том, чтобы использовать это письменное заявление для обвинения Майрона Сталя?

— Об этом я не думал. Я думал лишь о Дэвиде.

— Не находился ли Майрон Сталь под арестом, когда делал это заявление?

— Нет. Я ни разу в жизни никого не арестовывал.

— Не был ли он каким-то образом принужден к этому?

— Нет.

— Не делал ли он этого признания под угрозой?

— Нет.

— Не было ли ему обещано какое-то снисхождение или еще что-то, имевшее для него ценность, за это признание?

— Нет.

— Ваша честь, мы предлагаем вещественное доказательство защиты номер один в качестве улики и передаем его в руки обвинения для любых возможных возражений.

— Которые у меня, разумеется, есть, — проговорила Нора и поднялась. Не глядя на Линду, она приняла из ее рук признание Майрона Сталя. — Ваша честь, это заявление фальсифицировано. Оно было сделано в экстремальных условиях принуждения, когда жизни писавшего в случае отказа угрожала опасность…

Я протестую против того, чтобы защитник выступала с показаниями, ваша честь. Если защитник хочет занять место свидетеля и настаивает на личном присутствии во время… Я всего лишь информирую суд о том, что намерено доказывать обвинение во время представления вещественных доказательств. — Нора говорила так, словно инструктировала студента-юриста. В заключение своих слов она бросила взгляд в сторону Линды, и это был взгляд абсолютного презрения.

— Передайте это заявление сюда, — сказал Уотлин. — Я вынужден воздержаться от признания его приемлемости, пока не увижу, что оно содержит в себе все указанные факты.

Он взял документ у Линды и спокойно начал его просматривать. Судьям позволено это делать. Если он решит, что данное доказательство не может быть принято, это будет означать, что он не принял во внимание его содержание. Очередная судебная фикция. Я видел, как приподнялись брови Уотлина, когда он дошел до конца первой страницы.

— Продолжайте, — сказал он вдруг почти сердито, как будто испугавшись того, что его губы шевелились при чтении.

Вскоре меня уже передали Норе. Я перевел твердый взгляд с Линды на нее. Но поначалу Нора не смотрела на меня. Она перечитывала свои записи, пока не нашла нужного.

— Этот Клайд Малиш… Чем он занимается?

— Он владеет двумя магазинами электробытовой техники, насколько мне известно.

— Это его единственное дело?

— Это единственное, что мы в состоянии доказать.

— Вы имеете в виду, что он находится под следствием, которое ведет служба окружного прокурора?

Нора посмотрела на меня. Взгляд ее был дружелюбным.

— Да.

— В чем же он подозревается?

— Наркотики, главным образом.

— Главным образом? А что еще?

— Различного рода хищения, грабежи, мошенничество.

Великая артистка.

— Вы упомянули лишь о преступлениях, не связанных с насилием, — сказала Нора. — Не подозревался ли он когда-нибудь в более тяжких преступлениях?

Не дожидаясь конца спектакля, он стал проталкиваться среди журналистов, пробираясь к машине. «Чероки» был припаркован с другой стороны стоянки, за тележками, и едва просвечивал в тумане. Под порывами ветра Сервас поднял воротник и подумал о том, как артистически была скомпонована жуткая мизансцена там, наверху. Если ее автором был тот, кто убил коня, то он явно отдает предпочтение местам, приподнятым над окружающим ландшафтом.

— Да, несомненно.

Подходя к джипу, Сервас заметил, что с автомобилем что-то не так. Он вгляделся повнимательнее. Колеса распластались на асфальте, как спущенные воздушные шарики. Их вспороли. Все четыре… Вдобавок исцарапали кузов ключом или каким-то острым предметом.

— Вооруженные ограбления?

«Добро пожаловать в Сен-Мартен», — сказал он себе.

— Да.

— Разбойные нападения?

— Возможно.

— Убийства?

— В одном или двух.

— В самом деле? — спросила она. — Клайд Малиш подозревался в делах, связанных с убийствами?

11

— Да. Хотя ни в одном из этих дел, насколько мне известно, он лично не участвовал, лично не нажимал на курок, однако…

Воскресным утром в Институте Варнье повсюду царило какое-то необычное спокойствие. У Дианы сложилось впечатление, что все обитатели покинули здание. Ни шороха. Она вылезла из-под перины и направилась в крошечную холодную душевую. Скорее в душ. Вымыть голову, быстро высушить волосы и почистить зубы. Холод заставлял все делать быстро.

— Люди оказывались убитыми? — исказив мою мысль, спросила Нора.

Выходя, она взглянула в окно. Туман. Словно некая фантастическая сущность воспользовалась ночным временем, чтобы занять свои позиции. Туман плыл над заснеженным лесом, в нем тонули белые пихты. Он обступил институт со всех сторон, и на расстоянии десяти метров глаз упирался в непроницаемую белую стену. Диана поглубже запахнула полы пеньюара.

Ее знаменитое чувство юмора вкрадывалось в перекрестный допрос лишь тогда, когда она старалась усыпить бдительность свидетеля.

Она планировала сегодня поехать в Сен-Мартен. Быстро одевшись, она вышла из комнаты. В кафе на первом этаже никого не было, кроме персонала. Диана заказала кофе и круассан и устроилась возле большого, во всю стену, окна. Не прошло и двух минут, как в кафе вошел мужчина лет тридцати, в белом халате, и взял поднос. Пока он заказывал большой кофе с молоком, апельсиновый сок и два круассана, она украдкой его разглядывала, потом увидела, что этот человек со своим подносом идет к ее столику.

— Здравствуйте, можно присесть?

Она кивнула, улыбнулась, протянула руку и представилась:

— Диана Берг. Я здесь…

— Я знаю. Алекс. Медбрат у психов. Как вам работается?

— Да, — ответил я.

— Я только что приехала.

— Фактически Клайд Малиш подозревался в целом ряде преступлений. Он находился под следствием при ваших предшественниках по службе окружного прокурора, он находился под следствием у вашей администрации, и не кажется ли вам, что он, вне всякого сомнения, останется под следствием и у вашего преемника?

— Нелегкая работа… Когда я сюда поступил и в первый раз увидел это место, мне захотелось вскочить в машину и уехать куда подальше, — сказал он, смеясь. — Кроме того, я не могу здесь спать.

При слове «преемник» среди публики раздались негромкие вздохи — реплику Норы оценили по достоинству. Уотлин не стал призывать присутствующих к тишине.

— Вы живете в Сен-Мартене?

— Вам это известно не хуже, чем мне, миз Браун. Наверняка именно вам пришлось бы выступить его обвинителем, если бы Хью Рейнолдсу удалось хотя бы завести на него дело.

— Нет, в долине я не живу.

Она улыбнулась мне.

Он так это сказал, словно последним его желанием было ни за что не жить в долине.

— И это тот самый человек, в чьем доме вы провели небольшую приятную беседу с Майроном Сталем, результатом которой стало вот это «признание», которое вы теперь пытаетесь предложить суду.

— Вы не знаете, здесь зимой всегда так холодно в комнатах? — спросила Диана и с улыбкой посмотрела на Алекса.

Я пожал плечами.

У него было добродушное, открытое лицо, приветливые карие глаза и курчавые волосы. Большое родимое пятно между бровей выглядело как третий глаз. На миг она невежливо задержала взгляд на родинке и покраснела, увидев, что он это заметил.

— Не было ли там еще кого-то из служащих Малиша? — продолжила Нора, бросив косой взгляд на Линду.

— Ну да, я тоже боюсь холода, — сказал он. — На верхних этажах вечно гуляют сквозняки, а система отопления очень старая.

— В комнате с нами — нет, — ответил я.

За окном открывался великолепный пейзаж с заснеженными пихтами, тонущими в тумане. Пить кофе и ощущать, что от всей этой красоты тебя отделяет только оконное стекло, было так странно, что Диана почувствовала себя среди декораций какого-то фильма.

— Но в доме другие люди были?

— В чем состоят ваши обязанности? — спросила она, решив воспользоваться случаем и побольше выведать об институте.

— Насколько я могу судить, да. По крайней мере тот человек, что впустил меня в дом.

— Вы хотите знать, в чем состоят здесь обязанности медбрата?

— Он был вооружен?

— Да.

— Я не видел оружия.

— Это большой дом, не так ли?

— Ну… медбрат в психиатрии должен подготовить и разнести лекарства, убедиться, что все пациенты их приняли и не возникло никаких ятрогенных[21] реакций. За постоянными пациентами я, разумеется, тоже наблюдаю. Но за ними надо не только приглядывать, но и организовывать для них занятия, разговаривать, следить, все время быть наготове, постоянно прислушиваться… но не навязывать свое присутствие. Работа медбрата заключается в том, чтобы не мозолить глаза, но и не отсутствовать, не быть равнодушным, но и не опекать излишне. Словом, находиться на своем месте. А уж здесь — тем более. С этими…

— Намного больше моего.

— А лекарства? — спросила она, стараясь не смотреть на родимое пятно. — Они ведь сильнодействующие?

— Если бы Майрон Сталь отказался сделать признание, ему пришлось бы проделать долгий путь до входной двери, верно?

Он осторожно покосился на нее и ответил:

— Этот путь был бы достаточно долгим независимо от того, сделал бы он что-то или нет.

— Да… Здесь дозировки намного превосходят рекомендованные. Как в Хиросиме. Тут не осторожничают с лекарствами. Наркотики им не колют. Посмотрите на них, они не похожи на зомби. Просто большинство из этих… личностей устойчивы к лекарствам. Потому им подбирают коктейли из транквилизаторов и нейролептиков, которые могли бы свалить быка, и дают четыре раза в день вместо трех. Кроме того, имеется электрошок, смирительные рубашки, а когда ничего не помогает, прибегают к чудодейственному клозапину…

— Но никто не говорил ему открыто, что он не сможет проделать этот путь, если не подпишет свое признание?

— Никто не говорил ему этого ни открыто, ни каким-то иным образом.

Диана слышала разговоры об этом лекарстве. Клозапин был атипическим антипсихотическим средством, применявшимся в случаях шизофрении, устойчивой к другим лекарствам. Как у большинства медикаментов, применяемых в психиатрии, побочные действия клозапина могли быть опасными: недержание, обильное слюнотечение, падение зрения, увеличение веса, судороги, тромбоз…

— Надо хорошо усвоить, что насилие и опасность здесь всегда рядом, — продолжал Алекс с полуулыбкой, похожей на оскал.

Нора сделала паузу, успокоилась и бесстрастным голосом спросила:

Диане показалось, что она слышит голос Ксавье: «Разум развивается в условиях перемен и опасности».

— Не выглядел ли он испуганным?

— В то же время это место гораздо безопаснее, чем некоторые кварталы в каком-нибудь большом городе, — поправился Алекс со смешком, тряхнул головой и продолжил: — Между нами говоря, еще не так давно психиатрия находилась на пещерном уровне. На пациентах проводили редкие по варварству эксперименты, ни в чем не уступавшие инквизиции или нацистским застенкам. Теперь средства развились и поменялись, но дел непочатый край. Здесь никогда не говорят о выздоровлении. Только о стабилизации, положительной динамике…

Я заколебался.

— А еще какие-нибудь нагрузки у вас есть? — спросила Диана.

— Вид у него, конечно, был смущенный. Но вот испытывал ли он страх или нет…

— Да. Много административной работы: возня с бумагами, всякие формальности. — Он бросил короткий взгляд в окно. — Есть еще собеседования с больными, которые медперсонал проводит по предписанию доктора Ксавье и старшей медсестры.

— Призывы к высказыванию предположения, ваша честь, — спокойно вступила в разговор Линда.

— Как их проводят?

Это был ее первый протест. Спасать меня было пока не от чего.

— Поддерживается, — сказал Уотлин.

— Очень просто. Существуют испытанные техники, стандартные вопросники, но бывают и импровизации… Надо соблюдать по возможности нейтральную позицию, не обнаруживать излишней настырности, стараясь снять напряжение и беспокойство, держать паузу. Иначе есть риск достаточно быстро столкнуться с серьезными проблемами.

— А вы на его месте боялись бы? — спросила Нора.

— Протест! Это не имеет отношения к делу.

— Ксавье и Ферней тоже проводят собеседования?

— Вне всякого сомнения, — согласился Уотлин. — Вам следует лучше продумывать свои вопросы, — обратился он к Норе.

— Я не уверена, что в состоянии делать это с таким свидетелем, ваша честь. — Она снова обернулась ко мне. — Вы знали, что обстоятельства, сопутствовавшие этому признанию, вызовут вопросы, не так ли?

— Конечно.

— Я мог это представить.

— В чем отличие их бесед от ваших?

— В таком случае, почему вы допустили, чтобы оно было написано в подобном месте? Почему вы держали мистера Сталя в доме находящегося под подозрением главаря гангстеров, где мистер Сталь оказался в ловушке, когда делал свое признание? Не потому ли все и произошло, что в любой другой обстановке он не стал бы писать этого фальшивого заявления?

— Да ни в чем. Разве что некоторые больные рассказывают нам то, что не доверяют им. Ведь мы каждый день проводим с ними больше времени, стараемся установить доверительные отношения между пациентами и персоналом, разумеется не нарушая терапевтической дистанции. Если только Ксавье и Элизабет не назначат лекарства и схему лечения… — Последнюю фразу он произнес каким-то странным голосом.

Линда шевельнулась, но я сделал едва заметное движение рукой, и она воздержалась от возражения.

— Похоже, вы не всегда одобряете их назначения, — едва заметно нахмурила брови Берг.

— Во-первых, — спокойно сказал я, — я не держал мистера Сталя где бы то ни было. Просто его признание прозвучало именно там, где мы находились и куда он, кстати, приехал сам по доброй воле. А всякий, кому когда-либо случалось выслушивать признание, понимает, что, если подозреваемый начал говорить, не стоит просить у него тайм-аут и увозить его куда-то в другое место. В подобных случаях ему просто дают высказаться.

— Вы здесь новичок, Диана. Еще увидите…

— Увижу что?

Но отвечая на ваш главный вопрос, я должен сознаться, что действительно сделал кое-что в отношении потенциально принудительной обстановки. После того как было написано признание, я не дал ему подписать этот документ там же. Я забрал Майрона Сталя с собой в машину и, лишь когда мы отъехали на несколько миль от дома Клайда Малиша и убедились, что нас никто не преследует, разрешил ему поставить там свою подпись. Вот почему на признании стоит подпись только одного свидетеля, то есть моя. И тут Майрон Сталь подписал эту бумагу в обстановке далекой от того, чтобы она могла внушить ему какой-то страх.

Алекс быстро исподлобья взглянул на нее. Очевидно, ему не хотелось касаться этой темы. Но она ждала, и в ее глазах застыл вопрос.

Сталь, конечно, попытался отречься от сделанного им признания, но он уже знал, что ему все равно придется отказываться от этого документа в целом, так что будет он подписан или нет — большого значения не имело.

— Как бы это сказать?.. Вы же понимаете, что находитесь в таком месте, которое не похоже ни на какое другое. Мы ведем пациентов, которых иные учреждения принять не могут. То, что делается здесь, не имеет ничего общего с тем, что происходит в других клиниках.

Нора посмотрела на меня так, будто я попросту перепачкал дерьмом все свое свидетельское показание. «Продолжай, продолжай!» — было написано на ее лице. Я снова с невинным видом взглянул на нее. Публика при этом видела только мое лицо.

— К примеру, электрошок без анестезии у пациентов из сектора А?

— Как далеко вам пришлось отъехать от дома Клайда Малиша, чтобы уже не испытывать каких-то опасений? — спросила Нора.

Она тут же пожалела о том, что сказала. Теплый, дружеский взгляд Алекса сразу похолодел на много градусов.

Ни Линда не сочла нужным заявить протест, ни я — ответить.

— Кто вам это сказал?

В конце концов Нора ступила на ту прямую, которую мы предвидели. Мы знали, куда она ведет — или должна будет привести.

— Ксавье.

Нора понизила голос и с сочувствием спросила:

— Да бросьте!

— Все ваши действия — поездка в дом Клайда Малиша и получение признания от Майрона Сталя — проистекали от вашего беспокойства за судьбу сына, не так ли?

Он опустил глаза, уткнулся в чашку с кофе и нахмурился. Ему явно не понравилось, что его втянули в такой разговор.

— Я никогда не отрицал этого.

— Я не уверена, что это законно, — настаивала Диана. — Разве французский закон позволяет такие вещи?

— Дэвид был обвинен в сексуальном нападении и приговорен к тюремному заключению, верно я говорю?

Алекс поднял голову и заявил:

— Да.

— Французский закон? А вы знаете, сколько психиатрических больных принудительно госпитализируют в этой стране каждый год? Пятьдесят тысяч!.. Для современных демократий помещение больного в лечебное учреждение против его воли — исключительный случай. Но не для нас. Люди, по факту или предположительно страдающие умственными расстройствами, имеют гораздо меньше прав, чем здоровые. Хотите задержать преступника? Дождитесь шести часов утра. Зато если кого-то обвинят лишь на том основании, что сосед настрочил на него донос с просьбой о принудительной госпитализации, полиция примчится и днем и ночью. Правосудие вмешается только тогда, когда человека уже лишат свободы. Но только в том случае, если этот человек знает свои права и сумеет их защитить. Вот что такое психиатрия во Франции. Прибавьте еще отсутствие средств, злоупотребление нейролептиками, дурное обращение. Наши психиатрические клиники стали зонами бесправия, а эта — в гораздо большей степени, чем остальные. — Такую длинную тираду он выпалил с горечью, и улыбка сошла с его лица.

— Вы ездили к нему в тюрьму?

Алекс резко поднялся, оттолкнул стул и посоветовал Диане:

— Да.

— Оглядитесь вокруг и составьте собственное мнение.

— Больше одного раза?

— Мнение о чем?

— Да.

— О том, что здесь творится.

— Вы боялись за него, когда он там находился?

— А здесь что-нибудь творится?

— Какая разница? Ведь вам хочется узнать побольше, разве не так?

— Разумеется, боялся.

Она проследила глазами, как он отнес свой поднос и вышел из кафе.

Я не смотрел на Дэвида, я пристально вглядывался в лицо Норы. Давай, напрашивайся на это! Выкладывай все на стол, Нора! — думал я.



— Фактически вы добились его перевода назад, в тюрьму округа Бексар, в ожидании дня повторного слушания?

Сервас прежде всего опустил жалюзи и зажег свет. Ему не хотелось встретиться с журналистами и попасть в объективы фотокамер. Молодой автор комиксов отправился домой. В конференц-зале Эсперандье и Циглер что-то строчили на клавиатуре ноутбуков. В углу стояла Кати д’Юмьер и разговаривала по мобильнику. Выключив телефон, она уселась к столу. Сервас окинул их взглядом и вернулся к своим выкладкам.

— Я способствовал тому, чтобы его сюда вернули.

— Вы встречались с ним в этой тюрьме?

В углу у окна стояла белая доска для объявлений, наподобие школьной.

— Да. Несколько раз.

Он пододвинул ее поближе к свету, достал маркер и написал в две колонки:

— Здесь ему было не многим лучше, чем там, не правда ли?



— Это нелегко решить.

— В любом случае вы хотели, чтобы он был освобожден? — спросила Нора. «Это было бы естественным желанием каждого на вашем месте», — говорил ее тон.



— Конечно, хотел.

— Как вы думаете, этого достаточно, чтобы считать, что оба преступления совершили одни и те же лица? — спросил Сервас.

— Вы сделали бы едва ли не все, чтобы помочь ему оттуда выбраться? Так ведь?

— Есть сходства, но видны и различия, — отозвалась Циглер.

Это был риторический вопрос. Ее не волновало, каким окажется мой ответ. Но она не ожидала того, который я для нее приготовил.

— В любом случае оба преступления совершены в одном городе с интервалом в четыре дня, — заметил Эсперандье.

— Не все, — сказал я. — К примеру, я мог бы вышвырнуть вас из этого дела и назначить одного из своих обвинителей — кого-нибудь, кто присоединился бы к ходатайству о новом судебном процессе. Тогда все стало бы намного проще.

— Согласна. Вероятность того, что их совершили разные люди, очень мала. Несомненно, здесь поработал один и тот же преступник.

— Хотелось бы посмотреть, как бы это у вас получилось, — совсем непрофессионально вырвалось у Норы.

— Или преступники, — уточнил Сервас. — Вспомните, о чем мы говорили в вертолете.

— О, это я сумел бы! — ответил я ей.

— Я не забыла. Мы сможем окончательно связать эти два преступления, если у нас будет одна вещь…

Можно было видеть, что за вопрос крутится у нее на языке. Было заметно и то, как она вглядывается в меня, пытаясь что-то прочитать на моем лице. И все-таки она спросила. Она задала вопрос, ответа на который даже не знала. Я думаю, что это произошло лишь потому, что ей очень уж хотелось его узнать.

— ДНК Гиртмана.

— И почему же вы этого не сделали? — спросила она.

— ДНК Гиртмана, — подтвердила она.

Сервас приподнял жалюзи, посмотрел в окно и снова опустил их с сухим треском.

— Потому что мне хотелось, чтобы против выступила именно ты. Потому что всякому известно, что ты лучшая из обвинителей. И если при таком оппоненте ходатайство будет удовлетворено, все поймут, что это произошло лишь потому, что Дэвид действительно невиновен, а не благодаря каким-то закулисным сделкам. И еще потому, что всякий знает, какая ты жестокая, холодная и бесчувственная сука, что ты беспокоишься только о том, чтобы выиграть дело, а потому никогда не пойдешь на такую сделку, если она будет означать, что кто-то окажется вычеркнутым из списка преступников.

— Вы действительно полагаете, что ему удалось выйти из института и пройти мимо ваших постов?

Судебный зал взорвался именно так, как это обычно бывает в таких случаях. Сначала раздался одновременный вдох, как бывает когда видят приближение скандала или слышат грубое оскорбление. Потом последовали смешки, возгласы и даже выкрик: «Вот это верно!» Уотлин не особенно старался вернуть зал к порядку. Я же по-прежнему смотрел на Нору. Выражение ее лица было странным — сожалеющим, но отнюдь не заискивающим. Такое выражение характерно для питчера, который издали смотрит на игрока, отбившего его мяч, а затем возвращается и выбирает биту побольше.

— Нет, это невозможно. Я сама проверяла посты. Через такую плотную сеть он пройти не мог.

Я тешил себя надеждой, что мое свидетельское показание было самым драматичным на слушании. У нас оставались другие свидетели, включая Лоис. Я заранее поднатаскал ее в искусстве лжесвидетельствования.

— В таком случае это не Гиртман.

— Держись просто. Все случилось именно так, как и случилось, за исключением того, что ты слышала, как он сказал: «Оставь в покое Клайда Малиша», — что произошло уже в самом конце, как раз перед дракой.

— На этот раз не он.

Лоис проделала это прекрасно: точно, чисто и очень уверенно. Не думаю, что кто-нибудь мог усомниться в ее искренности. Кроме Норы. Лоис была матерью Дэвида — то, что она сказала, не шло в расчет. Нора прошла этот пункт, не задав ей ни единого вопроса.

— Если так, то можно предположить, что тогда тоже был не он, — подал голос Эсперандье, и все головы повернулись к нему. — Гиртман не поднимался на фуникулере, там был кто-то другой. Этот тип, вольно или невольно, имел с ним какие-то контакты в институте и занес в кабину его волос.

Наступил тяжелый момент: у нас не было больше свидетелей, и нам пришлось объявить о завершении выступлений. В таких случаях всегда кажется, что ты что-то забыл. Уотлин все еще не объявил, принял ли признание Сталя, а без этого мы не имели ничего. Нора вызвала лишь одного свидетеля — Майрона Сталя.

Циглер повернулась к Сервасу и вопросительно на него взглянула. Она догадалась, что он не все рассказал своему заместителю.

— Да, только в кабине нашли не волос, а следы слюны, — уточнила Ирен.

Я знал, что он будет выступать, но в здании его не видел. Он вошел в зал через боковую дверь, сопровождаемый двумя полицейскими офицерами. Они заняли места среди публики, по случайному совпадению рядом с Клайдом Малишем — у него имелась своя пара телохранителей, которые маячили у задней двери в зал. Сталь прошел на свидетельское место.

Эсперандье покосился на нее, потом на Серваса, тот с виноватым видом опустил голову и произнес:

— Не вижу во всем этом логики. Зачем убивать сначала лошадь, потом человека? Чего ради прибивать коня к верхней площадке фуникулера? А человека под мостом? В чем сходство?

Мне он казался какой-то юркой куницей в мужском костюме. Я старался взглянуть на него глазами присутствующих, особенно мне хотелось увидеть его через очки Уоддла. Судья старался смотреть на Сталя не только глазами тех, кто находились в зале, но и того громадного большинства людей, которых здесь даже не было. А мне никак не удавалось отделить наружность Майрона Сталя от того, что, как мне было известно, он сделал. Я видел, с какой нравственной трещиной был этот человек. Наблюдая, как он поднимается на свидетельское место, я удивлялся, что той темной ночью не предоставил его заботам Клайда Малиша.

— В определенном смысле обоих повесили, — сказала Циглер.

Сервас внимательно на нее посмотрел.

Сталь, как всегда, сохранял вид настоящего профессионала. Безукоризненный костюм. Холеность хорошо отдохнувшего человека. Если он и был чуть встревожен, то это выглядело всего лишь беспокойством занятого человека, которому неожиданно нарушили распорядок дня.

— Справедливо.

Он подошел к доске, стер некоторые строчки и написал:

— Пожалуйста, назовите ваше имя и профессию.



— Майрон Сталь. Это пишется с непроизносимым «эйч». Я адвокат.



— Вы практикуете здесь, в округе Бексар?

— Допустим. Но зачем было вешать коня?

Сталь был свидетелем обвинения, однако Нора разговаривала с ним не особенно дружелюбно. Она перешла к своему излюбленному методу — «исключительно факты и ничего кроме».

— Чтобы напугать Ломбара, — еще раз повторила Циглер. — И конь, и электростанция принадлежат ему. Метили явно в него.

— Да.

— Вы знакомы с человеком по имени Клайд Малиш?

— Ладно. Предположим, целью был Ломбар. А кому насолил аптекарь? Коню отрубили голову и наполовину освежевали, а аптекаря раздели и закрыли голову капюшоном. Какая здесь связь?

— Да. Он является моим клиентом.

— Освежевать животное — все равно что раздеть, — отозвался Эсперандье.

— Как давно вы представляете его интересы?

— У коня лоскуты шкуры были обернуты вокруг тела. Рабочие поначалу решили, что это крылья. Может быть, хотели изобразить не их, а плащ с капюшоном?

— О Господи! Шестнадцать… семнадцать лет.

Сталь взглянул на Линду. Она сидела, подавшись вперед и положив локти на стол, и смотрела на свидетеля. Дэвид тоже смотрел на него. Я не мог представить себе, что он чувствовал в тот момент.

— Возможно, — без особого убеждения пробормотал Сервас. — Но тогда зачем отрубать голову коню? А капюшон, сапоги — они-то тут при чем?

Сталь откашлялся и снова перевел взгляд на Нору.

Она сразу же перешла к делу.

Никто не ответил.

— Могу я подойти к свидетелю, ваша честь? Мистер Сталь, я передаю вам документ, зарегистрированный как вещественное доказательство защиты номер один. Вы узнаете это?

— Все упирается в один и тот же вопрос: какова роль Гиртмана в сложившейся картине?

— Да.

— Он бросает вам вызов! — крикнул от двери чей-то голос.

— Что это такое?

Все обернулись. В зал шагнул незнакомый человек лет сорока, с длинными светло-каштановыми волосами и кудрявой бородкой. С мороза он быстро вошел в теплое помещение, и его маленькие круглые очки запотели. Он снял их, чтобы протереть, и теперь разглядывал светлыми глазами, проверяя, не осталось ли на них влаги. На незнакомце был толстый свитер и плотные велюровые брюки. Он походил то ли на учителя-гуманитария, то ли на профсоюзного деятеля, то ли на ностальгирующего шестидесятника.

— Это заявление, которое я написал в доме Клайда Малиша вечером в прошлую среду, шестнадцатого сентября.

Сервас решил, что это кто-то из журналистов, уже собрался вытолкать его прочь, но спросил:

— Вы сделали это по доброй воле?

— Кто вы такой?

— Разумеется, нет.

— Это вы руководите следствием? — Гость, протянув руку, двинулся вперед. — Симон Пропп, психокриминолог. Я должен был приехать завтра, но мне позвонили из жандармерии и сообщили о случившемся. И вот я здесь.

— Тогда почему вы это сделали?

Он обошел стол вокруг, каждому пожал руку, потом остановился, оглядывая свободные стулья, и выбрал себе место слева от Серваса. Тот сразу понял, что это сделано не случайно, и почувствовал легкое раздражение, словно им собирались манипулировать.

— Если бы я не сделал этого, моя жизнь оказалась бы под угрозой.

Симон Пропп поглядел на доску и пробормотал:

— Кто угрожал вам?

— Интересно.

— Мистер Малиш. Марк Блэквелл, окружной прокурор. Она тоже там была, — неожиданно добавил он, кивнув на Линду.

— В самом деле? — Голос Серваса помимо воли прозвучал саркастически. — Что же вас так заинтересовало?

Нора могла обойтись и без этого добавления. Ей оно было ни к чему.

— Как они угрожали вам?

— Я предпочел бы, чтобы вы продолжали, словно меня здесь нет, если, конечно, вам это не будет мешать, — сказал психолог. — Очень сожалею, что прервал совещание. Разумеется, я здесь не для того, чтобы оценивать ваши методы работы. — Он махнул рукой. — На это я совсем не гожусь и не для того приехал. Я здесь, чтобы помочь вам, когда вы начнете работать с Юлианом Гиртманом, и, если понадобится, составить клиническую картину, начиная со следов, оставленных на месте преступления.

— Мистер Малиш сказал: «Нам нужно признание. Ты сделаешь его».

— Входя сюда, вы сказали, что он бросает нам вызов, — не унимался Сервас.

— И только? — спросила Нора.

Психолог прищурил под очками маленькие желтые глазки. Круглые, румяные от мороза щеки и блестящая борода придавали ему вид хитрого гнома. У Серваса возникло неприятное чувство, что его мысленно препарируют. Тем не менее он выдержал взгляд Проппа.

Тон ее ясно говорил, что уж она-то сумела бы воспротивиться такому давлению.

— Пожалуй, — сказал тот. — Вчера я изрядно поработал в своем доме отдыха. Как только узнал, что в кабине фуникулера обнаружена ДНК Гиртмана, я покопался в его досье. Несомненно, он манипулятор, социопат и очень умный человек. Скажу вам больше: Гиртман не укладывается в категорию просто убийц. Те нарушения психики, которыми обычно страдают подобные типы, как правило, приводят к тому, что они стремятся так или иначе произвести впечатление своими умственными способностями и общественным статусом. Окружающие могут совсем не заметить их чудовищной сущности. Именно поэтому они зачастую нуждаются в сообщнике. Обычно таковым становится супруг или супруга, такие же монстры. Они-то и помогают сохранить видимость. Гиртман же, находясь на свободе, блестяще умудрялся отделять свою общественную жизнь и статус от той части его «я», которая страдала приступами ярости и безумия. Он виртуозно подменял зверя, как говорят охотники. До него это удавалось и другим социопатам, но никто из них не занимал такого заметного поста.

— Я сказал, что не сделаю этого, и попытался уйти, но, когда я подошел к двери, в коридоре стоял человек, не пожелавший меня выпустить. За поясом у него был пистолет. Я вернулся и сказал что-то вроде: «Что все это значит?» — и тогда мистер Малиш заявил: «Говорю тебе, что ты это напишешь». Было весьма понятно, что он имел в виду, можете мне поверить.