— Привет, отец! Ты неплохо выглядишь.

— Да, мне уже лучше. Джемма, малышка, ты, мне кажется, становишься красивее с каждым днем.

Он бросает на меня лишь мимолетный взгляд. Мы не можем смотреть друг на друга. По-настоящему — не можем. С тех самых пор, как я выволокла его из опиумного притона. Теперь, глядя на отца, я вижу наркомана. А он, когда видит меня, вспоминает то, что предпочел бы забыть. Мне хочется снова стать восторженной маленькой девочкой, сидящей рядом с ним…

— Ты слишком добр ко мне, отец.

«Легко и бодро, Джемма!»

Я выдавливаю из себя улыбку. Как он похудел…

— Чудесный денек сегодня, правда? — говорит отец.

— Да, действительно, — соглашается брат. — День очень хорош.

— Здесь такой красивый сад, — говорю я.

— Да. Очень, — поддерживает меня Том.

Отец рассеянно кивает.

— Да-да…

Я пристраиваюсь на краешке кресла, готовая вскочить и уйти, как только подвернется возможность. И протягиваю отцу коробку, искусно упакованную в золотую бумагу и украшенную большим красным бантом.

— Я привезла мятные конфеты, которые ты так любишь.

— Да-да… — повторяет он, без особого восторга принимая коробку. — Спасибо, малышка. Томас, ты подумал об обществе Гиппократа?

Том хмурится.

— Что еще за общество Гиппократа? — спрашиваю я.

— Известный клуб ученых и медиков, в него входят знаменитые умы. И они проявляют немалый интерес к нашему Томасу.

Мне кажется, такое общество вполне подошло бы Тому, поскольку он — ассистент в Королевском госпитале в Бетлеме, или Бедламе, и, несмотря на свои многочисленные недостатки, прирожденный целитель. Медицина и наука — две его основные страсти, и потому я не понимаю, почему при упоминании общества Гиппократа он ехидно ухмыляется.

— Меня они не интересуют, — заявляет Том.

— Но почему?

— Потому что большинство членов этого общества пребывают в возрасте от сорока лет до смерти, — фыркает Том.

— Но там сосредоточены немалые знания, Томас. И ты проявил бы мудрость, если бы отнесся к ним с уважением.

Том открывает коробку и берет конфету.

— Ну, это ведь не клуб Атенеум.

— Ставишь себя очень высоко, да, мой мальчик? В Атенеум принимают немногих, и ты не из их числа, — решительно говорит отец.

— Может, и войду в него, — не уступает Том.

Тому отчаянно хочется быть принятым в самом высшем лондонском обществе. Отец считает, что это глупо. Мне неприятно, когда они спорят на эту тему, и не хочется, чтобы Том сейчас огорчал отца.

— Папа, я слышала, ты скоро вернешься домой, — говорю я.

— Да, так мне сказали. Говорят, я совершенно здоров.

Он кашляет.

— Это будет просто замечательно! — без малейшего энтузиазма произносит Том.

— Конечно, — соглашается отец.

И мы все умолкаем. Через лужайку бредет стайка гусей с таким видом, как будто и они тоже утратили направление. Какой-то мальчишка подгоняет их, пытаясь направить к пруду поодаль. Но нам никто не может показать новую дорогу, и потому мы просто сидим, говорим о пустяках и старательно избегаем упоминания о чем-то значимом. Наконец к нам подходит сиделка с луноподобным лицом и медно-рыжими волосами.

— Добрый день, мистер Дойл. Вам пора на водные процедуры, сэр.

Отец облегченно улыбается.

— Мисс Финстер, вы как солнечный луч в пасмурное утро! Как только вы появляетесь, все становится прекрасно.

Мисс Финстер улыбается — словно луну сломали пополам.

— Ваш отец так очарователен!

— Ну ладно, идите, — говорит нам отец. — Мне бы не хотелось, чтобы вы опоздали на лондонский поезд.

— Да, действительно.

Том уже рвется в город. Мы пробыли здесь меньше часа.

— Значит, теперь увидим тебя дома, отец, через две недели.

— Совершенно верно, — подтверждает мисс Финстер. — Хотя нам будет грустно с ним прощаться.

— Охотно верю, — говорит Том.

Он отводит со лба упавшую прядь, но та сразу же снова падает ему на глаза. Мы не обнимаемся на прощание, не пожимаем друг другу руки. Мы просто улыбаемся, киваем и расстаемся как можно быстрее, радуясь, что избавились друг от друга и от неловкого молчания. Но мне стыдно за свое облегчение. Интересно, происходит ли то же самое в других семьях. Они ведь выглядят такими довольными. Они друг другу подходят, как кусочки завершенной головоломки, и этот образ кажется мне самым правильным. Но мы — мы вроде оставшихся непонятных кусочков, с которыми никто не знает, что делать.

— Ну что ж, до встречи.

Отец предлагает мисс Финстер руку, как истинный джентльмен.

— Мисс Финстер, окажете мне честь?

Мисс Финстер смеется, как школьница, хотя ей примерно столько же лет, сколько и миссис Найтуинг.

— Ох, мистер Дойл! Идемте.

Рука об руку они шагают к большому белому зданию. Отец поворачивает голову, через плечо оглядываясь на нас.

— Увидимся на Пасху!

Да, через две недели мы опять будем вместе.

Но я сомневаюсь, что отец вообще меня заметит.



По дороге в Лондон я принимаюсь отчитывать Тома.

— Томас, ну в самом деле, тебе что, обязательно вот так подсмеиваться над отцом?

— Ну, начинается! Давай, защищай его, как всегда. Любимица.

— Я не любимица. Он одинаково нас обоих любит.

При этих словах у меня возникает странное ощущение, как будто я говорю заведомую ложь.

— Но ведь все именно так думают? Жаль, если это неправда, — с горечью говорит Том.

Но внезапно он светлеет.

— Кстати, так уж получилось, что он ошибся насчет клуба Атенеум. Меня уже пригласили туда на ужин, с Саймоном Миддлтоном и лордом Денби.

При упоминании имени Саймона у меня перехватывает дыхание.

— Как Саймон поживает? — спрашиваю я.

— Хорош собой. Обаятелен. Богат. Короче говоря, с ним все в порядке.

Том коротко улыбается мне, и я не могу удержаться от мысли, что он просто развлекается, видя мое состояние.

Саймон Миддлтон, один из самых желанных лондонских холостяков, действительно и хорош собой, и так далее. И во время рождественских каникул он весьма пылко ухаживал за мной, намереваясь жениться, но я ему отказала. И вдруг поняла, что забыла, почему я это сделала.

— Наверное, об этом рановато говорить, — продолжает Том, — но я почти уверен: старик Денби хочет, чтобы я стал членом этого клуба. Несмотря на то что ты весьма паршиво обошлась с Саймоном, Джемма. Но его отец все равно отлично ко мне относится. Гораздо лучше, чем мой собственный.

— А… а Саймон сказал, что я с ним паршиво обошлась?

— Нет. Он вообще о тебе не упоминал.

— Приятно будет снова повидаться с Миддлтонами, — говорю я, делая вид, что слова брата меня ничуть не задели. — Уверена, Саймон с удовольствием ухаживает за разными леди в Лондоне.

Я даже хихикаю, изображая непринужденность.

— М-м-м… — мычит Том. — Я не знаю.

— Но их семья ведь сейчас в Лондоне?

Улыбка сползает с моего лица. «Ну же, Томас! Брось мне косточку, невоспитанный братец!»

— Скоро вернутся. К ним на время светского сезона приезжает какая-то дальняя родственница из Америки, мисс Люси Фэрчайлд. Насколько я понял, жутко богатая. Может быть, ты сумеешь меня с ней познакомить. Или, возможно, как только я стану членом клуба Атенеум, она сама попросит, чтобы ее мне представили?

Нет. В присутствии моего брата просто невозможно удержать улыбку. Тут нужно такое терпение, каким обладают только монахи.

— Совершенно не понимаю, с чего бы ей интересоваться клубом Атенеум? — раздраженно бросаю я.

Том хихикает с невероятно самодовольным видом, и я невольно представляю, как его опускают в огромный котел, окруженный танцующими каннибалами.

— Уж ты-то не стала бы интересоваться, верно, Джемма? Ты вообще не желаешь принадлежать кому-либо или чему-либо.

— По крайней мере, в обществе Гиппократа состоят люди науки и медицины, — говорю я, игнорируя его грубость. — У них те же интересы, что и у тебя.

Брат фыркает.

— Они не пользуются таким авторитетом, как клуб Атенеум. Именно в нем кроется настоящая власть. И я слышал, что члены общества Гиппократа проголосовали за то, чтобы к ним присоединились женщины, в небольшом количестве. Женщины! В мужском клубе!

— О, мне они уже нравятся! — говорю я.

Том ухмыляется.

— Кто бы усомнился.

Глава 6

Когда я в последний раз видела наш дом в Белгрейве, он был окутан зимним мраком. А сейчас наш экипаж катит через Гайд-парк, и нас приветствует великолепное зрелище пробуждающихся деревьев, стоящих гордо, как королевские стражники. Бледно-желтые нарциссы надели новенькие чепчики. Лондон улыбается.

В отличие от нашей экономки, миссис Джонс. Она появляется в дверях в черном платье и белом переднике, на голове у нее плоский белый чепец, а лицо такое суровое и неподвижное, что мне хочется поднести к ее губам зеркало и проверить, дышит ли она вообще.

— Как доехали, мисс? — спрашивает она ледяным тоном.

— Путешествие было приятным, спасибо.

— Очень хорошо, мисс. Так я отнесу ваш багаж к вам в комнату?

— Да, спасибо.

Мы так стараемся всегда быть вежливыми. Мы никогда не говорим того, что думаем. Что бы ни случилось, мы можем лишь любезно приветствовать друг друга и обсуждать, например, сыр: «Как вам лимбургер, мисс?» — «Соленый, как зрелый „Стинкинг Бишоп“, благодарю вас». — «О, есть еще чеддер, мисс. И могу предложить вам камамбер…» И никто, пожалуй, не заметит, что мы несем полную чушь.

— Ваша бабушка ожидает вас в гостиной, мисс.

— Спасибо. — Тут я не могу удержаться. — Я намерена вникнуть в качества мюнстерского сыра.

— Как пожелаете, мисс.

Вот и все. Как жаль, что я постоянно трачу остроумие на людей, неспособных его понять.

— Ты опоздала, — заявляет бабушка, когда я открываю дверь гостиной.

Я не понимаю, в чем она меня упрекает, потому что я и не кучер, и не лошадь. Бабушка окидывает меня с головы до ног неодобрительным взглядом.

— Мы приглашены на чай к миссис Шеридан. Тебе, конечно, нужно переодеться. И что, скажи на милость, случилось с твоими волосами? Это что, последняя мода школы Спенс? Никуда не годится. Стой спокойно!

Бабушка подтягивает мои волосы вверх с такой силой, что у меня на глазах выступают слезы. И втыкает три шпильки, едва не пронзив голову насквозь.

— Вот так гораздо лучше. Леди всегда должна выглядеть безупречно.

Она звонит в колокольчик, и экономка тут же возникает в дверях, как призрак.

— Да, мэм?

— Миссис Джонс, мисс Дойл понадобится ваша помощь при одевании. Думаю, подойдет серый шерстяной костюм. И другая пара перчаток, которые не выглядели бы так, будто принадлежат поденщице, — добавляет она, косясь на пятна на пальцах моих перчаток.

Я дома меньше минуты, но уже попала в осаду. Я оглядываю гостиную: тяжелые бархатные занавеси цвета бургундского, темно-зеленые обои на стенах, письменный стол и книжные полки красного дерева, восточный ковер и огромный папоротник в тяжеленном горшке.

— Этой комнате не хватает света.

Ха! Если я думаю, что бабушка хочет услышать какую-то критику, я здорово ошибаюсь.

Она обеспокоенно хмурится.

— Здесь модная обстановка. Или ты готова утверждать, что это не модно?

— Я этого не говорила. Я просто сказала, что было бы приятнее, если бы здесь было больше света.

Бабушка как будто задумывается, глядя на занавеси. Но это всего на мгновение, и вот уже она снова смотрит на меня так, будто я — деревенская дурочка.

— От солнца мебель выгорит. И вообще лучше нам оставить пока тему обстановки, потому что тебе следует поспешить с переодеванием. Мы выезжаем через полчаса.



Молчаливая горничная провожает нас в прекрасную библиотеку миссис Шеридан. Вид такого множества книг успокаивает меня, чего я не могу сказать о сером шерстяном костюме. Он колется и кусается так, что хочется кричать. Миссис Джонс так туго затянула меня в корсет, что, если я попытаюсь выпить два глотка чая, второй наверняка выскочит обратно. К чаю явились еще пять девушек со своими матерями. Я в ужасе обнаруживаю, что не знаю ни одной из них, хотя они между собой, похоже, знакомы. И, что еще хуже, никого из них не заставили надеть тоскливую шерсть. Девушки выглядят свеженькими, как сама весна, а я похожа на старую деву, какую любая девица больше всего боится получить в сопровождающие. И все, что я могу сделать, так это удержаться от доверительных слов, обращенных к ближайшей девушке: «Умоляю, если я умру во время чаепития, удушенная собственным корсетом, не позволяйте им похоронить меня в таком чудовищном наряде, или я вернусь и буду в виде призрака преследовать вас!»

Я ничуть не обманываюсь насчет смысла чаепития: это не просто чай, это рынок, а мы, девушки, — товар. Пока матери разговаривают, мы молча пьем чай, и улыбки на наших лицах как будто отражают улыбки старших женщин, словно мы играем какую-то пантомиму. Я должна помнить, что говорить следует только тогда, когда ко мне обратятся, эхом повторяя чужое мнение. Мы дружно и старательно плывем по поверхности этой жизни, не осмеливаясь хоть чуть-чуть плеснуть водой.

С каждым взглядом, с каждым вопросом старшие женщины оценивают нас, расставляют в соответствии с некоей шкалой, установленной в их умах, ищут баланс между ожиданиями и разочарованиями. Вот эта слишком часто смеется. У этой волосы грубоваты, а кожа красная. Вон у той девушки кислое выражение лица; а та слишком долго тянет чай из чашки, а одна, особо невезучая, осмелилась заявить, что дождь «романтичен», и ей твердо сообщили, что дождь хорош только для роз и для того, чтобы подхватить ревматизм. Можно не сомневаться, мать нещадно ее выбранит, едва они сядут в карету, и обвинит в ошибке дочери несчастную гувернантку.

За короткое время женщины успевают задать нам множество вопросов: ждем ли мы с нетерпением первого выезда в свет? Понравилась ли нам такая-то опера или такая-то театральная постановка? И так далее. Пока мы коротко и вежливо отвечаем, они улыбаются, и я не в силах понять, что скрывается за этими улыбками. Может быть, они завидуют нашей молодости и красоте? Может быть, радуются и волнуются, думая о том, что ожидает нас в жизни? Или им хотелось бы прожить жизнь заново? По-другому?

Вскоре матерям надоедает расспрашивать нас. Они начинают разговор, который нас не касается. Мы отправляемся на прогулку по саду — которым миссис Шеридан чрезвычайно гордится, хотя всю работу там выполняет садовник, — и наконец-то оказываемся предоставлены самим себе. Светские маски постепенно сползают с лиц.

— А ты видела тиару леди Маркхэм? Правда, она необыкновенная? Я бы все отдала, чтобы надеть такую же, хоть ненадолго.

— Кстати, о леди Маркхэм, вы, я думаю, уже слышали новость? — спрашивает девушка по имени Аннабель.

Остальные настораживаются.

— Аннабель, в чем дело? Что случилось?

Аннабель глубоко вздыхает, но в ее вздохе отчетливо слышится веселье, как будто желание поделиться сплетней бурлило в ней все это время и наконец-то получило возможность выплеснуться наружу.

— Но я должна быть уверена, что вы никому больше об этом не расскажете, обещайте мне!

— О, да! — хором обещают девушки, без сомнения, прикидывая в уме, кому первому они разболтают неприятную историю.

— Я слыхала, что леди Маркхэм все-таки передумала и не станет представлять ко двору мисс Уортингтон.

Девушки прижимают к губам затянутые в перчатки руки, но радость так и бьет из них. Они в восторге от сплетни и вдвойне счастливы тем, что болтают не о них. Я не знаю, что и сказать. Надо ли сообщить им, что я дружу с Фелисити? Знают ли они об этом?

Девицы трещат наперебой: «Ох, боже… Бедная Фелисити!»… «Какой скандал!»… «Но она ведь такая дерзкая!»… «Да, действительно. Так что сама виновата»… «Я вообще-то восхищаюсь ею, но…» «Да, правда!»…

Аннабель перебивает их. Она, видимо, главная в этой компании.

— Ее излишняя независимость совсем не привлекает к ней дам, имеющих вес в обществе. К тому же еще ее мать…

— О, а что такое? Я просто ненавижу свою гувернантку, она никогда ничего мне не рассказывает! — заявляет девушка со щеками, похожими на яблоки, и изящным ротиком.

Аннабель прищуривается.

— Три года назад миссис Уортингтон уехала за границу, когда ее муж, адмирал, находился в море. Но все знают, что она сбежала в Париж, к своему любовнику! Если бы адмирал Уортингтон не был таким прославленным героем и любимцем ее величества, мисс Уортингтон вообще не допустили бы в приличное общество.

Но я кое-что знаю о том, какой ужас переживала Фелисити, когда адмирал по ночам являлся в спальню собственной дочери, чего не должен делать ни один отец на свете… Однако я поклялась Фелисити держать это в тайне, да и кто бы мне поверил, даже если бы я всем рассказала страшную правду? Люди имеют обыкновение выдумывать всякое такое, чему сами готовы поверить всем сердцем, — лишь бы не замечать того, что они не в силах принять.

— Но есть и еще кое-что, — продолжает Аннабель.

— Говори! Говори же!

— Я подслушала, как матушка рассказывала миссис Твитт, что, если мисс Уортингтон останется без светского дебюта, она лишится наследства! В завещании ее бабушки говорится совершенно определенно, что мисс Уортингтон должна быть представлена королеве как леди высоких моральных качеств, иначе деньги перейдут госпиталю Фаундлинг, а Фелисити останется на иждивении адмирала.

Фелисити ничего не хочет так сильно, как обрести свободу. Но теперь ей грозит опасность расстаться с мечтой. Я ничего не могу с собой поделать, кровь во мне начинает бурлить. Наверное, щеки у меня разгорелись так, что это все видят. Если бы я могла, я бы оторвала Аннабель ее хорошенькие ушки. Я едва дышу в тугом корсете. Кожу покалывает; голова кружится, и я чувствую, будто отделяюсь от собственного тела.

— Оу! — восклицает Аннабель, поворачиваясь к девушке, идущей рядом с ней. — Как ты посмела ущипнуть меня, Констанс Ллойд!

Констанс от изумления разевает рот.

— Я этого не делала!

— Уж конечно, сделала! Я просто чувствую, как у меня на руке появляется синяк!

Остальные девушки стараются сдержать веселье, пока Констанс и Аннабель палят друг в друга изо всех пушек. Головокружение у меня проходит, и я почему-то чувствую себя прекрасно, как никогда.



— Когда я упомянула, что мы, возможно, устроим английский вечер в саду, миссис Шеридан очень странно на меня посмотрела. Как ты думаешь, может быть, она сочла это слишком обычным? Но мне кажется, это может быть очень милый прием. А?

Всю дорогу до дома бабушка, сидя рядом со мной в карете, надоедает мне своей болтовней. Она непрерывно говорит обо всех возможных ошибках и воображаемых суждениях. Мне хочется, чтобы она занималась собственными делами и поменьше беспокоилась о том, что говорят и думают другие.

Мне и самой есть о чем поволноваться. Как рассказать Фелисити, что я узнала, не расстроив ее? Есть ли смысл взывать к ее разуму? Это ведь примерно то же самое, что пытаться усмирить силы природы.

— Думаю, прием в саду в английском стиле — очень мило и вполне приемлемо. Это, конечно, не турецкий бал, но даже ее величество находит такие вещи неподобающими. А что вы там обсуждали с девушками? Им тоже не нравятся английские приемы?

— Нет, мы об этом не говорили, — вздыхаю я, прислоняясь головой к боковой стенке кареты.

На город опускается типичный лондонский туман. Улицы выглядят мрачно, люди появляются из серых клубов, как фантомы. Я мельком замечаю молодого человека с темными вьющимися волосами, в кепке газетчика, и сердце у меня подпрыгивает. Я наполовину высовываюсь из окна кареты.

— Простите… эй, вы! Сэр! — кричу я.

— Джемма Дойл! — в ужасе восклицает бабушка.

Молодой человек поворачивается. Это не Картик. Он протягивает мне дневную газету.

— Газета, мисс?

Я судорожно сглатываю.

— Нет. Нет, спасибо.

Я снова падаю на сиденье, приказывая себе больше не смотреть в окно и не преисполняться бессмысленными надеждами. «Где же ты, Картик?»

— Это просто неприлично! — сердито говорит бабушка и прищуривается, поскольку ей в голову приходит новая мысль. — Они не нашли в тебе чего-нибудь предосудительного, Джемма? Ты не болтала лишнего, ты не вела себя… странно?

«Я отрастила когти и лаяла на луну. Я призналась, что поедаю сердца младенцев. Я сказала им, что похожа на француженку». Ну почему я всегда в чем-нибудь виновата?

— Мы говорили о цветах миссис Шеридан, — ровным тоном отвечаю я.

— Ну, в этом нет ничего плохого, — решает бабушка, успокаивая себя. — Нет, ничего дурного тут нет.



К вечеру последнего дня в Лондоне мое отчаяние возрастает до бесконечности. Бабушка пораньше отправилась спать, «изможденная», как она выразилась, дневными делами. Том собирается на ужин в клубе Атенеум, по повелению лорда Денби.

— Я вернусь великим человеком! — сообщает он, восхищаясь своим отражением в зеркале над каминной полкой.

На нем новый цилиндр, отчего мой брат похож на дорогое чучело.

— А я буду молитвенно преклонять колени, пока ты отсутствуешь, — говорю я в ответ.

Том оборачивается ко мне с язвительной усмешкой.

— Я бы отправил тебя в монастырь, но даже тамошним святым женщинам вряд ли хватит терпения, чтобы выдержать твою сварливость. И, пожалуйста, не провожай меня. Мне не хочется мешать твоему унылому созерцанию огня.

Он быстро направляется к двери и даже подпрыгивает от восторга на ходу.

— Не стоит беспокоиться, — говорю я, снова поворачиваясь к камину. — Ты и не помешаешь.

Мой светский сезон еще не начался, а я уже чувствую себя неудачницей. Как будто я унаследовала кожу, которая мне не по размеру, и потому постоянно приходится подтягивать ее и поправлять, подкалывать булавками и подрезать, отчаянно стараясь подогнать по себе, надеясь, что никто не заметит моих усилий и не скажет: «Вон та особа… она же просто мошенница! Вы только посмотрите, ей ведь здесь совсем не место!»

Если бы я могла проникнуть в сферы… Ох, что там происходит? Почему я не в силах туда войти? Что случилось с магией? Куда подевались мои видения? Надо же, а когда-то я их боялась! А теперь сила, которую я прежде проклинала, стала единственным, чего я страстно желаю.

Но не только в этом дело. Ведь я и над Картиком тоже не имею власти…

Я пристально смотрю в огонь, наблюдаю за танцем оранжевых языков, сосредоточившись на них. В каждом языке светится тонкая голубая душа, чистая и горячая, пожирающая кусочки дерева, чтобы поддержать горение.

Каминные часы отсчитывают секунды; их ровный звук навевает дремоту. Наконец сон побеждает.



Меня со всех сторон окружает густой туман. Прямо передо мной — огромное пепельное дерево, его искривленные ветви тянутся вверх, к невидимому солнцу. Чей-то голос окликает меня.

— Иди ко мне…

Сердце колотится… но я никого не вижу.

— Только ты можешь спасти нас, спасти сферы. Ты должна прийти ко мне…

— Я не могу туда войти, — бормочу я.

— Есть и другой вход — тайная дверь. Доверься магии. Позволь ей привести тебя туда.

— Я больше не владею магией…

— Ты ошибаешься. Твоя сила необычайно велика. Она вплетена в тебя и жаждет освобождения. Дай ей волю. Они именно этого и боятся, но ты бояться не должна. Я могу тебе помочь, но ты должна прийти ко мне. Открой дверь…

Картина меняется. Я в Пещере Вздохов, перед колодцем вечности. Под заледеневшей поверхностью воды лежит мисс Мур, темные волосы раскинулись вокруг головы, как у богини Кали. Мисс Мур висит под стеклянной решеткой своей тюрьмы, прекрасная, как Офелия, пугающая, как грозовая туча. Я чувствую, как меня до костей пробирает дрожь.

— Ты мертва, — шепчу я. — Я тебя убила.

Ее глаза внезапно распахиваются.

— Ты ошибаешься, Джемма. Я жива.



Я просыпаюсь и вижу, что по-прежнему сижу в кресле, а часы на камине показывают половину двенадцатого. Я как будто в лихорадке. Волосы упали на лицо, прилипли к щекам, даже к губам, в висках стучит. Я чувствую себя так, словно меня только что навестило привидение.

«Это был всего лишь сон, Джемма. Забудь о нем. Фелисити права — Цирцея умерла, и даже если ее кровь — на твоих руках, тебе нечего стыдиться».

Но я не могу унять дрожь. И что значит другая часть сна? Какая-то дверь. Чего бы только я ни отдала за то, чтобы найти дорогу обратно, в сферы, к магии!.. На этот раз я не испугаюсь. Я буду лелеять надежду…

Горячие слезы льются из глаз. Я бесполезна. Я бессильна. Я не могу войти в сферы. Я не могу помочь подругам и отцу. Я не могу найти Картика. Я даже не смогу веселиться на приеме в саду. Мне нигде нет места. Я тычу кочергой в умирающий огонь, но он лишь окончательно слабеет. Похоже, я и в этом безнадежна. Я бросаю кочергу на пол и стукаюсь лбом о каминную полку. Мне хочется утонуть в жаре камина, чтобы избавиться от дрожи.

У меня начинает покалывать пальцы; руки дрожат. Та самая слабость, которая накатила на меня на прогулке, вернулась. Кажется, я вот-вот потеряю сознание.

Внезапная волна жара вырывается из зева камина. Огонь вспыхивает заново. С коротким вскриком я отдергиваю руку и падаю на пол. Наконец взлетает еще один язык пламени — и огонь умирает.

Я подношу руку к глазам. Неужели я это сделала? Кончики пальцев до сих пор покалывает, чуть заметно. Я протягиваю руку к затихшему камину, но ничего не происходит. Я закрываю глаза.

— Велю тебе зажечь огонь!

Почерневшее полено трескается и рассыпается в золу. Ничего.

Чьи-то шаги звучат в коридоре. В комнату торопливо входит миссис Джонс.

— Мисс Джемма? Что случилось?

— Огонь. Он погас, а потом внезапно загорелся снова, так, что весь камин охватило пламенем.

Миссис Джонс поднимает кочергу и тычет ею в угли.

— Все уже прогорело, мисс. Может быть, это из трубы сажа упала. Я завтра утром первым делом вызову трубочиста.

Том возвращается домой, и хотя уже очень поздно, я полагала, что он вернется не скоро. Он наливает себе стаканчик отцовского виски и устраивается в кресле.

Миссис Джонс смотрит на него с неодобрением.

— Добрый вечер, сэр. Я буду вам нужна?

— Нет, миссис Джонс, спасибо. Можете идти отдыхать.

С недовольным видом Том смотрит на меня.

— А тебе не пора в постель?

— Да разве я уснула бы, зная, что новенький член клуба Атенеум в любой момент может почтить наш дом своим высоким присутствием?

Я кланяюсь брату с подчеркнутым уважением и жду, когда Том ответит какой-нибудь гадостью. Но он молчит, и я не узнаю своего брата. Совсем на него не похоже — спускать мне язвительность, если есть хоть малейшая возможность сразить меня наповал.

— Том?

Он безвольно падает на спинку кресла, галстук у него развязался, глаза красные.

— Они вместо меня приняли Симпсона, — тихо говорит он.

— Ох… мне очень жаль, — выдыхаю я, и это действительно так.

Даже если мне кажется глупым желание Тома попасть в клуб Атенеум, я понимаю, для него это имеет огромное значение, и с их стороны очень жестоко, что они этого не заметили.

— Я могу что-то для тебя сделать?

— Да, — кивает Том, опустошая стакан. — Ты можешь оставить меня в покое.

Глава 7

Никогда бы не подумала, но я более чем рада снова видеть скучную, важную директрису школы Спенс. Три дня в Лондоне были настоящей пыткой, мне пришлось терпеть унылое недовольство Тома, постоянное ворчание бабушки, отсутствие отца… Просто не представляю, как переживу бальный сезон.

Меня беспокоит и другое: странный, тревожный сон и непонятное происшествие с камином. Впрочем, внезапная вспышка огня была действительно вызвана падением кома сажи — и трубочист это подтвердил. А вот сон объяснить или забыть труднее, ведь мне так хотелось верить, что существует тайная дверь в сферы, что магия по-прежнему живет во мне. Но как бы я того ни желала, ничего не происходило.

Церковные колокола зовут нас на утреннюю молитву. Мы, в накрахмаленных белых форменных платьях, с волосами, аккуратно связанными лентами, тащимся по ухоженной дорожке вверх по склону холма, к старой церкви из камня и бревен.

— Как твоя поездка домой? — спрашивает Фелисити.

— Ужасно, — отвечаю я.

Фелисити усмехается.

— Да, мне тоже нечему радоваться. Сесили заставила всех играть в шарады, как будто мы дети малые, а когда Марта ее обыграла, Сесили ужасно надулась. Но она воспользовалась «Грозовым перевалом», а всем известно, что это ее любимая книга, так что ничего удивительного.

Я смеюсь над рассказом Фелисити, и мне хочется рассказать ей о моем сне. Но тогда придется снова говорить о сферах, и я предпочитаю промолчать.

— Приятно вернуться сюда, — говорю я вместо того.

Фелисити в ужасе таращит на меня глаза.

— Джемма, ты что, заболела? Может, у тебя лихорадка? Честно говоря, я не пролью ни единой слезинки, когда придет время прощаться с этим местом! Дождаться не могу своего дебюта!

Отвратительная сплетня, рассказанная Аннабель, тяжким грузом лежит на душе.

— Тебя должна представлять леди Маркхэм?

— Да, поскольку кто-то же должен меня представить, — отрывисто отвечает Фелисити. — Может, мой отец и морской герой, но моя семья не обладает таким положением в обществе, каким наслаждаешься ты.

Я не обращаю внимания на удар. Солнце радует первым теплом, скоро должна установиться отличная погода, и мы поднимаем лица к небу, как цветы.

— А что она за женщина, эта леди Маркхэм?

— Поклонница леди Денби, — фыркает Фелисити.

Я морщусь при упоминании матери Саймона. Она не любит ни Фелисити, ни миссис Уортингтон.

— Ты ведь знаешь, какого сорта такие дамочки. Им нравится слышать лесть, и они готовы верить, что ты впитываешь каждое их слово, как будто оно срывается с языка самого Иисуса. «Как же, леди Маркхэм, я благодарна вам за добрый совет». — «Какая вы умная, леди Маркхэм!» — «Я это накрепко запомню. Как мне повезло, что у меня такая наставница, как вы, леди Маркхэм!» Такие хотят владеть тобой целиком и полностью…

Фелисити поднимает руки, тянется к небу.

— Предоставлю все это матушке.

— А если леди Маркхэм не захочет представлять тебя… что тогда? — спрашиваю я, давясь застрявшим в горле тяжелым комом.

Руки Фелисити падают и повисают вдоль тела.

— Тогда со мной покончено. Если я останусь без дебюта, мое наследство перейдет госпиталю Фаундлинг, а я буду жить у отца из милости. Но такого не произойдет.

Фелисити хмурится.

— Я бы сказала, что ты уж очень много говоришь на эту тему. Ты что-то слышала?

— Нет, — не слишком уверенно отвечаю я.

— Ты лжешь.

Теперь мне некуда деваться. Фелисити будет давить на меня до тех пор, пока я не скажу ей правду.

— Ладно, хорошо. Да. Я слышала в Лондоне сплетню, что леди Маркхэм передумала представлять тебя ко двору… из-за… из-за твоей репутации. Вот я и подумала, раз уж возникла такая опасность, тебе лучше было бы… ну… вести себя как следует.

Слова отражают лишь тень моих мыслей.

Фелисити щурится, но в ее глазах я вижу боль.

— Вести себя как следует?

— Только до начала бального сезона…

Фелисити презрительно усмехается.

— Неужели я должна трепетать от каждой грязной сплетни? Мне приходилось переживать и кое-что похуже. Знаешь, Джемма, честно говоря, с тех пор, как ты перестала водить нас в сферы, ты превратилась в какую-то скучную мышь. Я не узнаю тебя.

— Я хотела всего лишь предостеречь тебя, — возражаю я.

— Я не нуждаюсь в предостережениях; я нуждаюсь в друзьях, — говорит Фелисити. — А если тебе хочется бранить меня, как будто ты какая-нибудь школьная мымра, ты можешь обойтись компанией Найтуинг.

Она резко бросается в сторону, берет под руку Элизабет, и солнце, только что казавшееся таким теплым, перестает меня согревать.



Утренние лучи проникают сквозь пыльные цветные окна церкви. Солнце высвечивает слой въевшейся грязи на ангелах и особо яркий, безжалостный свет бросает на странную панель с изображением одинокого ангела-воина с отсеченной головой горгоны.

Мы склоняем головы в молитве. Мы поем гимны. А в конце наша учительница французского языка, мадемуазель Лефарж, читает несколько строк из Уильяма Блейка.



На этот горный склон крутой
Ступала ль ангела нога?
И знал ли агнец наш святой
Зеленой Англии луга?



Неужели впредь моя жизнь будет именно такой? Приемы с чаем, страх от того, что я тут чужая, что я всех обманываю? Ведь я держала в руках магию! Я почувствовала вкус свободы в краю, где никогда не кончается лето. Я перехитрила братство Ракшана, завоевав юношу, чей поцелуй до сих пор ощущаю на губах. Неужели все это было впустую? Лучше бы мне не знать ничего этого, чем лишиться, едва попробовав.