Олег Бондарь
Месть Мертвеца
1
Вадим пропал после обеда. Не исключено, что он исчез раньше, просто никто не обратил внимания.
Вадим оказался нелюдимым молчуном, в компании не притерся, и все вздохнули с облегчением, когда он, захватив удочки, скрылся в прибрежных камышах. Его жена Валя сдвинула плечами, мол, \"ну его на фиг...\", и первая забыла о суженом. Конечно же, когда собрались выпить за прибытие, Вадима, ради приличия, решили позвать к столу, но Валя начала ляпать о трезвенниках-язвенниках, все сочувственно переглянулись и оставили рыбака в покое.
Ближе к вечеру наползли низкие тучи.
- Ребята, вы, как хотите, а я рулю наверх. Если пойдет дождь, нам не выбраться, - запаниковал Игорь.
- Ну и пусть... - томным голосом молвила Валя. - Ведь с ночевкой собирались. А до завтра все высохнет.
Мы находились на берегу пруда, под крутым глинистым склоном. Если почва раскиснет, машину придется разве что на плечах выносить.
Не вступая в споры, Игорь завел двигатель. «Газель» с трудом вскарабкалась наверх и остановилась на ровном месте, рядом с заросшей травой грунтовкой.
- Так надежнее, - сказал Игорь, вернувшись к компании, и в очередной раз наполнил пластиковые стаканчики.
Природа замерла в ожидании чего-то глобального, нехорошего, и, хотя по-прежнему было тепло, даже душно, озноб пробежал по телу. Темная до черноты, поверхность пруда усугубляла мрачные предчувствия.
Андрей Молчанов
- Не пора ли и в самом деле сваливать? - как бы мимоходом, словно сама еще не решила, хочет ли она этого, заметила Светлана, светловолосая красотка, женских прелестей которой, невзирая на миниатюрные размеры девушки, не мог скрыть узкий купальник.
Светлана - подружка Вали, то ли кума, то ли еще кто-то, сейчас - вольная птица, недавно развелась с мужем. Ее, собственно, и взяли на пикник, дабы скрасить мое одиночество. Однако к обязанностям своим Светлана относилась безответственно, держалась особняком и сторонилась меня, словно я - злобный хищник, которого нужно опасаться.
Новый год в октябре
В отместку за ее недостойное поведение, я не преминул съязвить:
- Кошечка боится промокнуть?
Светлана одарила меня испепеляющим взглядом.
- У меня есть имя, и я не желаю, чтобы всякие сопливые подростки называли меня, как им вздумается...
А еще вчера Лена, жена Игоря, расписывала, какая она покладистая и сговорчивая.
Глава 1
Ситуацию разрядил Игорь.
Это было его привычным удовольствием: когда бетонная ограда неслась навстречу, заполняя лобовое стекло, он резко тормозил; машину кидало юзом, и, чуть завалившись на бок, она обессиленно замирала перед воротами. Но сегодня подвели отвыкшие от руля руки — «Волга» чиркнула крылом о сваю забора, содрав черную кожицу эмали, хрупнуло стекло фонаря, и пижонство справедливо обернулось неприятностью.
- Предлагаю выпить за мир и дружбу в нашем сплоченном коллективе, а конфликтующим сторонам скрепить перемирие поцелуем.
День начинался неблагополучно. Утро выдалось темное, злое, с порывистым сырым ветром; на работу он приехал невыспавшийся, подавленный, мысленно живущий еще там в экзотическом сне Индии.
Света обижено надулась, но Ленка чувствительно толкнула ее локтем и строптивой даме, дабы не нарушать идиллии, пришлось подчиниться. Вот только не скажу, что лобзание было сладким. Ее губы прикоснулись на миг и показались мне холодными, жесткими, словно резиновыми. Никаких чувств, кроме желания скорее покончить с неприятным, но необходимым делом, я в поцелуе не уловил.
Уже начинало светать, уже различался черный далекий лес на востоке, неровные пики елей…Накрапывал беспросветный окябрьский дождь. Поздняя московская осень…И трудно поверить, что еще вчера он бродил по выжженным солнцем аллеям Ред Форта, сидел в баре, подставляя опаленное зноем лицо под могильное дыхание кондиционера, а потом, выбравшись из живительного полумрака, вновь окунался в карнавал красок и звуков восточного города. Еще вчера слоняясь в гвалте базара меж дощатых лотков, заваленных мохнатыми кокосами, полумесяцами бананов, глядя на бледно-коричневых кобр, покачивающихся под сипение флейт, он отказывался верить, что пройдут какие-то часы, он очутится в ином, заштрихованнам дождем мире, и машина будет нести его по мокрому шоссе за город, к кучке сросшихся зданий, заслоненных чашами антенн, к НИИ.И часы истекли, и он, снова здесь, и ветер не поднимает опахала пальм, а качает верхушки голых тополей, и не простирается над ним океан нежнейшей голубизны — серая, беспроглядная пелена висит над головой; и холодок, струящийся в окно и столь желанный тогда, так хочется заменить раскаленным воздухом Индии, столь желанныи сейчас…
Ума не приложу, за что она меня невзлюбила? Ничего плохого я ей не сделал. Подумаешь, пару раз прижался и ненароком прикоснулся к ее прелестям.
На двери кабинета поблескивала черным стеклом и позолотой табличка: «Начальник иностранного отдела». Первый сюрприз. И первый вопрос: кто столь любезно подсуетился в его отсутствие и что за цель суеты? Впрочем, вопрос несложен. Лукьянов. Первый зам, наипервейший враг, а цель: приколотив стекляшку, посеять сомнение в умах — мол, кто же вы, Алексей Прошин? Шеф головной лаборатории или некоего символического отдела?
- Ребята, пойдемте купаться?
Валька неуверенно поднялась на ноги и шатающейся походкой направилась к воде. Окрепший ветер трепал ее распущенные волосы.
Прошин ткнул в кнопку селектора.
- Похолодало, вроде... - заметила Ленка.
— Начальника гаража. Зиновий? Салют, Алексей…Зайди.
- И, кажется, будет дождь, - словно не пила ничего, трезвым голосом подытожила Света.
- Правда, пора, наверное, собираться... - с досадой согласился Игорь. - Вот так невезуха.
Рабочий день начался. В институтских корпусах дрожащим люминисцентным светом вспыхивали окна. Небо светлела, ночная его темь размывалась белесостью, и Прошин, тупо смотревший в окно, внезапно понял: небо, пусть пасмурное и даже ночное, никогда не бывает сплошь серым или черным; в нем извечно живет голубизна… И это открытие погрузило его в пустое, задумчивое оцепенение, нарушенное стуком в дверь.
- Да ну вас! - отмахнулась Валя. - Уехать всегда успеем.
Глинский. В НИИ Сергей слыл первым красавцем. Синеглазый, с длинными черными волосами, изящный, он был красив той хрупкой, застенчивой красотой избалованного юноши, что сразу приковывает внимание женщин, а у мужчин вызывает презрение.
Она осторожно ступила в уже накатывающую волнами воду, поскользнулась, нелепо взмахнула руками и громко шлепнулась на толстую задницу.
— Привет первой ласточке, — очнувшись, сказал Прошин.
Тревога тотчас сменилась весельем. Даже Игорь забыл о превратностях погоды и, согнувшись пополам, надрывался от хохота.
— Местной вороне, скорее… Это ты ласточка. Элегантен. Прилетел из теплых краев. Только к зиме почему-то. Загорел…
- Ну, ты, Валька, и даешь! - орала Ленка. - Будто бомба взорвалась.
— Сие не загар. — Прошин раскрыл портфель. — Я пожелтел от напряженного труда…Держи, — он протянул сверток, — шкура питона. Ты просил что-нибудь необыкновенное? Получай. Можешь повесить на стенку. Будет прекрасное пугало для клопов.
- Она и есть — бомба. Секс-бомба! - подхватил Игорь.
— Тут… кое-какие изменения, — неуверенно начал Глинский. — Нам по приказу директора поручено разработать анализатор клеточных структур для института онкологии. Представитель их приезжал…Нужно сделать аппаратуру, фиксирующую локализацию опухоли и метастаз. Дают, короче, больному изотоп, и злокачественные клетки начинают накапливать его в большем количестве, чем здоровые. Такая идея.
Валька и не думала обижаться. Сидела в мелкой воде и равнодушно плескала по ней руками. Я находился ближе всех к неудачнице и решил проявить себя джентльменом.
— Оченно гуд! — Прошин резко встал, сунул руки в карманы и, покачиваясь, некоторое время глядел в пространство. — Спасибо, малохольный! Это же минимум лет семь работы!
- Вот, спасибочко. Хоть один мужик нашелся, всем бы только хахоньки ловить...
— А что я мог? Ну? Ты кого за себя оставил? Лукьянова. Кто в договоре расписывался? Он!
Валя вцепилась в мою руку и попыталась подняться. На скользком дне ее ноги разъезжались. Она с трудом встала на четвереньки. При этом ее трусики сползли вниз, явив миру пухлые ягодицы.
А твой августейший папаша…
- Оп-паньки! Теперь — стриптиз! Неподражаемая звезда эстрады Валька со своим коронным номером и ее партнер... - продолжал измываться Игорь.
Тихо! — Прошин швырнул на стол спичечный коробок. — Разговорился! А директор…
Я стыдливо отвел глаза и сразу пожалел об этом. Валька то ли решила подыграть публике, то ли действительно поскользнулась. Ее пальцы скользнули по моей талии и, не найдя иной зацепки, ухватились за плавки.
Вселенная содрогнулась от хохота. Не сообразив толком, что случилось, я нелепо взмахнул руками и упал аккурат на пышные телеса женщины. Валька заорала, не знаю, от возмущения, или от восторга, я же поспешил скатиться с нее и ползком, отправился, где поглубже.
А директор на мое предложение отложить вопрос до приезда Прошина ответил, что твой приезд ничего не решит. Да и чего ты взъелся-то? Работа стоящая…
- Куда же ты, миленький, на кого меня покидаешь? - пьяным голосом причитала женщина и повесилась мне на шею.
Стоящая! — Прошин развел руками. — Да мне же теперь неотлучно прийдется торчать в этой дыре, иначе узаконят должность начальника иностранного отдела, и лаборатория отойдет к Лукьянову. А лаборатория, милый, это реальная власть, это ценности, перспективы диссертаций — у тебя кандидатской, у меня докторской…
Мягкие округлости терлись о мою грудь, организм, вопреки желанию, реагировал соответственно. Валя запустив руку под воду, на ощупь убедилась в моей готовности и взвыла от вожделения. Я тоже взвыл. От досады и ярости. Мне не нравилась роль клоуна. Я сражался за свободу в полную силу, вырвался из цепких рук женщины, подхватил слетевшие плавки и быстро, как мог, поплыл к середине озера.
В дверь постучали, и вошел начальник гаража.
Когда оглянулся, Валя и разочарованно смотрела мне вслед. Плыть за мной она не решилась. Или не умела, или осознала, что ситуация для интима неподходящая.
А вот и Зиновий, — молвил Прошин устало. — Садись, дружище, поговорим о безотрадных делах наших. Как у тебя-то, кстати?
Ды… все путем. — Пожилой механик, одетый в телогрейку и кирзовые сапоги, чувствовал себя скованно, отражаясь в полированной мебели и зеркалах.
Дождь лил в полную силу, когда я выбрался на берег. Он избавил меня от насмешек или перенес их на неопределенное время. Игорь, и Лена поспешно собирали вещи. Светы я не видел, наверное, поднялась к машине.
А у меня беда. — Прошин обнял его за плечи. — Автотрагедия. Тюкнулся. Крыло и фонарь. Ага! Он порылся в ящиках стола и извлек запыленную бутылку виски. — Держи.
Валюху совсем развезло. Не обращая внимания на ливень, она почивала на островке травы под жидким кустом шиповника.
- Так, подруга, быстро ищи своего муженька и бегом в машину! - пробовал растормошить ее Игорь.
Доставлено из древней Индии. Жидкость вполне приемлимая.
- Что с ним станется? - вяленым голоском протянула Валя, даже не утруждаясь изменить позу.
Значит, фонарь… — Зиновий поскреб подбородок коричневым ногтем. — Но за сегодня я ее навряд ли… И без того ЗИЛ на яме, потом автобус — глушитель пробило… Кручусь как кардан. Завтра! Ее ж и шприцануть надо и масло, небось, — чернота…
Проклятая машина, — согласился Прошин нетерпеливо.
- С ним, может, и ничего, а мы тут до второго пришествия застрянем. Славик, не в службу, а в дружбу, сгоняй, поищи этого козла, - обратился Игорь ко мне.
Клапана посмотрю, — рассуждал Зиновий, сцепленьице… Я, сами знаете, люблю, чтоб капитально, чтоб без вопросов…
Лена закончила собирать вещи и груженная сумками, карабкались по раскисшему склону.
За что бесконечно тебя уважаю, — заметил Прошин, прикрывая за ним дверь. — Святой человек! — повернулся он к Сергею. — И, кроме того, наглядное подтверждение моей правоты. Будь я клерк из отдела, послал бы меня друг Зиновий в автосервис. И кувыркался я бы там в очередях и платил бы за каждую гайку…
Игорь подхватил Валю под мышки и вынудил ее подняться.
- Ты, че, припух? - манерно возмущалась подруга, потом резко согнулась, и ее стошнило.
Телефон звонит, — хмуро сказал Глинский.
Подстегиваемый дождем, я помчался вдоль прибрежных кустов, высматривая в них долбаного рыбака.
Да?
Алексей Вячеславович? Прибыли? С добрым утром! — В голосе Лукьянова была ирония. — Сережа у вас? Рассказал о работе? Грандиозная штука? Да-а, впечатляющая и ошеломляющая. Более того. По этому поводу вам через час надлежит быть в институте онкологии.
2
Данную миссию, — Прошин скрипнул зубами, — я поручаю вам!
Трава выскальзывала из-под ног, коряги и камни пытались свалить меня наземь. К тому же, я почувствовал, что замерзаю. Холодный душ выветрил хмель и вынудил пожалеть об оставшейся в машине одежде, а еще больше об обуви.
С радостью! Но там нужны именна вы — руководитель! Машина уже внизу. В вестибюле клиники вас встретит Воробьев Игорь Алексан…
То и дело я останавливался и звал Вадима по имени. Ветер заглушал голос и ответа, если он звучал, я тоже не слышал.
Прошин бросил трубку.
Сумрак сгустился, молнии сверкали ближе и ярче, сопровождающий их гром, уподобился канонаде.
Еду, — сказал он Сергею. — В клинику. Надоели вы мне все…И день сегодня. Как тюремная песня: тоска. Ладно. Вечером встретимся. Приедешь, понял?!
Я добежал до природной дамбы, откуда вода, наполнив котловину, вытекала через расщелину и низвергалась вниз. Раньше спокойный ручеек бурлил и пенился, огибая валуны. Скользкие, заросшие мхом, камни раскачивались под моим весом и напором воды.
«Все паршиво, — думал он, спускаясь к машине. — С Сергеем что-то не то, Лукьянов клыки показывает… И опять осень, опять надо вертеться, куда-то мчаться, что-то говорить…»
Вадима нигде не было. А если и был, я его не заметил.
Противоположный берег оказался высоким и обрывистым. Ветки кустов хлестали голое тело, скользкая трава с комьями грязи срывалась вниз и тащила за собой.
Небо Индии, океан, истомленные зноем Мадрас и Дели мелькнули в памяти и сгинули, будто и не было всего этого в помине. Вперели стояла стена удручающе однообразных будней. Но где- то в ней неразличимо таилась волшебная дверка к безмятежной дали, где можно отдохнуть на каникулах от этой ненавистной работы и жизни. И он не страшился будней, даже любил их: будни дарили ему Игру, и преодоление их означало выигрыш; но не благосклонную улыбку Фортуны — случайную и лживую, в выигрыш в Игре, продуманнай и сложной, победу, в которой наслаждение, смысл.
В очередной раз громыхнуло так сильно, что я присел от неожиданности. Молния зигзагом распорола небо и застыла, озарив окрестности неприродным фиолетовым светом. Не успела она погаснуть, как загромыхало по нарастающей.
Ну, поехали, — усаживаясь, сказал он шоферу. — Только не гони. Скользко сегодня.
Вспышка, значительно уступающая по яркости предыдущей, расколола надвое стоящий особняком тополь, и он запылал громадным факелом.
Чего?
О Вадиме я перестал не то, что думать, даже вспоминать. Я опасался, что друзья уедут без меня.
А? Да это я так, себе.
До бруковки, ведущей к шоссе, где они могли остановиться без риска завязнуть, километров пять. По такой погоде пешком добираться - часа полтора-два. Я рисковал превратиться в ледышку значительно раньше.
В горле першило от незаслуженной обиды, слезы вытекали из глаз и тут же смывались дождевой водой.
---------Воробьева — сутулого, с чахлой бородкой и курчавыми волосами, выбивающимися из-под колпака, — Прошин безошибочно выбрал из толпы белых халатов в вестибюле по тому ожиданию, что было в лице врача, и вскоре они шагали вниз, под землю, в отделение радиологии. Здесь, в ровном тусклом свете, неизвестно куда простирались выложенные желтой щербатой плиткой бесконечный коридоры с устрашающе незкими потолками; аспидно поблескивающие трубы тянулись вдоль стен, нависали над головой; здесь было прямо-таки царство всяческих труб, и, может, оттого Прошину чудилось, что где-то вдалеке нудно капает вода, но, прислушавшись, он отгадал в этом мерном звуке эхо собственных шагов. В одном из закутков лабиринта распологался кабинет Воробьева: обшарпанный стол, заваленный раскрытыми книгами, два железный паукообразных стула; в углу — застекленный шкафчик, где на единственной пыльной полке покоилась колючая океанская раковина, чьи розовые перламутровые створки, словно окаменевшие губы, выпятились в обиженном недоумении на свое теперешнее пребывание в этих апартаментах.
Я уже должен был находиться где-то напротив стоянки, но тщетно пытался что-либо разглядеть на противоположной стороне озера. Да и самого озера я не видел. Вода заливала глаза, надежно укрывая все, что находилось рядом. Я напрягал внимание, пытаясь различить шум мотора или голоса друзей, а улавливал лишь стон пригибающихся к земле кустов и деревьев, достигающий слуха в редких перерывах между раскатами грома.
Отчаяние толкало на безрассудство. Я стал спускаться к воде, намериваясь переплыть озеро. Молнии и гром пугали меня значительно меньше, чем перспектива остаться одному.
Общую идею вам объяснили? — Воробьев достал сигареты. — Множество датчиков, представляющих единую систему в форме двух пересекающихся под прямым углом плоскостей. Из датчиков сигналы поступают в приемник, где на фоне шума здоровые клеток выделяется пик «ракового» сигнала от клеток больных. — Он прикурил. — Вообще-то аппаратура такого рода у нас есть. Но прибор избирателен, погрешность его огромна, да и с изотопами… — Окутанный дымом, Воробьев заходил взад-вперед. — Раньше применяли радиоактивный фосфор. Теоретически его концентрация в больных клетках большая, чем в здоровых, но подчас происходит обратное, и даже с накожными опухолями диагностика никудышная. Кадмий лучше. Но мы сделаем ставку на галлий. Металл редкий…
К воде я скатился, словно колобок. Кувыркание прекратилось лишь, когда голова ткнулась во что-то пружинисто-мягкое. Подсознательно я ощутил к неожиданному препятствию враждебность и неприятие.
Достанем. — Прошин покосился на дверь. Что-то тяготило его. Простите. Положим машина сделана. Мы узнали где пораженные участки, удалили их. Но ведь останутся отдельные больные клетки…
Едва его коснувшись, я отпрянул и, съедаемый нехорошим предчувствием, долго не решался на него взглянуть. А когда, наконец, повернул голову, то даже сквозь пелену непогоды без труда распознал светлую футболку, в которой с утра щеголял Вадим.
Несомненно! — Воробьев затряс головой. — И возможность рецедива не исключена. Но учтите и то, что после ликвидации крупных очагов организм способен самостоятельно спраситься с остатками болезни. Тут ему помогут лекарства, химиотерапия…
В том, что Вадим мертв, не оставалось сомнений. Он лежал в воде, лицом вниз, и лишь зацепившаяся за корягу нога в грязном кроссовке не позволяла ветру утащить тело на глубину.
У меня не хватило мужества прикоснуться к нему.
О, — сказал Прошин. — В чем и дело. Это подход к проблеме. А хитрым приборам место в разряде подспорья, потому как основную задачу онкологии — вернуть клетку в здоровое состояние или безболезненно унечтожить ее — я правильно представляю ваш идеал? — они не решат. Вывод: надо искать лекарство, а не уповать на транзисторы. Кстати, как мы оформим наши отношения?
Не знаю, как мне удалось взобраться наверх, а когда, спустя некоторое время, помутнение рассеялось, неожиданно осознал, что мой вопль успешно конкурирует с не прекращающимися раскатами грома.
Я умолк и, словно по мановению, непогода, притихла тоже.
Затишье продолжалось недолго, но его хватило, чтобы я смог различить голос, зовущий меня по имени.
Договор… о научном содружестве, что ли? — Воробьев бессмысленно заламывал палец за палец. — По-моему, так. Временно мы не оплачиваем ваши труды. Нет фондов. Но как только их выделят…Минуту, — он потянулся к грязно-белому телефону. — Я все разузнаю…
Не утруждайтесь, — сказал Прошин, мучимый желанием скорее выбраться из этих стен.
С официозами я разберусь сам. Лучше подскажите, где мне найти Татьяну Русинову.
3
Таню? А вы разве знакомы?
- Где ты лазишь? - набросилась на меня Светлана, когда, натолкнувшись, я едва не свалил ее наземь.
Это жена моего школьного приятеля…
- Там... - издаваемые звуки не желали связываться в слова, и из меня вырывался лишь отрывистый лепет.
Серьезно? Надо же как… бывает. Отделение общей онкологии, третий этаж. Только наденьте халат и колпак. Впрочем, я провожу…
- Бедняжка, ты совсем замерз... - сжалилась Светлана.
Надвинутый на глаза капюшон делал ее похожей на смешного гномика из мультфильма.
Не надо. — Прошин брезгливо принял протянутую ему экипировку. — А все же, — заметил он, застегивая халат, — природа мудра. Болезни отсеивают слабых, совершенствуя будущие поколения.
- Иди, я тебя согрею.
Видите ли… — донесся ответ, — у меня от рака умерла мать…
Девушка распахнула ветровку и прижалась ко мне.
Простите, — смутился Прошин, — Я имел в виду чисто филосо…
Что-то в мире перевернулось. Я позабыл обо всем: о грозе, о мертвом Вадиме, и наслаждался божественным уютом, исходящим от ее тела.
Третий этаж, — устало морщась, сказал Воробьев.
- Вижу, не все так плохо, как я думала… - Светлана резко отпрянула, и в ее голосе, я уловил знакомые ледяные нотки. - На-ка вот, одень.
Она сняла ветровку и накинула мне на плечи.
Только очутившись в коридоре, Прошин понял, что так удручающе на него действовало: в кабинетеВоробьева, под землей, не было окон.
Лишившись верхней одежды, девушка сразу продрогла.
Таня даже не обернулась, занятая разглядыванием на свет предметного стеклышка с какой-то фиолетовой кляксой. Здесь, в казенной обстановке, одетая в белый халат, она показалась Прошину чужой, недоступной, и мысль о том, что он близок с этой женщиной, вселила чувство неловкости и желание скорее затворив дверь, уйти, но уходить была поздно: она уже смотрела на него, и недоумение в ее глазах соперничала с радостью.
- Пойдем быстрее, - торопила она. – Нужно машину толкать.
— Ты как… здесь?..
- Меня долго не было? - выдавил из себя.
— Что значит «как»? — изображая ответный восторг, спросил он. — Я на работе… поскольку командирован к некоему Воробьеву.
- Достаточно, - лаконично ответила девушка.
Понятно. Как в Индии? — Она сдернула с головы колпак, вытащила заколку, рассыпав по плечам тугие черные пряди волос, и сразу стало той, прежней Таней — знакомой, близкой, но первое чувство отчуждения и скованности осталось и, подавив непринужденность, заставляло теперь вести тягостную игру в приветливую разговорчивость.
Сквозь шум непогоды я едва разобрал ее голос.
В Индии? — Он пожал плечами, не зная, как бы скупее и точнее выразить пестроту одна за другой вспыхивающих в памяти картин. — Нормально… Бусы тебе привез. Из аметиста.
Согнувшись, Светлана уверенно двигалась против ветра. Я едва поспевал за ней.
- Вадим возвратился? - прокричал, сам не знаю, зачем.
Скованность нарастала. Главные темы исчерпались, и сейчас предстояло найти другой пунктик беседы, причем найти срочно, иначе, оборвав якоря, выплывет утопленницей прискорбная истина: если любовникам не о чем говорить, значит… И тут он понял, что настроение обремененности, охватившее его в первые минуты, не было случайным, что зря он зашел сюда, как и вообще зря когда-то связал себя с этой женщиной, ставшей сродни неотвязной, дурной привычке, бросить которую столь же необходимо, сколь и трудно.
Светлана остановилась, посмотрела на меня, сдвинула плечами. Неужели, ей что-то известно? Вряд ли. Если бы она видела труп, разве смогла бы оставаться такой спокойной?
Никогда ему не было по-настоящему легко и хорошо с ней, да и как могло быть такое, если между ними стоял его друг — ее муж; и оттого чувствовал себя Прошин подонком, воришкой, тем более знал, что не страсть и даже не увлечение стянуло их путаным, мертвым узлом, а ее слепая попытка освободиться от привычки к нелюбимому мужу и его довольно несложный расчет в обзаведении удобной любовницей без надежд и претензий.
Глупым вопросом, я загнал себя в угол.
Пауза становилась невыносимой, до горечи смешной, трясина ее готова была сомкнуться над их головами, и глаза Тани, поначалу блестевшие радостью, скучнели в досаде, что, кольнув самолюбие Прошина, ослабило в тот же миг и обруч дурацкого онемения.
Как теперь рассказать друзьям о Вадиме?
А как Андрей? — спросил он, устало потерев пальцами веки.
А, может, и не стоит рассказывать?
Сегодня в командировку. Во Францию. Вы с ним везучие в смысле заграниц.
Не нашел, не увидел, не заметил…
Может… я приеду?.. — спросил он, принимая отсутствующий вид.
Представил возню с трупом и содрогнулся, уже не от холода.
Так было всякий раз: договариваясь о свидании, он невольно робел, не веря в ее согласие, и потому спрашивал неопределенно, вскользь, с некоторым даже внутренним страхом, готовый в любой момент отшутиться…
Заезжай, — безразлично кивнула она, и, ощутив в ее состоянии нечто схожее со своим, Прошин мягко привлек ее и с той же затаенной опаской коснулся губами щеки.
«А девочка стареет… Морщины».
- Нашелся, ну и, слава Богу... - только и сказал Игорь. – Оттаивать потом будешь, нужно поработать.
— В двенадцать… — уточнил он, тут же прикинув, что потом по телефону, на расстоянии, можно легко от встречи и уклониться…
Он выглядел мрачным и недовольным. Машина находилась на травяном пригорке, который не намного возвышающемся над колеей. Стремительный поток местами уже перехлестывал через ее края и почти касался колес.
Кажется, все… Ан нет; надо опять найть два-три заключительный слова, но слов нет, и снова пауза.
- Света, ты самая легкая, садись за руль, а мы будем толкать. Если доберемся до лесополосы, считайте, нам повезло.
— Я страшно тороплюсь, — пробормотал он. — Проводи к Воробьеву, а то в ваших казематах заблудишься — не доаукаешься.
Деревья терялись за пеленой дождя. Я помнил, что до них не меньше сотни метров. Работа - напрасная и непосильная. Но вслух сомнений не высказывал. Надеялся, что физический труд поможет успокоиться и овладеть собой.
Меня не волновала судьба Вадима. Он мне ни сват, ни брат. Я его сегодня впервые увидел. Только мне не часто выпадало смотреть на покойников, и качающееся в воде тело с навязчивой постоянностью возникала перед глазами.
Шли молча. Тускло блестели пятаки плафонов на потолках, из лабораторий доносились голоса, звон пробирок, шум воды; мелькали в полумраке коридоров белые пятна халатов…
Лена безропотно выбралась под ледяной душ, я, содрогнувшись, последовал за ней. Проблема вышла с Валюхой. Она наотрез отказалась покидать салон, бормотала нечто невразумительное. Игорь хотел вытащить ее силой, мол, не хочет помогать, так пусть хоть избавит нас от лишнего веса. Но я, вспомнил, что Валя — вдова, пожалел женщину и уговорил Игоря оставить ее в покое.
Ну вот… пришли. — Она сунула руки в карманы халата и опустила голову, словно чего-то выжидая.
Сказать, что работа была тяжелой, значит, ничего не сказать.
Новая задача — прощание. Деловито бросить «пока» — некрасиво; играть в искренность дикий, неимоверный труд… Хотя вот прекрасный вариант…Он приподнял ее подбородок, ласково и твердо посмотрел в покорные, любящие глаза… Они быстро и осторожно поцелова лись, тут же смущенно отступив в стороны — в больнечных стенах любовные лобзания выглядят по меньшей мере нелепо… Прошин, храня улыбку, нащупал за спиной ручку двери.
Каторжная!
Я сразу забыл о холоде, и глупые мысли вылетели из головы. Втроем мы толкали \"Газель\", Света давила на газ, колеса пробуксовывали, швыряли в нас комья грязи, которые тут же смывались дождем.
Стеснение прошло, настроение подскочило до сносного, скользнула даже мыслишка все-таки заехать к ней вечерком, а там будь что будет; главное — расстались и расстались хорошо, душевно!
Не пойму, как нам удалось выпереть тяжеленный микроавтобус на пригорок. Дальше местность пошла под уклон. Шины сцепились с землей, и автомобиль несколько метров проехал самостоятельно.
Все, — почему-то шепотом произнес он. — До вечера.
Мы на ходу вскочили в салон, Игорь перелез на переднее сидение, и заменил Свету за рулем.
Таня пожала плечами.
Дворники не справлялись с потоками воды, фары светили без толку.
-----------Глинский явился раздраженным. Даже скорее каким- то обеспокоенным, дерганным, каким, каким показался Прошину с утра.
Автобус подбрасывало на буграх, мы подлетали до потолка, прогибая головами мягкую прокладку. Колеса буксовали, мотор, взвывал от перенапряжения и грозил вот-вот заглохнуть. Но все-таки мы катились вниз. Даже развернувшись юзом, машина продолжала скользить боком. Девчонки визжали с перепугу, у меня сжималось внутри от предчувствия неминуемой катастрофы.
Милый Сережик, — ангельски улыбнулся Прошин, усаживая его в кресло и наполняя фужеры. — Весь день меня удручал вопрос: почему ты так странно ко мне изменился? Что за тон? Я просто убит… — Он подождал, пока тот выпьет вино. — Что с тобой? Или снова влюбился? Кто же эта нью-фаворитка, если не секрет?
И не напрасно.
Воронина, — с насмешливым вызовом сказал Глинский.
Игорь громко выругался. Автомобиль словно споткнулся, его резко развернуло, протащило боком, закружило волчком и понесло назад с нарастающей скоростью.
Так, — посерьезнел Прошин. — Дожили. У вас что — действительно любовь?
В салоне все перемешалось. Палатки, спальные мешки, сумки с харчами слетели с сидений. Валюха шлепнулась на пол стукнулась головой и продолжала безмятежно спать. Света с Леной, как и я, вцепились в быльца сидений и выпученными глазами пытались что-то разглядеть в непрозрачных стеклах.
Ну. Что-то не нравится?
- Кранты... - обреченно молвил Игорь и бросил бесполезный руль.
Не нравится, — тихо ответил Прошин. — Ни хамские твои манеры… — Ни то, что некая дура заразила тебя, полагаю, мировоззрением…идиота-идеалиста. Чем, собственно, она была мне всегда… Вот откуда ветерок, понял. Да это же чушь, Серега, что ты! Хотя… — Он досадливо отвернулся. — В данный ситуациях не переубедишь. Тормоз рассудка срабатывает с роковым запозданием. Но все же попробуем нажать на него извне. Итак. Положим, тыженат! Вообразим этакое несчастье… А что значит семья? Это либо борьба, либо подчинение одного человека другому. Сейчас ты скажешь жалкое слово: а гармония? Я отвечу. Гармония — состояние неустойчивое, противоречащее закону жизни, закону развития. Люди стараются доминировать друг над другом всегда, подчас бессознательно — это основа человеческих взаимоотношений. А Наталья, по моим подозрениям, кроме того, с дурным бабьим комплексом: с одной стороны, ей хочется властвовать, с другой — подчиняться. Запутаешься!
Вопреки ожидаемому, автомобиль не перевернулся, выровнялся и ровно заскользил по водной поверхности.
- Наверное, нужно прыгать, - предположил Игорь.
Но я люблю ее, люблю! — выпалил Сергей и осекся; в глазах Прошина застыли жалость и ироническое презрение.
Я с трудом отодвинул стекло на окне. Порыв ветра с потоками воды ворвались в салон, изгоняя из него тепло. Увиденное снаружи меня не порадовало. Прыгать из машины равносильно самоубийству. Спастись в стремительном потоке было невозможно.
Дурак ты, — сказал он беззлобною — Ну да твое дело… Хотя, если обратиться к сфере материальной, и мое тоже. А потому обратимся. Что мы видим? Вначале вашу зарплату.
Девчонки все поняли без слов и, к счастью, истерики не устраивали.
Составляет она цифирь скромную. Забудем о ней. Но вот зарплата кончается, и начинаются какие-то затемненные доходы. А командировочки! Прага — хрусталь; Нью-Йорк — джинсы; Токио — стереодрандулеты. Далее. Кроме стабильного финансового благоденствия и поездок, обременяет вас, значит, и льготный режим и либерал начальник, то есть я, он же ваш лучший друг… Да?
- Если проскочим к озеру, может, обойдется?
Это мещанство, Леша, — сказал Глинский, почесав бровь.
- Шансов - никаких, - возразил я Светлане. – Мы разобьемся прежде, чем свалимся с обрыва.
Мой \"оптимизм\" никого не порадовал и не вдохновил.
Не надо, — поморщился Прошин, — Так говорят неудачники в беспомощной зависти своей. Или объевшиеся. Я всего лишь перечислил необходимый набор материальных благ, дающих свободу к приобретению благ духовных. Свободу и желание!
- Остается только надеяться, - обреченно молвила Лена.
Он развалился в кресле и стряхнул пепел в хрустальный подносик, протянутый любезным чертиком из цветного стекла.
- Держитесь! Начинается!!! – громко, почти истерически закричал Игорь.
И тут Воронина. Я сталкивался с ней не раз и четко уяснил: эта девочка не способна ни на какой компромисс. А ты… Ну, не получится у вас… В итоге тебя с негодованием отвергнут. Ладно так, а то — на суд общественности. Во. На пару со мной. Старик, это же бочка дегтя к нашей ложечке меда! Ты же не будешь все время играть роль святоши..
В последний момент я вспомнил о Вале. Она по-прежнему беспомощно лежала на полу. Я соскользнул вниз, обхватил ее рукой, другой вцепился в ножку сидения. И тотчас почувствовал, как автомобиль взлетел в воздух.
Набожностью грешить не намерен, — устало отозвался Сергей, — но с махинациями хватит. Наукой надо заниматься. Дело в жизни должно быть.
От ощущения невесомости заныло в животе, захотелось кричать, то ли от ужаса, то ли от восторга. А в следующий миг восхитительный полет прекратился. Я еще успел почувствовать мощный толчок, от которого снова подлетел вверх, теперь уже отдельно от автомобиля, и мое сознание погрузилось в ночь.
Прошин не ответил. Встал, подошел к окну, уперся лбом в хододное влажное стекло.
Стучал дождь по асфальту. Мелькали зонтики запоздалых прохожих. С мокрым шипением проносились машины. Дрожа, светились в лужах огни. И тут ясно открылась суть происходящего: единственный, кто был рядом, уходит. И чем удержать его? Угрозами, уговорами? Нет. Тут надо… тонко. А он? Лекции начал читать, захлебываясь в пошлой мудрости обывателя. И всегда так! Вот и прозевал парня. Воистину — п р о в о р о н и л!
4
А промашка — что не подумал, какая у него в жизни цель, она ведь двигатель всего; пойми сперва, чего у человека нет, потому как к тому человек стремится, чего не имеет, а что имеет, то ему без особого интереса, то уже пройденное, привычное, а иной раз и вовсе не надобное.
У меня ужасная зрительная память. Вадима я совсем не знал. Во время поездки к месту пикника общался с ним мало, практически, не обращал на него внимания, так как он большую часть дороги предпочитал молчать. А потому совершенно не запомнил его лица. Однако, когда из темноты навстречу мне выступила темная фигура с неясными, расплывчатыми очертаниями, я ни на миг не усомнился, что это Вадим.
Серега, — проникновенно начал он. — Прости меня, старого крокодила, я говорил… нехорошо. Но ты пойми — я просто в отчаянии! И сознайся: ты же клюнул на экстерьер. так?
Она человек, чуждый тебе по духу. А если по большому счету, то ты занят наукой, и твои сегодняшние успехи грандиозны. А ученый должен быть один, как писатель или художник.
Мы с ним были вдвоем в совершенно незнакомой местности. Едва начинало сереть, и я смутно различал видневшиеся за его спиной контуры то ли кустов, то ли низкорослых деревьев. Раздавались какие-то шорохи, иные непонятные звуки. Они казались зловещими и нагоняли страх.
Ученый — личность раскрепощенная. Во всяком случае, лет до сорока… пяти. И не о женщинах думать надо, а о диссертации. Женщины — они что… Они все примерно одинаковы… А мы с тобой возьмем академическую проблемку, создадим тебе условия…
Вадим ступил еще шаг навстречу и теперь находился совсем рядом. Я смог бы дотянуться до него рукой.
Анализатор этот к дьяволу…
Почему-то мне сразу сделалось очень неуютно. Я чувствовал, что надо мной нависла смертельная опасность, и не мог ничего сделать, чтобы защитить себя. Некая подспудная обреченность парализовала не только тело, но и разум. Я был беспомощен, словно кролик перед удавом.
Как… это? — насторожился Глинский.
- Тебе не нужно было уходить!
Ну, в том смысле, что не буду тебя… загружать работой по теме, — объяснил Прошин.
Его голос звучал неестественно. Как будто исходил не снаружи, а рождался в моей черепушке. Он заполонил все мое сознание и полностью им завладел.
Диссертацию я хотел как раз и сделать на анализаторе! — воодушевленно сообщил Глинский.
- Теперь ты тоже умрешь!
И чудно, — помрачнел Прошин. — Раз хотел… — Он вспомнил Таню, отметил, что надо прихватить бутылку «Изабеллы» и талоны на такси… Пора. Отдых. Все. Обрыдло! Сволочи и неврастеники!
Я по-прежнему не мог видеть лица Вадима. Вместо него на меня смотрело бледное размытое пятно, более светлое, чем остальная фигура, плотно укутанная в нечто темное, напоминающее погребальный саван.
Леш, — втолковывал Глинский. — Но ведь не тот возраст… А все один да один…
- Не хочу!!! - пытался закричать я, только голос мне не подчинялся.
Иди на улицу и поймай такси, — оборвал его Прошин, — Ты дурак, и ты меня утомил.
Невзирая на ужас, заполнивший меня, я все же почувствовал, что Вадим ухмыляется. Это была улыбка палача, который с садистским наслаждением предвкушает конвульсии обреченной жертвы.
----------Они шли, держась за руки, в тугой безмолвной темноте. Отца Алексей не видел, лишь ощущал его ладонь — широкую и сильную — своей детской доверчивой ладошкой. А затем вспыхнула забытая картина: дребездащие на булыжнике мостовых трамваи, калейдоскоп толпы, снежинки тополиного пуха… Пыльное городское лето.
- Вы все умрете! - прорезумировал в моей голове его безжалостный, лишенный эмоций голос, и я тут же ощутил могильный холод, исходящий от его темной фигуры и обволакивающий меня.
«Папочка… — подумал Прошин. — Боже мой, папочка…» Он припал к руке отца щекой, боясь ее исчезновения, но тут будто кто-то равнодушно щелкнул выключателем, и он растерянно понял: сон…
Колени мои дрожали, сердце колотилось в груди, словно желало вырваться из безвольного тела, неспособного его защитить.
Он нехотя разлепил тяжелые от слез веки. В теплый полумрак комнаты, сквозь щелку неплотно сдвинутых штор, вползал размытый свет октябрьского утра.
- Нет!!! - безмолвно орало сознание, уже, практически, ни на что не надеясь и понимая, что ничего этим криком не изменит.
И тут я увидел Светлану. Откуда она появилась, я не мог понять. Только что мы с Вадимом были вдвоем, а теперь в его вытянутой руке трепыхалось ее безвольное, словно у куклы, тело.
Он слезы ладонью, еще хранившей прикосновение руки отца, закрыл глаза и вновь попытался скользнуть в то ужасающе далекое лето, возвратиться в которое хотелось навсегда. Но безуспешно; лихорадочное желание ухватить нить потерянного сна пробудило его окончательно. И тут он вспомнил субботние вечера, когда приезжал к отцу на работу, откуда они уезжали на дачу. Сколько было этих одинаковых, но прекрасных дней, слившихся в картину ушедшего сна: в теплые улицы, пыльные душистые липы, красно-желтые трамваи, пушистые от тополиного пуха коврики луж и ощущение себя — маленького, но всесильного, потому что тот, кто идет рядом, — самый умный, смелый и добрый человек на земле.
Вадим сжимал девушку за горло, ее глаза вылезли из орбит, посиневший, распухший язык вывалился изо рта.
Сейчас то ясно, что был он никакой не «самый», и не на кого теперь смотреть, как на «самого», вот только чуточку жаль, что никто не смотрит так на тебя восторженными глазами мальчишки.
Светлана была в сознании, однако, той крохи жизни, что еще теплилась в ее теле, хватало лишь на выражение ужаса, запечатлевшегося на изуродованном болью лице. Ее сопротивление или уже было подавлено, или она даже не пыталась бороться за свою жизнь.
…Они уезжали на дачу, вечно попадая в переполненную, уже отходящую электричку, но отец все-таки успевал купить ему два запотевших стаканчика с нежно-розовым клюквенным мороженым. Его всегда продавал у касс один и тот же старик с обрюзгшим темным лицом, грубыми руками, в белом халате и шерстяной кепке. Старик жевал фиолетовыми губами потухший чинарик, вытирал рукавом слезящиеся глаза, тяжело кряхтел и всякий раз обсчитывал отца ровно на две копейки. И они, сев в электричку, смеялись над этим стариком; вагон мягко покачивался, заходящее солнце бежало наперегонки с электричкой, жизни не было конца и не верилось, что таковой может быть… А он был.
- Ха-ха-ха!!! - могильным колоколом гремел в моей голове зловещий хохот Вадима.
Прошин плакал, удивляясь себе — не разучился… Потом встал, запахнулся в халат и подошел к окну. Уже рассвело… Улица была пустынной. Облетевшая листва жалась к краям холодных сухих тротуаров. Пронесся и растаял далекий шум ранней машины. Суббота.
И я снова закричал. Теперь, кажется, во весь голос.
Звук, долгое время насильно сдерживаемый чужой волей, наконец-то, обрел силу и вырвался наружу. В нем выразились все те чувства, которые переполняли меня. Страх, жалость к себе и умирающей на моих глазах девушке, безысходность и обреченность...
Октябрь. Осень.
Вадим, по-видимому, не ожидал такого. Он растерялся. Я почувствовал, как испаряется его уверенность. Его облик поблик и он стал растворялся на глазах. Светлана вывалилась из его руки и теперь ее, лишенное признаков жизни, тело лежало у моих ног.
Мне хотелось верить, что если мой крик сумел прогнать призрак мертвеца, то он способен также вернуть к жизни девушку. А потому я закричал еще громче. Не столько от отчаяния, сколько с надеждой.
После завтрака, сам не зная зачем, он отправился в гараж и, только когда распахнул тяжелую стальную дверь, понял, что сейчас поедет на дачу. На дачу, не виденную уже лет двадцать…
От собственного крика у меня заложило уши. Однако, вместо того, чтобы разбудить Светлану, я проснулся сам...
У отца никогда не было машины. Да и денег не нее не было, хотя зарабатывал много: тратил их не считая, легко и безалаберно, за что мать устраивала регулярные скандалы.