— Что это я такое слышал насчет кареты, кучером которой овладело безумие прямо в центре Лондона?

— Вижу, бабушка поспешила поделиться с тобой новостями, — сердито говорю я.

— Она очень о тебе беспокоится.

Нужно ли ему рассказывать? Что он скажет в ответ? Что я ошиблась, просто был туман, в котором ничего не рассмотреть?

— В Гималаях нередки случаи, когда люди теряли дорогу в тумане. Человек теряет ориентацию и видит то, чего нет.

Я сажусь у ног отца. Я этого не делала с самого детства, но сейчас мне нужно утешение. Он нежно поглаживает меня по плечу, продолжая посматривать на свою тетрадь.

— А эта фотография у тебя на столе сделана в Гималаях?

— Нет. Это охотничья экспедиция в окрестности Лакнау, — говорит отец, не желая пускаться в дальнейшие объяснения.

Я смотрю на изображение матери, пытаясь найти сходство между нами.

— А что ты знал о маме до того, как женился на ней?

Отец подмигивает.

— Я знал, что она достаточно глупа, чтобы принять мое предложение.

— А ты был знаком с ее семьей? — продолжаю расспрашивать я. — Знал, где она жила прежде?

— Ее родные погибли при пожаре. Так она мне сказала. Ей не хотелось обсуждать столь тяжелую тему, и я не настаивал.

Вот так всегда в нашей семье. Мы не желаем говорить о неприятном. Его просто не существует. А если оно высовывает уродливую голову из своей норы, мы быстренько его закрываем и уходим подальше.

— Но у нее могли быть какие-то тайны.

— М-м-м?..

— У нее могли быть тайны.

Отец тщательно набивает табак в чашечку трубки.

— У всех женщин есть тайны.

Я прижимаюсь щекой к его ноге, меня это успокаивает.

— Значит, вполне возможно, что она вела еще и какую-то свою, скрытую жизнь. Может быть, она была цирковым клоуном. Или пиратом.

Я осторожно сглатываю.

— Или чародейкой.

— Ох, я бы сказал, весьма похоже!

Отец выпускает клуб дыма. Дым плывет по комнате, наполняя ее медовым ароматом.

— Да, — продолжаю я, набираясь храбрости. — Чародейкой, которая могла посещать некий тайный мир. И она обладала огромной силой — настолько большой, что сумела передать ее мне, своей единственной дочери.

Отец гладит меня по щеке.

— Действительно, передала.

Сердце начинает биться быстрее. Я могла бы сказать ему. Я могла бы рассказать ему все…

— Отец…

Отец кашляет, кашляет долго.

— Проклятый табак, — говорит он, шаря по карманам в поисках носового платка.

Входит наша экономка, неся бренди для отца, хотя он и не просил об этом.

— Ах, миссис Джонс, — говорит отец, делая глоток. — Вы появляетесь, как ангел милосердия!

— Не желаете ли поужинать, сэр? — спрашивает она.

Отец не ужинал вместе с нами этим вечером. Просто сказал, что не голоден. Но он такой худой, и я надеюсь, что он все же хоть что-нибудь съест.

— Чашку бульона, думаю, если вы будете так любезны.

— Очень хорошо, сэр. Мисс Дойл, ваша бабушка просит вас присоединиться к ней в дневной гостиной.

— Спасибо, — говорю я, и у меня падает сердце.

Я совсем не хочу сейчас видеть бабушку.

Миссис Джонс бесшумно выходит из комнаты, как все слуги, будто даже ее юбка не осмеливается шелестеть, чтобы не привлечь внимания к той, на которой она надета.

Отец поглядывает на свою тетрадь, его лицо покраснело от приступа кашля.

— Джемма, ты что-то еще хотела мне рассказать, малышка?

«Я обладаю силой, отец, — огромной силой, которую даже не начала еще понимать. Это и благословение, и проклятие. И я боюсь, что если ты об этом узнаешь, я уже никогда не буду твоей малышкой».

— Нет, ничего особенного, — говорю я.

— А… Ладно. Тогда иди. Не стоит заставлять бабушку ждать.

Он склоняет голову над письменным столом, сосредоточившись на своих птицах и картах, на заметках о созвездиях, — на всем том, что он наблюдал, записывал, осознавал…

И когда я выхожу из комнаты, он, похоже, этого даже не замечает.



Бабушка сидит в своем любимом кресле, ее пальцы заняты вышивкой, а я пытаюсь построить карточный домик.

— Меня очень огорчило твое поведение сегодня днем, Джемма. А что, если бы тебя увидел кто-нибудь из знакомых? Ты должна думать о репутации — своей собственной и всей семьи.

Я роняю карту, и домик рушится.

— Неужели нам больше не о чем беспокоиться, кроме того, что другие о нас подумают?

— Репутация женщины — это ее состояние, — поясняет бабушка.

— Уж очень это жалкая жизнь.

Восстановив домик, я водружаю на его вершину червовую королеву. Карточная стена дрожит и падает под дополнительным весом.

— Не понимаю, почему я так тревожусь? — фыркает бабушка.

Игла в ее пальцах движется быстрее. Да уж, если бабушке не удается раздавить меня бранью, она тут же вызывает во мне чувство вины. Я пытаюсь заново сложить карты, так, чтобы понадежнее уравновесить сооружение.

— Стоять! — шепчу я им.

Потом кладу последнюю карту — крышу — и жду.

— Это все, чем ты можешь заняться? — сердито спрашивает бабушка. — Строить карточные замки?

Я вздыхаю, и крошечный ураган дыхания разрушает все результаты моих трудов. Карты падают беспорядочной кучкой. Мне совсем не смешно. Дневные события немало меня расстроили, и если я не могу найти утешения, мне хочется хотя бы покоя. Маленький всплеск магии может смыть разочарование бабушки, да и мое тоже.

— Ты забудешь все, что случилось сегодня днем после того, как мы вышли от портнихи, бабушка, — монотонно произношу я. — Я — твоя любимая внучка, и мы счастливы, все мы…

Бабушка беспомощно смотрит на вышивку, лежащую на ее коленях.

— Я… я забыла, что нужно делать дальше…

— Давай я тебе помогу, — говорю я, направляя ее руку, пока она не находит место для следующего стежка.

— А, вот как… Спасибо, Джемма. Ты всегда так меня утешаешь. Что бы я без тебя делала?

Бабушка улыбается, и я готова стараться изо всех сил, чтобы удержать эту улыбку, хотя где-то в глубине души гадаю, не пользуюсь ли я чужими жизнями в своих целях, постоянно говоря неправду?



Ужасный грохот вырывает меня из сна. Потирая закрывающиеся глаза, я спускаюсь. Шум устроил Том. Он вернулся в прекрасном настроении; вообще-то он даже поет. Это выглядит так же неестественно, как собака на велосипеде.

— Джемма! — радостно восклицает он. — Ты проснулась!

— Ну да, трудно было бы продолжать спать под такую какофонию.

— Ну извини.

Он быстро кланяется и налетает на маленький столик, на котором стоит ваза с цветами; столик переворачивается. Вода выплескивается на драгоценный бабушкин персидский ковер. Том пытается спасти вазу, но та укатывается от него.

— Том, что ты делаешь?!

— Этот несчастный сосуд явно не в себе. Он требует моей заботы.

— Это не пациент! — говорю я, отбирая у него вазу.

Том пожимает плечами.

— Все равно он не в себе.

Том хлопается в кресло и пытается вернуть себе утраченный достойный вид, так и эдак поправляя сбившийся галстук. От него очень сильно пахнет спиртным.

— Ты пьян! — шепчу я.

Том поднимает палец, как адвокат защиты, обращающийся к какому-нибудь свидетелю.

— Это самое оксобри… ксоробри… окосбри… ужасное, что только можно сказать!

— Оскорбительное? — уточняю я.

Том кивает.

— Именно так.

Меня разбудил полный идиот. Надо вернуться в постель и предоставить Тому терзать слуг, а потом, утром, страдать под их осуждающими взглядами. Ясно, что магия, которую я передала Тому, иссякла, и он вернулся к своей обычной нестерпимой самоуверенности.

— Ну-ка, спроси, где я был вечером, — слишком громко говорит мой брат.

— Том, говори потише! — шепчу я.

Том качает головой.

— Именно так, именно так. Быть тихим, как церковная мышь, да. А теперь спрашивай.

Он взмахивает руками так, что чуть не ударяет самого себя по лицу.

— Отлично, — соглашаюсь я. — Как прошел вечер?

— Я это сделал, Джемма! Я доказал! Потому что меня пригласили стать членом весьма привилегированного клуба!

Слово «привилегированный» звучит примерно как «при-и-вированный». Видя недоумение на моем лице, Том хмурится.

— Знаешь, ты могла бы меня и поздравить.

— Ты говоришь об Атенеуме? Я думала…

Лицо Тома темнеет.

— Ох… Это…

Он небрежно взмахивает рукой.

— Они не заслуживают, чтобы к ним приходили такие славные парни, как я. Ты поняла? Они для меня недостаточно хороши.

Похоже, спиртное лишь усилило горечь поражения.

— Нет. Это совсем другое дело. Вроде рыцарей-тамплиеров. Мужчины, стремящиеся в крестовый поход! Мужчины действия!

Он делает широкий жест и снова едва не опрокидывает вазу. Я спешу спасти ее.

— Мужчины чересчур неуклюжие, на это больше похоже, — ворчу я. — Отлично, ты меня заинтриговал. И что же это за клуб праведников?

— Нет. Я не могу тебе сказать. Пока не могу. Это еще должно оставаться чисто личным делом, — заявляет Том, прижимая палец к губам, и тут же почесывает нос. — Секрет!

— Значит, ты именно поэтому так рьяно обсуждаешь это со мной, понятно.

— Ты смеешься надо мной!

— Да, но больше не стану, потому что это слишком уж легко.

— Ты не веришь, что меня могли пригласить в особый клуб?

Веки Тома тяжелеют, голова опускается. Он как будто куда-то уплывает.

— Но именно сегодня вечером…

— Сегодня вечером? — подсказываю я.

— …они прислали мне знак. Символ размычия… уличия… отличия? Они говорят, это защитит меня… от нежеланного… влияния…

— Чьего влияния? — спрашиваю я, но это уже бессмысленно.

Том похрапывает, сидя в кресле. Вздохнув, я беру с кушетки плед и укрываю брату ноги. Потом подсовываю край пледа ему под подбородок — и холодею. На лацкане — знакомая булавка, украшенная знаком братства Ракшана: черепом и мечом.

— Том, — зову я брата, энергично его встряхивая. — Том, где ты это взял?

Он ворочается в кресле, не открывая глаз.

— Я же тебе сказал, мне предложили стать членом одного клуба для джентльменов. Наконец-то отец будет мной гордиться… и я докажу, что я… настоящий мужчина…

— Том, ты не должен им доверять! — шепчу я, быстро сжимая руку брата.

Я пытаюсь объединиться с ним с помощью силы, но он слишком пьян, и это начинает действовать на меня. Я отшатываюсь, у меня кружится голова.

Фоулсон не зря давал обещание. В горле разрастается горечь, и новый страх охватывает меня. Меня вовлекли в завершающую стадию борьбы: если я расскажу Тому свою тайну, он сочтет меня сумасшедшей. Если я воспользуюсь магией, Ракшана узнают, что я по-прежнему ею обладаю, и явятся за мной прежде, чем я успею сделать то, что должна.

Теперь я не могу доверять своему брату. Он стал одним из них.

На следующее утро Том отвозит меня на вокзал, где я должна встретиться с миссис Чанс, давней знакомой бабушки, которая доставит меня в школу Спенс за небольшое вознаграждение. Том пребывает в наидурнейшем настроении. Он не привык напиваться, и об этом говорит бледность его лица.

Том мрачно поглядывает на карманные часы, горько жалуясь:

— Ну и где же она? Ох, женщины… Никогда не приходят вовремя.

— Том, тот клуб, в который тебя хотят принять… — начинаю я, но тут является миссис Чанс, и Том поспешно передает меня с рук на руки.

— Веселей, Джемма! Желаю приятной поездки!

Наскоро обменявшись любезностями с моим братом, миссис Чанс, которая, благодарение небесам, не слишком интересуется мной, как и я ею, начинает заниматься багажом. Она предлагает носильщику за труды пенни. Он бросает на нас презрительный взгляд, и я быстро роюсь в кошельке, чтобы дать ему немного больше. Миссис Чанс — не очень хорошая сопровождающая, потому что я тут же ее теряю, но потом замечаю, что она садится в вагон, и спешу ее догнать.

— Не вы это уронили, мисс?

Я оборачиваюсь — и вижу мистера Фоулсона, который протягивает мне дамский носовой платок. Платок не мой, но это не имеет значения; он всего лишь повод, чтобы заговорить со мной.

— Держитесь подальше от моего брата, или…

— Или что, прелесть моя?

— Я обращусь к властям.

Фоулсон смеется.

— И что вы им скажете? Что ваш брат вступил в какой-то мужской клуб, но вы этого не одобряете? Да уж, меня еще до утра отправят в тюрьму Ньюгейт!

Я понижаю голос до свистящего шепота:

— Оставьте его в покое, или я… я…

Улыбка мистера Фоулсона тает, он смотрит на меня жестко и пристально.

— Что — вы? Примените ко мне свою силу? Но у вас ведь ее больше нет, не так ли, прелесть моя?

Магия бьется во мне, как лошадь, готовая к скачке, и мне приходится прилагать все силы, чтобы обуздать ее. Я не должна ее выпускать; пока — не должна.

Миссис Чанс зовет меня, высунувшись в открытое окно купе, кашляя от паровозного дыма:

— Мисс Дойл! Мисс Дойл! Поспешите!

— Отличный парень ваш брат. Изо всех сил рвется наверх. А из этого можно извлечь многое. Амбиции против магии. Удачной поездки, мисс Дойл. Уверен, мы скоро снова увидимся.

Я отправляюсь в свое купе, сажусь рядом с миссис Чанс, и поезд трогается. Угрозы Фоулсона не выходят у меня из головы, и мне очень хочется, чтобы нашелся кто-то, с кем я могла бы поделиться своими страхами. Поезд полон людей, желающих поскорее добраться до каких-то нужных им мест или радующихся, что они от кого-то сбежали. Они болтают друг с другом; матери предлагают детям что-нибудь вкусное, чтобы те не капризничали; отцы восхищенно наблюдают за своими отпрысками; леди, путешествующие вместе, любуются проносящимися мимо пейзажами и обмениваются восторженными улыбками. Я не в состоянии удерживать магию, она давит на меня изнутри, и я боюсь, что могу сойти с ума. Я пытаюсь остановить эту бурю, но это оказывается слишком трудно в шуме и суете вагона, и потому я делаю то единственное, что умею: высказываю желание ничего не слышать. И вскоре я остаюсь одна в коконе тишины, хотя жизнь бьется вокруг меня.

А я гадаю, что мне пользы от всей этой силы, если из-за нее я чувствую себя еще более одинокой?

Действие третье

СУМЕРКИ

Абсолютная власть разрушает абсолютно. Лорд Эктон
Глава 26

Два дня спустя

АКАДЕМИЯ СПЕНС



На нас снова обрушился дождь. Уже два дня он держит нас взаперти, заливая лес и превращая лужайку в сплошную грязь. Он колотит в окно спальни, и я наконец снимаю промокший красный платок, который вывесила сразу после возвращения из Лондона, и снова прячу его под подушку, подальше от глаз. Картик прежде являлся сразу, но не теперь. И я впервые пугаюсь, что он отправился в Бристоль, на «Орландо», даже не потрудившись попрощаться со мной. Но ведь всего лишь вчера я видела его через окно. Он заметил красный платок — и ушел, не оглянувшись.

С того момента я трижды начинала писать ему письмо.


Мой дорогой Картик!
Боюсь, я должна прекратить наше знакомство. Прилагаю к письму платок. Пожалуйста, воспользуйся им, чтобы осушить свои слезы — то есть, конечно, если ты способен их пролить, в чем я начала уже сомневаться.
С любовью — Джемма.





Дорогой Картик!
Я чудовищно огорчена тем, что ты ослеп. А ты должен был ослепнуть, потому что иначе ты бы обязательно заметил красный платок, который я прикрепила под окном моей спальни, и понял бы смысл этого действия. Но хотя ты и слеп, как мистер Рочестер, я хочу, чтобы ты знал: я остаюсь твоим другом и приложу все усилия к тому, чтобы навестить тебя в твоем убежище.
С огромной симпатией — Джемма Дойл.





Мистер Картик!
Я больше не считаю Вас своим другом. Когда я стану важной леди, я пройду по улице мимо Вас, не озаботившись даже кивнуть. Если Вы точно так же будете относиться к «Орландо», он наверняка затонет.
С сожалениями — мисс Дойл.


Рука снова повисает над листом бумаги, пока ум ищет слова, выражающие мои чувства, но находятся только вот эти: «Милый Картик… Почему?..» Я рву листок на мелкие кусочки и скармливаю их огоньку свечи, наблюдая, как они чернеют и съеживаются по краям, и точно так же мое сердце темнеет, дымится и распадается в пепел.



Энн и Фелисити наконец-то тоже вернулись, и мы вновь собрались все вместе в большом холле. Фелисити рассказывает о визите к леди Маркхэм, а Энн с ужасом перечисляет чудовищные поступки Лотти и Кэрри. Но мои мысли далеко; мои тревоги, связанные с Картиком, Фоулсоном и Томом, приводят меня в мрачно-насмешливое настроение.

— А потом леди Маркхэм представила мне своего сына, Горация, тупого, как глиняный горшок. Впрочем, я уверена, поговорить с горшком было бы куда интереснее.

Энн смеется.

— Неужто уж он настолько плох?

— Именно настолько. Но я любезно улыбалась и изо всех сил старалась не показать, как я зла, так что все обошлось. Я уверена, я завоевала и привязанность леди Маркхэм, и ее покровительство.

— А знаете, что мне сказала Шарлотта? — сердится Энн. — «Когда ты станешь моей гувернанткой, я буду делать, что мне вздумается. А если ты меня не послушаешься, я скажу матушке, что видела, как ты рылась в ее драгоценностях! И тебя выставят на улицу без рекомендаций!»

Даже Фелисити ошеломлена.

— Да она настоящее отродье! Ее следует подвесить вверх ногами! Ты должна радоваться, что в конце концов вообще не станешь гувернанткой!

— Только если встреча с мистером Кацем пройдет удачно, — говорит Энн, грызя ноготь. — Я очень надеюсь, что мое письмо скоро до него дойдет.

— Я в этом не сомневаюсь, — зевая, говорит Фелисити.

— Джемма, а как ты провела каникулы? — спрашивает Энн.

— Меня навестил Фоулсон, — отвечаю я. — Он собирается меня шантажировать, чтобы я передала магию братству Ракшана, и для этого втянул в это братство моего родного брата, Тома! Я даже думать боюсь, что они могут с ним сделать ради того, чтобы дотянуться до меня.

— Ракшана! — ужасается Энн.

— А почему бы не превратить этого Фоулсона в гигантскую лягушку или отправить его в глубь джунглей в окрестностях Калькутты? — сердито бормочет Фелисити.

— Разве ты не понимаешь? В то самое мгновение, когда я дам понять, что обладаю магией сфер, они ее у меня отберут. Они не должны ничего знать.

— И что ты собираешься делать? — спрашивает Энн.

— Ну… есть и еще кое-что. В Лондоне у меня снова было видение — и в нем я столкнулась с мисс Мак-Клити.

Я рассказываю подругам о той леди и о призрачном экипаже. От огня камина на шали, огораживающие личное убежище Фелисити, падают скрюченные, словно демоны, тени.

— Мак-Клити, — с содроганием произносит Энн. — Но что это означает?

— Да, какой смысл в послании, которого ты не понимаешь? — жалуется Фелисити. — Почему бы всем этим призракам хоть разок не сказать по-простому: «Привет, Джемма, ужасно неприятно тебя беспокоить, но думаю, что тебе следует знать: миссис Икс за тобой следит, и она хочет сожрать твое сердце. Счастливо оставаться!»

Я закатываю глаза.

— Очень утешающе. Спасибо тебе. Вот только боюсь, что мои видения работают как-то по-другому. И только от меня зависит, какое значение я им придам. К сожалению, у меня нет ключа к разгадке. Однако кто-то может его иметь. Мы должны посетить выставку в Египетском зале и найти этого доктора Ван Риппля. Я постараюсь как можно скорее убедить мадемуазель Лефарж.

— Согласны, — кивают Энн и Фелисити.

— Я хочу вам кое-что показать.

Фелисити открывает какую-то коробку и убирает многочисленные слои тонкой бумаги. Под бумагой скрывается воистину изысканная накидка — из темно-синего, как ночное небо, бархата, с белым меховым воротником и шелковыми лентами-завязками.

— Ох, — вздыхает Энн. — Какая ты счастливица!

Фелисити поднимает плащ и рассматривает его чуть издали.

— Отец хочет взять с собой малышку Полли в какое-то путешествие. Я возражала, и он купил мне вот это.

— А с чего бы тебе возражать? — удивляется Энн, не отводя глаз от накидки.

Мы с Фелисити переглядываемся. Мы обе понимаем, что значит желание адмирала взять в поездку юную подопечную. От ужаса я теряю дар речи.

— Я ее отдам Пиппе, — говорит Фелисити, аккуратно укладывая накидку обратно в коробку.

Энн от изумления разевает рот.

— А разве твоя матушка не рассердится?

— Пускай себе сердится, — говорит Фелисити, и ее губы сжимаются в тонкую линию. — Я скажу, что плащ испортила прачка. Мама раскричится и скажет, что я должна повнимательнее следить за своими вещами. Я скажу, что она и сама не слишком-то заботится о своих.

Коробка оказывается под креслом Фелисити.

— Ну а как насчет сегодняшней ночи? Джемма, как сферы?

Обе с надеждой глядят на меня.

— Да. Сферы.

Я отодвигаю шали, и мы осторожно смотрим на мисс Мак-Клити.

Она сидит вместе с миссис Найтуинг и мадемуазель Лефарж, они пьют чай и пребывают в неплохом настроении. Миссис Найтуинг иногда поглядывает на часы, и я догадываюсь, что она ждет не дождется той минуты, когда сможет наконец выпить свой вечерний стаканчик шерри. По крайней мере, мы можем быть уверены, что уж она-то будет спать, когда мы отправимся на поиски приключений. Но вот мисс Мак-Клити — это совсем другое дело. Она только и ждет, когда же я совершу какую-нибудь ошибку, докажу, что обладаю магией, а после видения я вдвойне ее подозреваю.

— Проклятая Мак-Клити, — зло бросает Фелисити. — Она хочет все погубить!

Энн в задумчивости покусывает нижнюю губу.

— А что, если мы наложим на нее чары? Мы можем наслать на нее такой сон, что она несколько дней не встанет с постели.

Фелисити фыркает.

— Ты с ума сошла? Она тогда точно постарается содрать с нас шкуры — а мы к ним слишком привыкли!

— Нет, — говорю я. — Малейший намек на магию, примененную к ней, сразу нас выдаст. Прямо сейчас нет никакой возможности это сделать. Она не должна ничегошеньки заподозрить. Боюсь, нам придется просто ждать, пока она не заснет естественным образом, и только потом мы сможем отправиться в сферы.

— Вид у нее совсем не сонный, — жалобно произносит Энн.

Я вижу, что мадемуазель Лефарж встает из кресла.

— Попробую-ка я… — говорю я и тоже поднимаюсь.

Я догоняю учительницу в библиотеке, где она ищет какую-то книгу.

— Bonsoir, Mademoiselle LeFarge, — с трудом выговариваю я. — Et, comment allez-vouz?

Она поправляет мое произношение, не отрывая взгляда от полок.

— Como tallay-voo.

— Да, я буду стараться.

— Я была бы счастлива, мисс Дойл, если бы вы приложили хоть какие-то усилия.

Я улыбаюсь, как шут.

— Да. Именно так.

Разговор заходит в тупик. Наверное, зря я пыталась говорить по-французски.

— Чудесный сегодня вечер, не правда ли?

— Дождь идет, — замечает мисс Лефарж.

— Да, конечно. Но дожди ведь необходимы? После них цветы так чудесно разрастаются, и…

Понимающий взгляд мадемуазель Лефарж заставляет меня умолкнуть.

— Довольно уже, мисс Дойл. Что вам на самом деле нужно?

Я вижу, что помолвка с инспектором Кентом весьма обострила детективные способности мадемуазель Лефарж.

— Я просто подумала, что вы, возможно, сможете отвезти нас вот на эту выставку.

Я разворачиваю маленькую афишку представления в Египетском зале и протягиваю учительнице. Она подносит листок поближе к лампе.

— Волшебный фонарь? Магическое представление? Да еще и завтра днем!

— Это должно быть нечто необычное! И я знаю, что вы очень любите подобные спектакли.

— Это верно…

Она со вздохом складывает листок.

— Но едва ли это поучительное зрелище.

— Ох, но…

— Боюсь, я вынуждена сказать «нет», мисс Дойл. Через какой-то месяц вы отправитесь в Лондон на светский сезон и тогда сможете ходить куда вам вздумается. И я полагаю, пока вам следует уделить как можно больше времени искусству реверанса. Это ведь будет величайший момент вашей жизни.

— Надеюсь, что нет, — бормочу я.

Она с добродушной улыбкой возвращает мне афишку, и я проклинаю свою невезучесть. И как нам теперь попасть в Египетский зал, как увидеть доктора Ван Риппля?

Я могла бы заставить ее сделать то, что мне нужно. Нет, это ужасно. А как еще добраться до доктора Ван Риппля? Ладно, всего разок, и никогда больше…

— Дорогая мадемуазель Лефарж… — говорю я и беру ее за руки.

— Мисс Дойл?! Что…

И она умолкает под воздействием магии.

— Вам очень хочется завтра днем отвезти меня, Энн и Фелисити в Египетский зал, — напевно произношу я. — Вы просто умираете от этого желания. Это будет весьма… образовательное зрелище. Обещаю.

Слышится шум, и я прерываю контакт с мадемуазель Лефарж как раз вовремя, потому что в дверях появляется мисс Мак-Клити.

— Джемма, вам пора отправляться в постель, — говорит она.

— Д-да, я как раз со-собиралась… — запинаясь, отвечаю я.

Руки у меня дрожат. Магия кипит во мне и рвется наружу. Я изо всех сил пытаюсь удержать ее под контролем.

Мадемуазель Лефарж взмахивает афишкой, как будто это письмо от ее любимого поклонника.

— Разве это не чудесно? Представление магического фонаря, завтра, в Египетском зале! Я попрошу у миссис Найтуинг разрешения отвезти туда девушек. Это должно быть весьма образовательным зрелищем.

— Магический фонарь?

Мисс Мак-Клити смеется.

— Не думаю, чтобы…

— Да вы сами взгляните — это же братья Вольфсон!

Мадемуазель сует афишку в руки мисс Мак-Клити.

— Мисс Дойл привлекла к ним мое внимание, чему я весьма рада. Я прямо сейчас поговорю с миссис Найтуинг. Прошу меня извинить.

Мы с мисс Мак-Клити остаемся наедине.

— Я пойду спать.

— Одну минуту, — останавливает меня Мак-Клити, когда я пытаюсь проскользнуть мимо нее. — Вы нездоровы, мисс Дойл?

— Н-нет, — хриплю я.

Я даже не осмеливаюсь взглянуть на нее. А вдруг она поймет? Вдруг она прочитает что-то по моему лицу? Ощутит запах магии, как запах духов?

— Но это довольно неожиданно. Я не понимаю, почему ее это так взволновало.

— Мадемуазель Лефарж лю-любит подобные вещи, ей они ин-интересны.

Я с трудом выговариваю слова. На лбу выступают капельки пота. Магия хочет на волю. Я сойду с ума, пытаясь ее обуздать…

Тянется самое длинное мгновение в моей жизни, когда мы обе просто молчим. Но наконец мисс Мак-Клити нарушает молчание.

— Хорошо. Если там есть нечто познавательное, я, может быть, тоже поеду.