— Да он вроде еще ничего, сохранился!
- Мой супруг,…погиб!
Анастасия ограничилась коротким ответом. Она не желала вдаваться в подробности даже с лучшим другом Петра.
— Да, если в тихом месте прислонить к теплой стенке, как этот-то говорит… Райкин, — поддержал шутку Николай Николаевич, садясь в кабину. Зойка захохотала и, крутанув бедрами, шмыгнула в коровник.
- Примите мои соболезнования сударыня! - Астраханов почтительно поклонился.
Закачав молоко, Николай Николаевич поехал в город, сдал его на завод, зашел в магазин и отправился в обратный путь. По дороге машина закашлялась, остановилась. Он поднял капот:
Он уже собирался было сесть в седло, но помедлил, а потом неожиданно посмотрел на Викторию непонятным взглядом и так неожиданно для неё, попросил:
— Ну что ты? Опять сердчишко барахлит.? Ничего, сейчас я его подправлю, до дому дотянем, а там — на кузницу и хорошенько подлечимся. Потрудись уж еще, а после уборочной, глядишь, может, нам новый мотор дадут. — И, почему-то устыдившись, добавил: — Ну, может, и не совсем новый, но получше. Это мне никто не заменит мотора, а тебе можно. И ты у меня еще как молоденький забегаешь! Ну вот, теперь дотянем, поехали! — и уже двинувшись дальше, вздохнул: — Эх, хоть бы разок на новой!..
- Сударыня, вы позволите написать вам?
Пообедав, Николай Николаевич сразу же поехал к кузнице. Едва он вынул инструменты из-под сиденья, примчался управляющий отделением:
Астраханов с тревогой ожидал ответа. Но она ушла, уступая место радостной улыбке, едва он увидел утвердительный кивок Виктории. Для неё это просьба явилась полной неожиданностью. Это было заметно по растерянной улыбке Виктории.
— Николаич, надо на центральную съездить за запчастями!
- Благодарю вас сударыня!
— Дак… а Мишке-то чего!
Астраханов с пылом поцеловал руку Виктории и сразу же попрощавшись, вскочил в седло. Обе девушки ещё некоторое время смотрели ему вслед. Виктория простояла бы ещё долго, если б не раздался голос Анастасии.
— Чего! Ясно чего — в дымину… Давай, Николаич, слетай на его машине, а то, вишь, тучки забродили, не дождь, так снег сыпанет. А нам еще целый клин в логу!
- Прошу вас! И чувствуйте,…чувствуйте себя как дома!
Виктория оторвалась от мыслей и нежно обняла Анастасию.
— Да… Ну, Мишка! А у меня, Василь Степаныч, машина барахлит, обязательно надо сделать, а то я вечером до города не дотяну.
- Благодарю вас! Могу ли я вас называть сестрой?
- Я бы желала этого!
— Николаич, я все понимаю, но — надо! Два комбайна встали. Я еле выпросил у главного инженера детали. Не мне тебе объяснять, у тебя недаром орден на пиджаке, пропадет урожай, если к ночи не пустим комбайн. А ты до вечера еще успеешь. Вернешься — и ремонтируй! Давай, Николаич! Зайдешь к главному инженеру, он подпишет, получишь — и сюда.
Признание Анастасии всколыхнуло в Виктории тёплые чувства по отношению к ней. Между ними сразу же возникла близость. Обе из-за этого почувствовали себя крайне неловко. Голос Анастасии прервал неловкое молчание.
Мишкин «газон» зло дергался, скрежетал зубчатками передач, рывками бежал по лесной ухабистой дороге к центральной усадьбе совхоза.
- Пойдёмте Виктория. Я отведу вас к батюшке. Он будет очень рад вас видеть!
Николай Николаевич осторожно вошел в приемную. Веснушчатая, мягкая, молочная какая-то секретарша показала на стул:
— Обождите маленько, он сейчас освободится.
Глава
— Да я, девушка, не могу ждать. Мне сроку — полчаса на все, и ехать обратно, комбайны стоят, — объяснил он, напрягая затылок от строгих взглядов полированных дверей и стен, дорогих пальто на вешалке, электрической пишущей машинки.
— У вас уже выписана накладная?
— Вот, управляющий дал какую-то бумажку, — торопясь, достал из внутреннего кармана листочек, непривычными руками развернул его и подал секретарше.
Виктория поднялась вслед за Анастасией на второй этаж. Повсюду в особняке были заметны следы беспорядка - следствие пребывание здесь лазарета. Особняк был совершенно пуст. Ни единой души здесь не было.
— Это заявка. Вы пойдите пока, может, вам выпишут накладные, раз управляющий уже говорил с главным инженером, — и она показала нужную дверь.
- Все слуги сбежали, - равнодушно пояснила Анастасия, догадавшись по взгляду Виктории, о чём она думала. - Остались лишь мы с батюшкой, да управляющий. Вот и всё.
В тесной комнатке, стоя у барьера, Николай Николаевич объяснял дело дородной женщине с густыми бровями, которая как-то странно сидела на стуле: как безногая, вроде на нем и выросла. Он даже заглянул осторожно: ноги были, толстые и неподвижные.
Виктория не успела ответить. Снаружи раздался топот большого количества ног. Обе одновременно бросились к окнам. Всю площадку перед домом начали заполнять вооружённые солдаты. Они прибывали и прибывали. Обе бросились к лестнице и едва не натолкнулись на человека в генеральском мундире с решительным лицом. Генерал бегло оглядел девушек.
- Тучков. Кому принадлежит это имение? - бесцеремонно поинтересовался генерал.
Женщина молчала, глядя куда-то перед собой так долго, что Николай Николаевич, подумав: «Глуховата, наверное», — собрался было повторить.
- Графу Арсанову! - ответила на вопрос Анастасия.
— Виза главного инженера есть? — вдруг спросила она басом у своего стола. Стол молчал, и тогда Николай Николаевич сообразил откликнуться:
Генерал кивнул головой.
— Насчет визы не знаю, но управляющий договорился с ним, вот… — он подал бумажку. Устало вздохнув, женщина протянула руку.
- Знал Арсанова. Геройский был офицер. Его убили у меня на глазах. Однако это в прошлом. Сейчас, - вам всем немедленно надо покинуть дом.
— Вот тут, — толстый палец с перстнем ткнулся в бумажку, — главный инженер поставит визу, тогда приходите, — нараспев и с какой-то злостью сказала женщина и, не глядя, протянула бумажку обратно.
Анастасия собиралась запротестовать, но генерал не дал ей этого сделать.
Николай Николаевич вышел от нее, чувствуя себя пацаном, которому не продали папирос.
- Сюда идёт маршал Ней со своим войском. Я должен задержать его продвижение. Отсюда отлично просматриваются все подходы. Дом расположен на возвышенности. Сожалею, но мне некогда искать другое место. Надеюсь, вы понимаете, что случится, когда начнётся сражение?
Молочноспелая секретарша взяла бумажку и скрылась за полированной дверью. Вернулась она так быстро, что он обрадовался, но она предупредительно указала на стул: — Подождите, он подпишет.
Генералу не удалось услышать ответ. В это мгновение раздался орудийные выстрелы. Ядра начали разрываться в непосредственной близости от особняка. Генерал перестал обращать внимание на девушек. Он бросился к окну и начал выкрикивать приказы. Анастасия рванулась с места и побежала. Виктория побежала вслед за ней. Она вбежала в комнату, где лежал Арсанов - старший вслед за Анастасией. Анастасия сразу же бросилась к опекуну и лихорадочно прошептала:
Николай Николаевич сел на стул, надел фуражку на колено и осмотрелся. «Просижу тут, машину сделать не успею». Вот ведь рядом они, эти двери: и главного инженера, и директора — войти бы и попросить новую машину! Так, мол, и так, работаю двадцать восемь лет в совхозе, еще когда и колхоз был, работал. Хвалят, орденом наградили, чать, помните: вручали! А вот на новой машине не пришлось поработать. Все на старых, на старых, а уж и трудновато на них — и годы не те, и раны… Хотя не в этом дело. Хоть бы раз на новой машине поработать, чтоб ото всей души, всласть!
- Скорей батюшка. Сражение начинается. Вы можете погибнуть!
Но нет, управляющий уж объяснил: хозяйство маленькое, новых машин нет и не будет, в ближайшие годы, во всяком случае. Срок службы у них большой, а разбиваются они на наших дорогах быстро, да и запчастей сроду нет. Если когда и придет в совхоз новая машина, то в наше отделение все равно не отдадут. Словом, не надейся. Думал Николай Николаевич уж и о том, не переехать ли в другое хозяйство? Да как уедешь? Тут и дом, и Нюрины родители похоронены, дети сюда в отпуска приезжают, да и вообще… прирос. Да… на всяких машинах приходилось, даже на «студебеккере» на стройке после войны. Там, где с Нюсей познакомились.
Несмотря на слабость, Арсанов - старший выбрался из постели. Он едва мог стоять на ногах. Он даже не смог запахнуть халат, чтобы скрыть от взгляда Виктории измятую рубашку. Но её это меньше всего интересовало в данную минуту. Девушки с двух сторон подхватили его и повели к выходу. Разрывы следовали один за другим. Пули свистели рядом с ними. Они шли постоянно пригибаясь. С огромным трудом им удалось выбраться из особняка. Едва они оказались снаружи, как в окна особняка, один за другим влетели два ядра начинённые порохом. Раздался взрыв. А вслед за ним из окон вырвалось пламя.
- Мой дом, - в отчаянии прошептал Арсанов - старший, наблюдая эту страшную картину. - Я надеялся умереть в нём.
Секретарша вынесла бумажку с неразборчивой надписью в уголке, и он снова пошел за накладной. «Безногая» долго выводила буковку за буковкой. «Тоже, наверно, грамотешки-то немного», — пожалел он. Терпеливо ждал, стараясь не шевелиться. Женщина, наконец, отдала накладную, сунув ее почему-то с досадой и не глядя на него. Объяснила устало, куда идти еще подписывать, и он снова ждал, поглядывая на часы: «Ого! Ремонтировать уже не придется».
- Не время говорить о смерти батюшка…
Мысли его переметнулись на послевоенную стройку, где познакомились они с Нюсей. На стройке было и шумно, и весело, гуляла гимнастерочная братия, а вот им с Нюсей было там как-то неуютно. И чем больше они привязывались друг к другу, тем больше боялись этой громкой насмешливой силы, которая окружала их. Будто она чем-то грозила тем тоненьким и нежным всходам, что только проклюнулись в их душах, как яровые по весне.
Анастасия показала рукой направление. Виктория кивнула. Они снова потащили Арсанова. Всё время им приходилось останавливаться. То и дело раздавались взрывы. С огромным тру дом, напрягая последние силы, им удалось дотащить его до охотничьего домика. Они втащили его внутрь и уложили на единственной кровати, где даже одеяла никакого не было. Уложив его, обессиленные девушки опустились на пол рядом с кроватью. Все трое затаив дыхание, прислушивались к доносившемуся снаружи грохоту. Грохот продолжался несколько часов, а потом начал постепенно стихать. Вскоре он совсем прекратился. Слышны были лишь отдельные выстрелы. Прошло ещё несколько томительных часов, в течение которых никто из них даже не попытался двинуться с места. Неизвестность снаружи…настораживала и заставляла учащённо биться сердце. Уже когда начало темнеть, дверь охотничьего домика распахнулась. На пороге показались два французских солдата. Они не обратили ни малейшего внимания на людей. Солдаты с изнурительной медлительностью обыскали весь домик, в поисках чего ни будь съестного. Они даже приподняли коврик и тщательно осмотрели пол. Видимо, надеялись обнаружить скрытый подпол. Обыск не принёс желаемых результатов. Из съестного здесь было. Лишь немного сухарей. Прихватив всё до последней крошки, солдаты покинули домик. После их ухода все трое облегчённо вздохнули. Чуть позже пришло трезвое осознание положения, в котором они оказались. У них не было еды. На троих приходилась всего лишь одна кровать. И ещё шкура медведя, висевшая на стене. Имение, по всей видимости, находилось в руках врагов. Положение практически безнадёжное. И все трое ясно это понимали.
Нюра первая заговорила об этом и предложила поехать к ней на родину, в эту уральскую деревушку, где они и теперь живут. Он согласился. Ему было все равно куда ехать: ни родной белорусской деревни, ни родных людей фашисты не оставили, на глазах убили мать и сестер, сам-то чудом уцелел. В тот страшный день он ушел в лес, к партизанам, а было ему всего-то четырнадцать лет…
Следовало устроиться каким-то образом на ночлег. Утром можно было попытаться что- то перенести сюда из особняка. Первым делом Анастасия не без помощи Виктории отодрала шкуру со стены и постелила её на кровать. Затем заставила опекуна лечь. Арсанов - старший только и мог, что слабо сопротивляться. Но Анастасия и слушать ничего не хотела. Стол стал ложем для Виктории. Сама же Анастасия села на единственный табурет, предварительно придвинув его к стене. Она то и дела вставала с места и подходила к опекуну. Тот лежал на спине с закрытыми глазами и прерывисто дышал. Чуть позже, к величайшему облегчению Анастасии, дыхания опекуна стало равномерным, и он заснул. Только тогда Анастасия смогла позволить и себе отдохнуть. Она откинулась спиной к стене и закрыла глаза. Виктории же не спалось. Она повернулась на бок и положив руку под голову, наблюдала за Анастасией. Её единственную из троих, освещал лунный свет, проникающий в домик через единственное окно. Ресницы Анастасии то и дело подёргивались. Даже в тусклом свете была заметна неестественная бледность лица.
- Тяжело ей, - думала Виктория, глядя на Анастасию, - потеряла супруга.
Накладные, наконец, подписали все, кому было нужно, и Николай Николаевич поспешил к складу. «Какой уж ремонт — на дойку опаздываю!» Увидев на двери склада замок, он чертыхнулся. Долго искал кладовщика, найдя, сказал сердито:
Неожиданно для себя самой, Виктория заговорила с Анастасией.
— На дойку опаздываю! Мне еще молоко на завод везти!
- Простите меня, ведь я даже не успела выразить свои соболезнования по поводу смерти вашего мужа.
Счастливый отчего-то кладовщик гладким котом скользил между полками, приносил детали и мурлыкал. Николай Николаевич складывал детали в кузов, поглядывая в чернеющее небо, где уже засветилась первая звезда. «Опоздал, опоздал…» — щемило в груди.
- Это я должна просить у вас прощения, - не открывая глаз, прошептала Анастасия. - Из-за меня вы испытали глубокое унижение. Меня нередко хотелось бросить всё, приехать к вам и умолять о прощение. Но не доставало мужества. Я считала, что вы ненавидите меня.
Николай Николаевич гнал машину, крутил баранку горячими руками, проскальзывая между рытвинами, как между воронками когда-то. Березовые колки выскакивали из мрака взрывами фугасов. Опять память вернулась в прошлое, и в натужном реве Мишкиного «газона» ему чудился когда-то хорошо знакомый вой, который выдавливал кровь из головы и гнал ее в кончики пальцев, чудился истерический смех «шмайссеров» и деловито-твердое постукивание «ППШ».
- Ненавижу? С чего вы взяли? - поразилась Виктория, - уверяю вас,… вы ошибаетесь. Я никогда не думала о вас плохо. А вернее сказать, я вообще о вас не думала. Не обижайтесь Анастасия. Ведь я вас толком и не знала до сегодняшнего дня. И мне непонятно, о каком прощении вы говорите. Вы…
Это было уже почти в конце войны, в Польше. Он уже был в регулярной армии, в артиллерии. Возил снаряды на огневую позицию, и в один из горячих дней, сидя рядом с водителем, вдруг увидел, что их машина, резко взвыв, неожиданно свернула с дороги. Он взглянул на водителя: тот устало прилег на баранку, и кровь капала на сапоги, скатываясь в пыльные шарики. Николай взял баранку в руки. С той поры он не выпускал ее до самого Берлина, да и после войны тоже. А там, на усыпанной битым кирпичом, стеклом, гильзами и всякой всячиной улице серой столицы, повстречалась ему последняя «свинцовая суженая».
- Я виновата перед вами обоими…
Через несколько дней в госпитале он обливался слезами среди тех, кто не мог скакать по кроватям, носиться по госпиталю с радостно-испуганными, сумасшедшими глазами, стучать костылями и орать в распахнутые окна: «Победа! Победа! Конец войне, братишки, сестрички! Конец войне-е!» Плакал он и от общего оглушительного счастья, и от тоски по матери и сестрам, и отцу, погибшему в первый же год, и еще от чего-то, чему не было названия.
Куда было податься демобилизованному солдату, лишенному родной хаты? И поехал он на стройку…
- Обоими? - Виктория осеклась, а через мгновение почувствовала напряжение во всём теле. Она начала понимать слова Анастасии. - Так вы…моя соперница? Это вам Пётр клялся в любви?
У кузницы Николай Николаевич пересел на свой молоковоз и погнал к ферме.
- Да!
— Что поздно, Николаич? — спросила Паня, сдавая ему молоко.
Виктория ожидала услышать этот ответ, но не смогла сдержать изумлённого восклицания. Она не знала, как отнестись к признанию Анастасии. Не так давно она часами думала о своей неизвестной сопернице. Она завидовала ей и ненавидела её. Но сейчас…здесь…ничего из тех чувств не осталось. Единственно, что хотелось узнать Виктории, так это причину по которой Анастасия отказала Петру. Она спросила её об этом напрямик.
— С центральной только приехал. С бумагами там… замаяли!
- Я ничего не знала о любви Петра, - чуть помолчав, ответила Анастасия, - он скрыл свои чувства от меня. И наверное, это было правильно. Я не смогла бы принять его любовь. Ведь он был помолвлен с вами.
Снова гнал машину, часто останавливаясь и ныряя под капот. Долго сигналил у ворот завода. Заспанный вахтер крикнул:
- Когда вы узнали обо всём? - негромко спросила у неё Виктория.
- После его отъезда!
— А я уж думал, может, ты не приедешь!
- После его отъезда? - Виктории показалось, что она ослышалась, - верно, я не так вас поняла. Вы же венчались с Петром перед его отъездом? Или он приезжал к вам позже?
— Как же не приеду, а молоко? — Потом, сливая молоко, рассказывал ему о своих мытарствах с бумажками, о Мишке-пьянице.
Анастасия медленно покачала головой, показывая отрицательный ответ.
Домой вернулся в полночь. Нюра тревожно распахнула глаза (как в молодости) ему навстречу, спросила:
- Он больше не приезжал. А венчалась в церкви я одна.
— Поломался, что ли? — и, слушая его скуповатый рассказ, подавала с плиты теплый ужин.
- Понятно, - протянула Виктория, - в присутствие Петра не было необходимости. Ведь он дал вам обет перед алтарём. Вы любили его? - чуть помедлив, спросила Виктория.
Вышел покурить на крыльцо. Ночь глухо молчала, слизывая звезды языками туч. Пахло скорым снегом, прелым листом, сеном. Вскрикнул спросонок петух, и ему в ответ в голове Николая Николаевича кто-то вскрикнул: «Но ведь дают же механизаторам и именные трактора, комбайны!» И в растревоженной за день голове появилась знакомая уже картина: стоит он, Николай Николаевич Полетаев, знатный труженик, с орденами и медалями на праздничном пиджаке, облитый светом и взглядами сотен глаз, а рядом директор громко говорит: «…за все его большие заслуги, за многолетний честный труд наградить его новой именной машиной! Пусть он и впредь работает на славу и на благо Родины и на новой машине показывает пример молодым, как надо работать и как беречь машину! Поздравляю!» — и жмет руку, и вручает новый, сияющий ключ зажигания. Николай Николаевич берет ключ, мысленно видит бело-голубой ЗИЛ с сиреневыми квадратиками на ветровом стекле, хочет сказать: «Да я душой…» — но горло перехватывает, и он только смахивает слезу со щеки, обжегшись вдруг ключом.
Анастасия едва заметно кивнула.
Выронив окурок, Николай Николаевич долго смотрит на него, потирая обожженную щеку, а потом нехотя и с тяжелым сердцем затаптывает, будто этот едва заметный огонек и вправду был ключом к замку зажигания.
- Конечно, любили, - вслух произнесла Виктория, - иначе не сидели бы сейчас в чёрном платье передо мной. Мне искренне жаль, что всё так обернулось. Поверьте, я никоим образом не желала ему вреда. Пётр всегда вызывал у меня добрые чувства.
- Больше всего его мучила мысль о вас, - с тихой грустью произнесла Анастасия, - он не хотел обидеть или оскорбить свою невесту. И по этой причине страдал.
- Я знаю… - прошептала Виктория, - он был прекрасным человеком…
На этом разговор прекратился. Обе девушки погрузились в свои мысли. Откровенный разговор, а больше общее горе, дало почувствовать им обоим, насколько они стали близки друг другу. До самого утра ни одна из них не сомкнули глаз. Едва задребезжал рассвет, как Анастасия покинула охотничий домик. Но, едва выйдя наружу, она остановилась. В глазах появился холодный ужас. Вместо роскошного особняка Арсановых, перед ней возвышалось полуобгоревшее здание с выбитыми окнами. И повсюду вокруг него сновали люди во французских мундирах.
Виктор Петров
НАТЮРМОРТ С РЫСЬЮ
Рассказ
Глава
Знобящего азарта «убить!», именуемого деликатненько этак «охотничьим», не испытывал я даже в детстве.
Зато я мог и поныне могу, правда, теперь не так уж терпеливо, караулить с фотоаппаратом где-нибудь возле заросшей озерной курьи лесное зверье.
Сдача Смоленска сказалась самым удручающим образом на настроениях русской армии. Солдаты и офицеры уже открыто выражали недовольство действиями командующего. Барклая де Толли едва ли не в глаза называли «трусом и «предателем». А Багратион открыто обвинял его в трусости. Он прямо говорил, кто виноват в том, что обе армии оказались в наихудшем положении с момента начала военных действий. А положение действительно ухудшалось всё более и более. Армия Наполеона едва ли не наступала им на пятки. Приходилось постоянно вести изнурительные, арьергардные бои чтобы задержать неприятеля. Командующий по-прежнему отказывался дать генеральное сражение и приказывал армиям отступать. Недовольство вылилось в открытое неповиновение. Офицеры открыто заявили о том, что Россия погибнет если армия не получит нового командующего. Доверия, как такового, к командующему более не оставалось.
Изредка мне везло. На моих первых мутноватых снимках можно разглядеть ежика… Однажды посчастливилось снять седую респектабельную ворону, сцепившуюся из-за головки лука с хмельным горлопаном, петухом Афанасием.
Однако мелкие, пусть и честно заработанные, удачи не могли затмить мечту, ради которой и рвался я на лето к бабушке Зине в деревушку углежогов Сак-Елгу. Она, как форпост первопроходцев, одиноко курилась дымами на фоне синевато-угрюмых Таганайских хребтов.
Обеспокоенный этими настроениями в армии, государь немедленно созвал государственный совет. Совету предстояло ответить лишь на один вопрос: Кто заменит Барклая де Толли на посту главнокомандующего. Совет единогласно решил рекомендовать государю на эту должность генерала от инфантерии Голенищева- Кутузова. Они приняли это решение, невзирая на всем известную неприязнь императора по отношению к генералу. Впрочем, было известно, что и Кутузов недолюбливал императора. В эти тяжёлые дни все снова вспоминали уроки Аустерлица и знаменитые слова Кутузова, сказанные им императору за день перед битвой.
Рысь! Рысь не давала мне покоя! Медведя в тогдашние тринадцать лет мне просто хотелось повстречать, так сказать, испытать свой характер (но не ближе, чем за километр, и чтоб был я на гоночном велосипеде, купленном к дню рождения…). Но вот рысь — именно сфотографировать! О желании заснять зверя я ни разу никому не обмолвился, даже отцу.
- Побьют вас французы, если дадите сражение! - дважды повторил Кутузов.
Ещё до начала сражения он с точностью предрёк ход баталии и её окончательный исход. Семь лет назад император не прислушался к мнению полководца. Сейчас он снова был поставлен перед таким же выбором. Но на этот раз император преодолел собственную неприязнь. Он утвердил Кутузова главнокомандующим, но с двумя обязательными условиями. Первое- обязывал новоизбранного главнокомандующего незамедлительно дать генеральное сражение. Второе - ни под каким предлогом не позволяло сдавать…Москву.
Как нередко оно и бывает, повзрослев, я охладел к былой мечте…
Едва узнав о новом назначении, Кутузов собрался в дорогу. Провожали его всей семьёй. Прощаясь с Кутузовым, его племянник не выдержал и спросил:
«С фотоаппаратом за ней по следу? Наивно да и небезопасно… Рысюга осторожней, пожалуй, и волка… Серный запах гари из оружейных стволов чует аж за три километра», — изредка с ленцой вспоминал я, наблюдая, как сын Миша яростно бутузит уродливое плюшевое чучело-игрушку, выдаваемую в магазине «Детский мир» за рысь.
- Дядюшка, неужто и вправду надеетесь разбить Наполеона?
После знакомства с егерем Александром Михайловичем Рожковым неутоленная детская мечта снова заныла во мне. Грех таить сейчас, добавился к бескорыстной мечте неведомый мне ранее «взрослый» привкус: ай обомлеют, ай позавидуют моим трофеям приятели-фотографы! Глядишь, на эффектные снимки и журнальчик какой-нибудь «клюнет»…
Ответ Кутузова привёл в глубочайшее изумление всех, кто его услышал.
Мы уговорились с Рожковым: едва с раздольного востока через вершины Урал-Тау перевалит настоящая зима и снега в тайге на горных склонах скопится достаточно, дабы затаить в нем громоздкие капканы, егерь отпишет мне письмо.
- Разбить? Нет, не надеюсь. А вот обмануть - надеюсь!
Сам он живет в четырех километрах от Зуваткуля, среди исполинского леса. По случайности ли или жалости чьей (потребовавшей, видимо, немалого мужества!) уцелел в беспощадные военные рубки крохотный островок — гектаров на десять, не более — трехсотлетнего лиственничного бора. А еще раньше, оказывается, в двадцатые-тридцатые годы его щадили даже самые ярые истребители южноуральской тайги — углежоги, поставлявшие древесный уголь старинным металлургическим домнам горнозаводского края.
Кутузов отбыл в Царёво Займище, где был расположен штаб главнокомандующего. Армии с глубочайшей радостью встретили его назначение. Кутузов ещё со времён Суворова пользовался всеобщим уважением и любовью. Сразу по прибытии, Кутузов ознакомился с положением дел. Было доподлинно известно, что французы испытывают острый недостаток в провианте. Но и в русской армии дело обстояло не лучшим образом. Не только солдаты и офицеры, а даже некоторые генералы ложились спать голодными. Утвердив командующими первой и второй армии, Барклая де Толли и князя Багратиона, он отправил письмо командующему Московским ополчением - Ростопчину. Кутузов просил прислать провианта и корма для лошадей, которые находились в ещё более тяжёлом положении. Интендантам же приказал немедленно и всяческими способами наладить снабжение. После этого, он выехал на позиции и самолично всё осмотрел. День закончился совещанием в узком кругу. Кроме Кутузова присутствовали: -Барклай де Толли и Багратион. Первый призывал отступать, второй требовал дать генеральное сражение. Кутузов, неожиданно для Багратиона, поддержал позицию своего предшественника. Услышав слова Кутузова, Барклай де Толли бросил торжествующий взгляд на Багратиона. От Кутузова ничего не могло укрыться, хоть он и обладал всего лишь одним глазом.
Если лайка егеря не залает, чуя пришельца, можно пройти по квартальной просеке совсем близко и за сливающимися в сплошную стену стволами не заметить поляны с кордоном в центре. Наверное, с вершины лиственницы дом подслеповатым бельчатам видится усохшим вкусным грибком.
- Голубчик, - с удивительной мягкостью обратился Кутузов к командующему первой армией, - я принимаю решение исходя из реальной обстановки. Позиции нашей армии непригодны для баталии. Мне не пришлось бы этого делать, если бы в Смоленске всё случилось иначе. О лучших позициях и мечтать нельзя было. Но вы упустили прекрасную возможность и поставили нас в крайне неудобное положение.
Самую толстую лиственницу, поверху обугленную молнией, опоясали скамеечки из еловых жердин. В стволе дерева сделан глубокий надпил, и ствол стесан так, что получился удобный полукруглый столик. Здесь летом Александр Михайлович любит угощать гостей чаем из лесных трав, зимой же вываливает остатки пищи для птиц.
Этими словами Кутузов завершил совещание. Барклай де Толли покинул комнату. Багратиона же Кутузов задержал. Они вместе наклонились над картой. Единственный глаз Кутузова выражал столько огня, что Багратион невольно превратился в слух.
…После затяжной метели оплывает ведущая к дому лыжня. Под свежей снежной толщей гаснут привычные запахи старых следов. Тогда лайка Почка раньше мышей и сорок спешит оставить на слепящей белой целине лимонно-желтые щели. Всякий раз недоуменно взвизгивает, если с облюбованного ею кустика вдруг сорвется на морду ком тяжелого сырого снега.
Меня лайка не признавала, угрожающе скалилась, пока хозяин сам не вышел на крыльцо.
- Вот мы, - Кутузов показал на карте месторасположение армии, - а вот французы - рука полководца сместилась немного на запад. Давать сражение в сложившейся обстановке, полное безумие. Я не желаю этого, но государь…и народ Российский требует от меня дать генеральное сражение. И у меня не остаётся иного выхода.
— А-а… примчался… Ну, думаю, балаболка к вечеру не явится — скормлю его порцию пельменей синицам. Знатье бы, что запоздаешь, я уехал бы вместе с жинкой к дочке в Сатку. Сижу, как на иголках: и тебя нет, и лесовозы последние вот-вот пойдут на Сатку…
- Но ведь сражение всё одно придётся дать. - Багратион искренне недоумевал над словами Кутузова. Тот едва заметно усмехнулся.
Егерь вымыл испачканные мукой руки, вытер их не как сподручнее хлопочущим на кухне хозяйкам — передником, а вынутым из шифоньера белоснежным полотенцем и лишь затем с достоинством протянул руку.
- Все так считают голубчик. В том числе и сам Наполеон!
— В письме какой уговор? Позавчера быть! Этак дружба наша наперекосяк пойдет…
- А у вашей светлости другое мнение? - осторожно осведомился Багратион.
— Семья, семья, Михайлович, — скороговоркой отшутился я, не в силах скрыть радостное волнение.
- У моей светлости другое мнение. И оно в корне не совпадает с вашим. И знаете что самое удивительное голубчик? Наполеона можно одолеть только одним способом. И этот способ исключает любое значительное сражение. Вспомните голубчик, вспомните, как воевали наши предки. Я имею в виду наших далёких предков - скифов. Сталкиваясь с превосходящими силами противника, они заманивали его в глубь своей территории и лишали провианта.
Пока в поселке Зуваткуль существовала школа-восьмилетка, Александр Михайлович занимался любимым делом: учил детишек рисованию и географии. Потом, как он выражается, «ваньку с тоски валял». Работал то завклубом, то киномехаником, то бухгалтером в леспромхозе, пока, наконец, не очутился на должности егеря. Выбор учителя озадачил жителей Зуваткуля.
Кутузов легко засмеялся, наблюдая остолбенелое лицо Багратиона. Он снова показал на карту и негромко спросил у Багратиона:
Мое возбуждение егерь истолковал по-своему.
- Вам известно голубчик, что является самым страшным врагом полководца?
— Про рысь сейчас не трепыхайся — завтра! Сегодня мы с тобой пельмешками ублажимся, а после сюрприз у меня есть для тебя… Что за «сюрприз», я догадывался. Свежие рисунки… Не мне, конечно, судить степень его талантливости, но рисует Александр Михайлович с упоением и очень много. Ребячью восторженность егеря перед морозным узором на стекле, виданным-перевиданным тысячу раз, я поначалу даже счел за фальшивку…
Видя что Багратион молчит, Кутузов сам же и ответил на свой вопрос:
Не скрою, мне льстит, что и к моим любительским снимкам он относится благоговейно. Непременно требует к каждому название и дату, и роспись поразмашистей. Ни рисунки, ни тем более подаренные ему фотоснимки он не развесит на стене до тех пор, пока не выстругает для них ладненькие рамки из красноватого лиственничного комля.
- Тщеславие голубчик! Тщеславие- самый страшный враг любого полководца. Именно оно заставляет забыть о реальности и принуждает совершать необдуманные поступки. Именно ему сейчас подвержен Наполеон. Он даже не пытается разобраться в обстановке и одержим лишь одной мыслью - захватить Москву.
Помню, при нашем знакомстве поразили меня пять мальчишеских лиц в этих ладненьких рамках. Все пятеро братьев Александра Михайловича погибли на фронте, и рисовал он их не с фотографии, а по памяти.
- Ну и что в этом хорошего для нас? - Багратион всё ещё не понимал Кутузова.
Тот показал на карту и негромко, с прежней мягкостью продолжил развивать свою мысль.
Действительно, едва мы отобедали, как в руках у егеря оказалась папка с рисунками. Видимо, желая подогреть мое любопытство, он словно нехотя показал сначала один — мужской портрет. Из обычных лицо: густые брови, подбородок массивный. Но Михайлович рассказывал о натурщике так упоенно, что я невольно усомнился в своем чутье на интересные лица.
- Наполеон рвётся в Москву. Смотрите, что получается голубчик? На востоке от Москвы стоят Рязанское и Владимирское ополчения. На севере расположились Новгородское, Тверское и Ярославское ополчения. На юге - Калужское ополчение. Юг, в отличии от востока и севера, защищён слабо. Иначе говоря, голубчик - продолжал сосредоточенно Кутузов, водя рукой по карте, - Москва со всех сторон окружена нашими войсками. Если мы займём позицию южнее и переведём основные действия на Калужскую дорогу, а Наполеон введёт армию в Москву - здесь Кутузов остановился и выразительно посмотрел на Багратиона.
Но тот не увидел этого взгляда. Багратион нагнулся над картой, раздумывая над картиной описанной Кутузовым. Чуть позже раздался изумлённый голос Багратиона.
— На Дегтярке повстречались, экскаваторщик с бакальского рудника, глухаришек щупал. Молчун. Кряжистый. Физиономия сильная. Никаких ваших специальных городских бород! Пооблизывался я вокруг него деликатненько и ребром ему вопрос. Или ты, сукин сын, позируешь мне час не колыхнувшись, или топай отсюда — браконьерствовать не разрешу!
- Но ведь получается…капкан. Если Наполеон войдёт в Москву, а мы займём позицию южнее Москвы,…у него останется три пути. Первый - идти дальше. Тогда капкан сам собой захлопнется, и он окажется в полном окружении. Второй - остаться в Москве. Но тогда мы без труда сможем отсечь его коммуникации фланговыми ударами. И третий - отступить назад.
— Так, так… И чем кончилось? — вежливо поддержал я ждущего ответного интереса егеря.
Багратион поднял на Кутузова изумлённый взгляд.
— Тем и кончилось. Он для меня утро попотел, а после друг над дружкой хохотали: дегтяркинское токовище-то местные давно вылущили!
- Вот именно! - подтвердил Кутузов. - Император ведёт свою армию прямо в ловушку. А чтобы он не передумал, мы дадим генеральное сражение перед Москвой. Главная цель этого сражения голубчик, сохранить армию и не претерпев поражения, отступать далее. Он бросится за нами вдогонку. И тем самым обречёт свою армию на погибель. Нам останется лишь лёгкими ударами лишить французов снабжения. И помните о главном голубчик, никто не должен знать о том, что стало известно вам. Никто не позволит нам отдать Москву французам. Но иного выхода победить Наполеона и сохранить русскую армию - нет!
Более удачными, по-настоящему самобытными показались мне рисунки зверей. Удивляли и подписи к рисункам…
Спустя несколько дней после этого разговора, Кутузов отвёл армию к Можайску. Русская армия заняла позиции севернее Можайска. Бородинское поле готовилось встретить неприятеля.
«Натюрморт с лосем». Вырисованная до объемной достоверности кастрюля с цветком алоэ на подоконнике. Облупившаяся оконная рама, стекло с подтеками дождя, и там, за стеклом, — мираж лося! Удивительная тоска! Я ревниво вглядывался в рисунки, пытаясь понять, в чем прелесть каждого…
Двадцать шестого августа 1812 года небо на востоке окрасилось в оранжевый цвет, осветив предстоящее поле битвы. Глядя на восходящее солнце, Наполеон с торжеством вскричал.
Почему-то ни на одном рисунке не оказалось рыси…
- Вот оно…солнце Аустерлица!
— Животин рисую только вольных. На воле рысь лоб в лоб не встречал, — сухо ответил на мой вопрос егерь. — Рисовать, как она в капкане мечется, — жидковатая радость…
Мне послышался явный упрек в словах егеря.
Глава
— Так ты, что, Михайлович, осуждаешь меня? — прямо спросил я.
— Прибыль мне какая судить тебя? У вас, нынешних, все равно в ушах сквозняк… Словчишь ведь ты! Чикнешь ее, будто и не в капкане она вовсе. Вроде как смельчак какой — на воле подстерег…
В первых числах сентября погода резко изменилась. Жара спала, уступив место дождям и холодным ветрам. Многие восприняли внезапное изменение погоды как неблагоприятный знак. Разнообразные слухи проносились по всей России. Что только не говорили люди по поводу военных действий. А более всего тревожили слух вести о падении Москвы.
Забавные речи обескуражили меня. Стоило ли ему и соглашаться, писать письмо, если сама затея съемки неприятна? Интересней, конечно, снять рысь на воле, но ей-ей глупо зависеть от редчайшего случая. И потом для сносного снимка секундной встречи мало. Нужно хотя бы точку съемки выбрать, выждать свет поэффектней. Капканы? Их он и без моих съемок ставит…
- Как же так? - вопрошали люди, - ведь побили французов при Бородине. Так что же опять отступаем? Почто Москву отдали французам?
— Михайлович, а напросись я к тебе ради охоты и пристрели рысь в капкане — лучше разве?
— Ты носом не води! Я и сам умею! — вспылил вдруг хозяин. — То охота, а то — иску-у-усство…
Маленькая деревушка Ивантеевка Минской губернии не стало исключением. На дворе стояла глубокая ночь, а окна одного из домов в деревне были ярко освещены. Несколько мужиков, устроившись на двух громадных сундуках в прихожей, попыхивали трубками и с пылом обсуждали военную обстановку. Часто слышались слова: Кутузов и Москва. Спор был в самом разгаре, когда снаружи раздался шум. Один из мужиков сразу же прильнул к окошку.
Не найдя точных слов для хрупкой мысли, он словно выдохнул в слово «иску-у-усство» всю силу убеждения. Я же, решив блеснуть книжной эрудицией, как бы в отместку за упрек в непорядочности, изрек иронично:
- Чего там? - раздался за ним грубый голос.
— Художник Сезанн родную мать рисовал в момент ее смерти! Хотел поймать в красках, как лицо у нее остывает…
- Двуколка. Верно, доктор прибыл, - отозвался тот, кто смотрел из окна, - чего-то припёрся в ночь. Верно, опять худо стало.
Егерь даже со стула вскочил.
Снаружи действительно остановилась двуколка. Из неё вышел пожилой мужчина, с какой-то сумкой в руках. Мужчина направился к соседнему с освещёнными окнами дому. Из окна за ним следили до тех пор, пока его силуэт не исчез за калиткой. Мужчина негромко постучал в дверь. Она тотчас же открылась. В проёме показалось худощавое лицо человека преклонного возраста. Он молча посторонился, пропуская внутрь прибывшего. Не задерживаясь у порога, он прошёл в единственную комнату, что имелась в доме. Старик пошёл следом за ним. В комнате, на грубом топчане, лежал раненый мужчина. Живот у него был накрепко перебинтован. Местами сквозь бинты проступали капли крови. Лицо мужчины было покрыто густой щетиной. Доктор прошёл к раненому и опустился на табурет стоявший рядом с топчаном. Он взял руку раненого и пощупал пульс. Опустив руку, он занялся осмотром головы. Чуть выше правого виска была заметна рана. По всей видимости доктор был удовлетворён её состоянием. Он вновь пощупал пульс. Затем осмотрел зрачки и сразу после этого поднялся и скинув с себя сюртук, засучил рукава рубашки. Передвинув табурет немного назад, он снова опустился на него и, потянувшись к животу раненого, уверенными движениями начал разматывать бинты. Старик молча примостился за его плечом, пристально наблюдая за его движениями. Вскоре показался своеобразный след от пули. Края вокруг раны вздулись и покраснели. Доктор наклонился и очень долго рассматривал рану. Потом снова поднялся и раскрыв сумку, начал вытаскивать бинты и лекарства. В следующие четверть часа он тщательно прочистил рану и, наложив на неё лекарства, крепко перебинтовал. Когда он поднялся с места и начал одеваться, старик с немым вопросом устремил на него свой взгляд. Доктор широко улыбнулся:
— От подлец, а? Матушка мрет — и рисовать? Люди, люди все творят… Зверь на подлость не способен, — растерянно прошептал он.
- Лихорадка закончилась. Опухоль и краснота спадает,…это значит, что рана начала заживать. Теперь можно говорить с уверенностью о том, что самое страшное позади. Он выживет. А я ведь и не надеялся. Даже браться не желал. Если бы не ваша настойчивость…он бы сейчас был уже мёртв.
Обычно спорщик пластичный, не твердолобо стоящий на своем, а жадно внимательный к аргументам собеседника, Михайлович на сей раз был неузнаваем. Логика егеря казалась мне прямолинейнее, чем стволы окружающих его дом лиственниц:
Доктор тепло посмотрел на старика и закончил:
— Фотографам и кинооператорам съемку скрытой камерой запретить! Бросил поэт жену с грудным младенцем — гнать его из редакции! Художник равнодушно проходит мимо пацанвы, малюющей на заборе скверные слова, — лишать его звания художника!
- Меня ждут больные, надо ехать дальше. Давайте ему лекарство, которое я вам привёз в прошлый раз. Оно благоприятно действует на него. Денька через два снова вас навещу.
С этими словами доктор покинул дом. Проводив его, старик вернулся к раненому. Он убрал табурет, а на его место постлал тонкое одеяло. Старик лёг на пол, подле топчана, где он провёл последние два с половиной месяца борясь каждую ночь за жизнь раненого. Но едва старик лёг, как тут же вскочил с места. До него донёсся хриплый шёпот раненного.
Утром, однако, отчужденности между нами как не бывало.
- Воды!
— Эй, засоня, пушки твои не откажут на морозе? — насмешливо гаркнул из кухни егерь, в темноте охлапывая снег с принесенных дров.
- Сейчас, сейчас! - засуетился старик.
— С инеем мороз? — осторожно поинтересовался я. По суеверности и в мыслях не допускал я две роскоши сразу. Мало — сама рысь, еще и лес хрустально-белый!
— Глянь, выйди. Иней в городе у вас — от малокровия. У меня — куржак с ладонь.
Он вприпрыжку понёсся в прихожую и зачерпнув кружкой воды из ведра, побежал обратно. Старик сел на топчан у изголовья. Приподняв голову раненого и придерживая её одной рукой, второй он поднёс кружку с водой к его потрескавшимся губам. Раненый пил мелкими глотками очень долго. Утолив жажду, раненый бессильно опустил голову обратно на подушку. Его помутневший взор остановился на старике. В глазах раненого начало появляться подлинное изумление, которое вылилось в очередной хриплый шёпот:
Я мигом оделся и, прихватив оба «Киева», вышел на улицу.
- Кузьма…
- Узнал, - Кузьма с непередаваемой нежностью погладил его по щеке, а потом взял руку раненного и прижавшись к ней губами прошептал. - Мой Пётр…
Разбеливая черноту леса, заиндевелые колонны лиственниц утягивались в небо, пока еще густо фиолетовое, звездное, с бледным, выстуженным ломтиком луны в орнаменте ветвей. Остро пахло морозом. Ушей коснулось усиленное стылым воздухом эхо прогромыхавшего по автостраде первого лесовоза. Я легко представил себе дневное великолепие леса, когда самыми темными красками будут воздушно-голубоватые тени на снегу. «Возьму свое сегодня, — подумал я, — лишь бы затворы, миленькие, не подвели!» Желая еще разубедиться в их надежности, я оставил «Киевы» висеть на ручке двери.
Пётр снова закрыл глаза. Всё тело превратилось в одну сплошную боль. Голова кружилась, и нестерпимо тошнило. Он попытался справиться со своим состоянием, но только охнул от прострелившей боли в животе.
Завтракали вчерашними пельменями. Конечно же, охота — ремесло егеря, и зачем человеку волноваться перед привычным делом. Но все равно мне хотелось видеть его сейчас не таким будничным. Хоть бы посуровел как-то, что ли… Сам я хрустящие с золотистой корочкой пельмени жевал без аппетита…
- Лежи спокойно. - Прозвучал над его ухом голос Кузьмы. - Тебе покамест нельзя двигаться. Рана ещё не зажила. Потревожишь, лихорадка может возвратиться.
— Теперь и про рысь можно потолковать, — добродушно начал Александр Михайлович. — День сегодняшний так живем. Один капкан у меня по склону Мускаля — первым навестим. От него к Дегтярке. На Дегтярке два рядышком пасут. Последний недалече здесь, в овражке. По первому снежку еще охотку сорвал, проверить недосуг.
- Как ты…меня нашёл? - не открывая глаз, прошептал Пётр. Его голос звучал хрипло и постоянно прерывался.
- Как нашёл? Не мудрено найти-то было. - Кузьма отпустил его руку и поднялся.
— Михайлович, нам бы до трех часов уложиться. После трех свет не съемочный.
Он начал готовить лекарство для Петра и при этом продолжал разговаривать.
— Ого, сказанул! Я-то на своих досках ходок. А ты?
- Вначале-то, никак не удавалось найти. Но как узнал, что война началась, сразу решил к границе податься. Знал, что тебя там найду. Пробился, было к его сиятельству князю Багратиону. Хотел про тебя спросить. Там и услышал, как все кричат: - Арсанова убили! Ну, я и побежал. Смотрю, ты лежишь. Голова в крови…живот в крови…на лице ни одной кровинки. Погрузил тебе на подводу и привёз сюда. Вот и весь сказ. - Кузьма вернулся на своё место и снова приподнял голову Петра. Лишь убедившись, что он выпил лекарство, Кузьма опустил её обратно.
Мне пришлось показать егерю свои узенькие беговые лыжи.
- Давно я здесь?
— Соломинки? В избе оставляй, на лучину пущу, — обидно пошутил он. Вынес из сеней валенки и широкие короткие лыжи с сыромятными креплениями, подбитые не знакомым мне мехом. — Сожгу твои соломинки, может, людей научишься уважать. Куда ехал и зачем ехал — знал?
- Скоро три месяца!
— Виноват, Михайлович, секи, — покорно склонил голову, желая поскорее очутиться на улице.
- Три месяца? - шёпот Петра выдавал потрясение, - батюшка…знает?
- Нет, - Кузьма помрачнел, услышав этот вопрос, - я не писал ему о твоём ранении.
С непривычки к чужим лыжам я быстро устал, взмок и уже не ощущал мороза. Сталактитовый лес бело-хрупкими, позванивающими от мороза ветвями вызывал досаду: приличный кадр на ходу не сделать. Даже, снимая портрет знатного бетонщика для трестовской многотиражки, целый час вымучиваешь из него обязательную «улыбку передовика», а тут для себя снимок. Для души…
- Хорошо, - облегчённо выдохнул Пётр, - иначе…испереживался…бы весь… А что…французы?
Порой я всерьез задумываюсь, что скажет о моей честности фотографа сын Миша, когда вырастет и заинтересуется «подлакированными» снимками в подшивке хранимых мною газет. Ведь по ним составляется летопись треста! Верно, улыбчив и обаятелен бригадир бетонщиков Вахтанг Тебридзе, но только это полуправда, ибо остальная часть правды в том, что когда я приехал снимать Тебридзе, он был зол на редкость. Мел снег, в сырой снежной каше буксовали даже троллейбусы, а его бригаду перебросили в помощь дорожникам доделывать автостраду, ведущую к новому аэропорту, — укладывать бетонную подготовку прямо на слякотный снег. Близилась красная дата календаря…
- Кутузов разбил их при Бородине. А сейчас слух пошёл, будто французы Москву взяли! - Кузьма сразу же пожалел о своих словах. Пётр рванулся вперёд и приподнявшись опёрся на локоть устремил взгляд полный боли на Кузьму.
- Москву?
Конечно, легко напустить сыну тумана о правде фотоискусства, якобы не всегда совпадающей со столь сложной правдой жизни, а еще слаще впасть в амбицию: дескать, за какие снимки платили, те и делал и денежки на тебя тратил, родненький! Но если даже родному сыну говорить одно, а думать совсем другое, тогда…
- Да это слух. Неправда, наверное. - Поспешно добавил Кузьма. Пётр бессильно опустился на место. Эта вспышка отняла у него последние силы.
Занятый мыслями о будущем сына, я не сразу распознал в сизо-стальной еловой гриве на нестерпимо ярком голубом фоне начало хребта Мускаль. Еще минут десять ходьбы — и мы целиком увидали взметнувшийся над тайгой оснеженный гребень.
- Пиши письмо…Кузьма, - после долгого молчания хриплым голосом попросил Пётр, - пиши,…что я желаю…продолжать службу…отечеству. Отправь…гонца к… генералу Уварову. Он похлопочет,…чтобы скорей…получилось. Напиши,…что мне всё одно,…где служить
На хребте отдельно искрилась каждая посахаренная инеем елочка, отдельным кораллом просматривался каждый валун в россыпях курумников. Поразительное отличие от того вроде и невысокого темно-хвойного увала, каким увидел я Мускаль летом. Вот и бравируй после этого своей зрительной памятью фотографа!
- Напишу, напишу. - Успокоил разволновавшегося Петра, Кузьма. - А ты отдохни. Сил надо набираться на войну идти.
На склонах снег стал особенно глубок, мне теперь пришлось плестись вслед за Михайловичем. Заметив в прогале меж елями обширную поляну, я было свернул вправо — скорехонько обогнуть ее и снова оказаться впереди егеря, но тут лайка глухо зарычала и, утопая в снегу, прыжками понеслась к пню на поляне, искрившемуся гигантским снежным грибом.
Он не стал рассказывать о том, что три недели назад, едва наметилось улучшение состояния Петра, уже написал и именно Уварову. Кузьма знал о необычно тёплом отношении генерала к Петру. Поэтому и решил известить его о ранении Петра.
- Верно… Кузьма
Как потом рассказал егерь, слабинка рыси — любопытство. И коль лес глухой, нетронутый, с бесконечными одинаковыми елями, то рысь обязательно исследует нарушающие однообразие пень, буреломину или стог сена…
- Чего?
Почка крутилась вокруг пня, но близко к нему не подскакивала.
- Ты…когда в последний раз видел…Анастасию?
— Горяча-горяча, а в капкан нос не сунет, — с теплым чувством сказал егерь, понимая, очевидно, что любой привычный ему пустяк сейчас интересует меня.
- Опять Анастасия? - Кузьма с раздражённым видом заходил по комнате, - мало было тебе от неё бед, так ещё захотелось…
- Кузьма…
- Весной. Как раз перед своим уходом и увидел, - хмуро поглядывая на Петра, ответил Кузьма.
Он осторожно разгреб топором снег возле пня и указал лезвием на светлый полированный коготь, стиснутый губами капкана.
- Какая она…стала? Изменилась,…наверное. Я её почти…год не видел.
- Она счастливая и довольная. И твой отец тоже. Забудь о них и выздоравливай. Набирайся сил. Даст бог, свидитесь. Тогда сам обо всём и спросишь…
— Снегу лишка подвалило. Лапа не провалилась как следует, он ее и щекотнул за коготь. Видеть сам не видывал, а читал: бывает, и лапу отгрызает…
В голосе Кузьмы отчётливо прослушивались злые нотки. Он до сих пор не мог их простить за несправедливое отношение к Петру.
- Нет,…Кузьма. Я не вернусь домой…никогда
Меня охватило жутковатое ощущение: ждать с раздробленной лапой, пока «избавитель» однажды под вечер не приставит ствол ко лбу — все четыре перегрызешь…
- Может оно и к лучшему! - пробормотал Кузьма.
Егерь молча смотрел на меня, словно ожидая, что я ему отвечу. Я старательно потер ладонью лицо, стаивая с ресниц и бровей наросший иней…
Егерь неожиданно зло прикрикнул на взбудораженную лайку. Скуля от незаслуженной обиды, та выбралась на лыжню за моей спиной, и до самой Дегтярки меня сопровождало ее горячее дыхание. Причем стоило ускорить шаг, дабы настичь Михайловича, как Почка начинала предупредительно рычать.
Пётр затих. Кузьма некоторое время прислушивался к ровному дыханию Петра, а потом бесшумно прошёл к иконе, что стояла в углу комнаты и опустившись перед ней на колени прошептал:
В детстве ко мне льнули все дворняжки, а сейчас самая худосочная псинка норовит ухватить за штанину, на худой конец, облаять…
- Божья матерь…кланяюсь тебе за милость твою до самой земли!
Дегтярка оказалась бывшей деревушкой. Собственно, следовало догадаться еще раньше — по названию: жители когда-то занимались перегонкой дегтя.
Вдоль угадывающегося под сугробами русла ручья серебрились несколько срубов без окон, без крыш. На одном даже торчали уцелевшие стропила. Вот, должно быть, счастье на всю жизнь — подглядеть, как гибкие кошки прыгают по этим сказочным развалинам…
Однако Почка бестолково вертелась вокруг нас и поглядывала на хозяина.
Глава
— Порожняк, — с растяжкой сказал егерь, не то досадуя, не то радуясь пустым капканам.
Телега, нагружённая провиантом и сопровождаемая десятком французских солдат, со скрипом двигалась по лесной дороге. Солдаты выглядели донельзя радостными. В руках многие держали большому ломтю хлеба и увесистому куску вяленного мяса. Сегодня им выпала редкая возможность наестся досыта, чего они были лишены все последние недели.
Экзотичные развалины разом обесценились в моих глазах. Нашел сказку…
Неожиданно на пути их следования появился русский мужик в грубой крестьянской одежде. Мужик преградил дорогу лошади. И пока французы с изумлением оглядывали мощную фигуру незнакомца, тот взял лошадь за уздцы и сделав усилие, заставил её попятиться назад. Повозка с провиантом съехала с дороги в канаву и опрокинулась. Двое солдат тут же бросились на великана. Остальные вынуждены были занять оборону. На них набросилось несколько десятков мужчин вооружённые чем попало. Закипела борьба. Великан двумя мощными ударами уложил обоих солдат, а потом выразительно сплюнул и с угрозой произнёс:
- Ну, держитесь злыдни!
Назад к кордону возвращались без спешки, с частыми остановками. Александр Михайлович разговорился, да что там, мне казалось — разболтался. Теперь была возможность и поснимать на цветные слайды сверкающий коралловый лес, но даже сама мысль о съемке раздражала меня.
В следующее мгновение его мощная фигура замелькала в гуще битвы. Появление великана вызвало панику среди французских солдат. Они бросились врассыпную. Великан успел схватить одного из них за шиворот.
К полудню мы пересекли старую утреннюю лыжню.