Надо соблюдать субординацию, подумал он, посмотрел на четырех человек на полу и приставил дрель к голове генерала Труппера. Сверло взвизгнуло, набрало обороты, ровно и тонко загудело. Удивительно, как металл любит человеческое тело, будь то пуля, нож или дрель. Как быстро идет сверло… Спустя сорок секунд сверло затихло и прибор два раза мягко чмокнул, словно поцеловал жертву. Это автомат вытолкнул стимулятор и залепил отверстие специальным быстротвердеющим цементом.

– Вот этот прутик?

Кто там у них следующий? Наверное, этот молчаливый тип, Маккормак. Прошу вас, сэр, вашу головку. Ух, тяжелые у генералов головы. Начали. Не беспокоит?

Глава 16

– С этого все и начинается. Он будет расти и расти, а вырастет только лет через сорок‑пятьдесят.

Цукки почувствовал, что только респиратор не дает его губам расплываться в улыбке. Почему нужно улыбаться, когда своими руками кончаешь жизнь самоубийством? Интересно, получит ли мать страховку? Да, он кончает жизнь самоубийством. И это хорошо. Ты сошел с ума, Юджин! Да, сошел. Наверное, все рано или поздно сходят с ума. Он это делает сейчас. И хорошо делает. Ловко. Великая вещь – опыт и тренировка. Можешь думать что угодно, но руки делают свое дело. Кажется, есть такой рассказ у Бальзака. Циркач всю жизнь выступает с женой, бросает в нее ножи, которые вонзаются в доску рядом с ее телом. Однажды он узнает о ее измене и решает пронзить во время номера ее сердце ножом. Он целится, бросает нож, но рука привыкла к определенному движению, и нож, как и каждый день в течение двадцати лет, вонзается, дрожа, в доску рядом с ее плечом. Он собирает всю волю в кулак, но и второй нож вибрирует в доске.

Газеты Сан-Франциско сделали экстренный выпуск, когда Джон Карвер Биллингс и его сын были арестованы.

Эва отхлебнула кофе и украдкой посмотрела на часы. Наверняка он уже давно дома, прочитал ее записку, может, обсудил с женой, а стоит ли продавать. Нет, это вряд ли, ничего он с ней не обсуждает, он сам принимает решения. Но не исключено, что он позвонил какому‑нибудь приятелю, чтобы выяснить, сколько можно попросить за «Манту» в хорошем состоянии. Она надеялась, что ему не придет в голову спросить об этом у нее. Она понятия не имела. Она могла бы ответить, что ей надо это выяснить. Может, как раз сейчас он стоит и намывает свое сокровище, чистит салон пылесосом. Или же он прочитал записку, презрительно фыркнул и выкинул ее. Вполне возможно, что листок просто выдуло ветром из‑под «дворников», и он ее вообще не прочитал. Наверное, он сейчас сидит и смотрит телевизор, пьет пиво, а ноги положил на журнальный стол. А жена порхает вокруг и шикает на мальчика, чтобы он вел себя потише, во всяком случае, пока папа смотрит «Новости». А может, он поехал в город со своей компашкой, чтобы поиграть в боулинге. Она размышляла над этим, продолжая маленькими глоточками прихлебывать кофе. И вообще, может быть тысяча разных причин, по которым он не звонит. Но была еще одна возможность: деньги. Посмотрим, настолько ли он до них жаден, как она. Во всяком случае, она думала, что не меньше. Не стоит забывать и о том, что, продав машину, он ликвидирует свою связь с убийством. Она поднесла чашку к губам, глаза ее были прикованы к больному дереву за окном, как вдруг раздался звонок. Она вскочила, кофе потек по подбородку.

Да, но он, Цукки, не промахнулся. Его нож уже в теле жертвы, уже третьей жертвы. Ах, Цукки, кто бы мог подумать о нем такое! Цукки-брюки, сопливая омега из Бруклина. Брайли правильно определил: омега. Нет, теперь он не омега и не альфа: он просто разжал пальцы и спрыгнул с лестницы. Это вовсе не так страшно, как он думал тогда во дворе, лет тридцать назад. Просто разжать пальцы. И все. И все-таки хорошо, что он не разжал тогда пальцы. Нельзя, чтобы тебя заставляли разжимать пальцы другие. Нельзя, чтобы чужие пальцы лезли к тебе. Он просто человек, который считает, что никто не имеет права насильно копаться в чужих мыслях. Человек рождается для того, чтобы думать, а не для того, чтобы покорно привести на цепочке свои мысли другим и сказать: вот, пожалуйста, выдрессируйте их как следует.

Одна из них даже напечатала заголовок красной краской:

– Что случилось? – Отец удивленно уставился на нее.

Да, Цукки, но, для того чтобы отстоять свое право на мысль, ты сейчас вгрызаешься сверлом в чужие головы. Ничего не поделаешь. Идеалисты слишком часто проигрывали, потому что стеснялись пользоваться оружием своих врагов. А у тех оружие всегда лучше, это их козырь.

– У тебя телефон звонит, пойду возьму трубку.

«БАНКИР АРЕСТОВАН ПО ОБВИНЕНИЮ В УБИЙСТВЕ ДЖОРДЖА БИШОПА».

Ничего, Юджин, сорок лет не так уж мало. Зато ты сможешь улыбнуться, даже если это будет в последний раз. А почему в последний? Ведь шансы есть… Не нужно думать о шансах. Чем больше цепляешься за них, тем меньше их остается. Не думай ни о чем. Это ведь, наверное, не так трудно – ни о чем не думать. Нужно просто все время думать о том, что не должен думать. Ни о чем.

Она пробежала через комнату и вихрем влетела в кабинет. Осторожно прикрыла дверь. Надо немного успокоиться, прежде чем отвечать. Дрожащими пальцами она схватила трубку. Может быть, это вообще не он? Может, это отцовская помощница по хозяйству – звонит сказать, что приболела. Или же это звонит Эмма. Да вообще – может, кто‑то номером ошибся!

Ни о чем…

– Лиланд, – произнесла она негромко.

Полиция получила неопровержимые косвенные доказательства вины обоих и была уверена, что Бишоп не был убит на яхте, где нашли тело миллионера. Эксперт обнаружил отпечатки пальцев на бронзовой ручке — отпечатки трех пальцев правой руки Джона Карвера Биллингса, и они были в пятнах крови… Висячий замок на лодке оказался сбитым и заменен на новый.

Цукки принялся за Фортаса. Лицо у того было бледно, и в кустистых бровях блестели седые длинные волоски. Светлый пиджак отогнулся, и из-под воротника белой рубашки выступал край бордового галстука.

Сначала было тихо. Потом он заговорил, голос был какой‑то неуверенный, как будто он боялся, что его кто‑то разыгрывает. Возможно, убийца почуял опасность.

Полиция проверила все хозяйственные магазины в округе и отыскала тот, в котором был куплен новый замок. Хозяин магазина вспомнил, что он продал его в среду после полудня. Полиция показала ему фотографию Джона Карвера Биллингса, и он немедленно сделал, как называет это полиция, «положительную идентификацию».

Все. Готово. Цукки встал, включил рубильник вытяжного шкафа и прислушался к гудению вентилятора, высасывавшего воздух из лаборатории. Теперь можно снять респиратор и улыбнуться. Спят, бедняжки. Притомились. Он выключил мотор, достал из ящика стола зеленый цилиндр, нажал кнопку, поднес по очереди к ноздрям каждого из четырех. Через минуту они проснутся, придут в сознание.

– Да, я по поводу «Опеля Манта». Можно Лиланда?

Ныряльщики-полицейские нашли на глубине в заливе пистолет 38-го калибра, прямо под днищем яхты банкира. Номер его был определен и показал, что данный пистолет был продан Джону Карверу Биллингсу по разрешению полиции для личной охраны банкира. Баллистическая экспертиза показала, что пуля, обнаруженная в теле Джорджа Бишопа, была выпущена именно из этого пистолета. Она прошла насквозь через тело убитого и была найдена в углублении, которое она проделала в углу основной каюты яхты Биллингсов «Биллингс-бой».

– Это я. – На секунду она потеряла дар речи, услышав его голос. – Значит, вас это заинтересовало?

Цукки уселся в кресло, вытер бумажной салфеткой «клинекс» пот со лба и достал сигарету. Смешно. Последние две недели он ловил себя на том, что с трудом мог раскрыть крышку сигаретной пачки – так дрожали пальцы. Сейчас он лихо щелкнул по пачке, как это делают в кино ловкие мужчины с сильными плечами и каменными лицами, настоящие альфы, и взял губами наполовину вылезшую сигарету. Надо все-таки бросить курить, подумал он и усмехнулся. Ничего, скоро, наверное, ему помогут это сделать.

– Ну, скорее это вас заинтересовало. Я, правда, думал, что писал мужчина.

Первым зашевелился Далби, потом Маккормак. Полковник открыл глаза, зевнул, страшно скривив рот, и улыбнулся.

– А что, это имеет какое‑то значение?

– Что это здесь произошло? – спросил он у Цукки и посмотрел на лежавших рядом с ним людей.

– Да нет, что вы. Если вы только понимаете, о чем речь.

Полицейские сняли ковер в салоне и нашли пятна крови на полу, хотя были, очевидно, приложены все усилия, чтобы их уничтожить. Однако используемые полицией химикаты помогли обнаружить эти пятна.

– Ничего, – сухо ответил Цукки, – просто вы все немного устали и прилегли на пол отдохнуть.

– О господи! – Она хохотнула. – Речь о деньгах, разве не так? В этом мире практически все продается, вопрос только в цене.

Она выбрала нагловатый тон.

– Отдохнуть? – Далби сел, провел ладонью по лбу и засмеялся. – Вот чудеса! Четверо взрослых людей ложатся на пол поспать. – Он уже не просто смеялся, он покатывался со смеху, закидывая голову, и кадык на его горле ходил вверх и вниз. – Просто чудеса, Цукки! Четверо взрослых людей во главе с генералом Труппером, самим Труппером, ложатся на пол в лаборатории и засыпают. А вы нас, часом, не усыпили, дорогой доктор Цукки?

Положенный на пол в салоне ковер оказался совершенно новым, купленным Джоном Карвером Биллингсом в четверг утром. После обыска в гараже банкира был найден и старый. Микроскопические исследования показали, что на нем тоже есть пятна крови и волосы, которые по текстуре, диаметру и цвету были с головы Джорджа Бишопа. Это полицейские эксперты определили с полной уверенностью.

– Да‑да, но уж тут цена должна быть особенно подходящая.

– Усыпил. И даже вставил стимуляторы.

– Что ж, если машина так хороша, как она выглядит. ..

– Стимуляторы? Ох и шутник же вы!.. – На мгновение в глазах Далби мелькнул страх, но тут же исчез, вымытый весельем. – Стимуляторы, регуляторы, генераторы, трансформаторы – все это, дорогой Цукки, чушь. Не знаю почему, но мне сейчас весело и покойно, как никогда в жизни. Наверное, и вправду вы всунули в меня эту штуку. Но тес!.. Вот и остальные проснулись.

Однако полиция все еще не докопалась до мотивов преступления. Но, как оказалось позже, всем были известны разногласия, имевшие место между Бишопом и Биллингсом и вызванные финансовыми операциями, связанными с рудниками и тем займом, который был сделан в банке Бишопа.

Сердце ее буквально выпрыгивало из груди. Он заговорил обиженным тоном. И ей стоило больших трудов сдержаться – так стало противно.

Генерал Труппер встал, потянулся, посмотрел на часы и весело ухмыльнулся:

– Машина – супер. Только чуть‑чуть масло подтекает.

– Пора, джентльмены, мы уже здесь лишних пятнадцать минут. – Он посмотрел на Фортаса и Маккормака, вставших с пола, и расхохотался: – Прилегли, а? Ха-ха-ха-ха!.. – Он не мог остановиться. Смех заставлял его сгибаться, и на глазах появились слезы. – А может быть, полежим еще немножко, а? Так сладенько потянемся… А, джентльмены? Что вы посоветуете, дорогой доктор? Простите, забыл ваше имя…

– О\'кей, это решаемо. А можно на нее взглянуть?

Во время допроса оба Биллингса представили свое алиби, которые полиция сразу опровергла. Старший Биллингс заявил, что он во вторник поздно вечером присутствовал на конференции с одним из директоров банка, Вальдо В. Джефферсоном, когда и было совершено убийство. Однако Джефферсон после допроса в конце концов раскололся и признал, что Джон Карвер Биллингс попросил его как о личном одолжении поклясться, что они вместе были на конференции во вторник вечером, — на тот случай, если ему потребуется алиби.

– Цукки, – с широкой улыбкой подсказал Фортас.

– Да, разумеется. Хоть сегодня вечером, если хотите. Я тут ее немного пропылесосил. Но вам надо попробовать на ней проехаться.

– Я и не думала ее покупать, не обкатав.

– Цукки, ну конечно же, Цукки. Так что вы посоветуете, дорого\" доктор Цукки? Знаете, такого симпатичного лица, как у вас, я не встречал никогда в жизни. Доктор, – генерал заговорщически понизил голос, – может быть, вам что-нибудь нужно? Ну, что-нибудь. А? Вы не стесняйтесь, такими друзьями, как я, не бросаются. У меня, знаете, много друзей: «Эндрю, не мог бы ты устроить мне одно небольшое дельце, так, ерунда: заказик на пятнадцать миллионов…», «Эндрю, замолви там словечко…», «Эндрю, моему сыну хотелось бы вернуться домой к рождеству…» И знаете, дорогой Цукки, все всем делаю. Всем, кто что-нибудь делает мне… Ха-ха-ха!.. Закон взаимного притяжения… Но вам, дорогой Цукки, я сделаю все. От души. Приказывайте, командуйте! Смешно, что старый Эндрю Труппер говорит вам такие слова, а?

Необходимость же иметь подобное алиби Биллингс объяснил своему коллеге серьезными личными мотивами, а Джефферсон так несокрушимо верил в непогрешимость президента своего банка, что подумал только о сложных мотивах, связанных с его семейной жизнью, но все-таки согласился без лишних вопросов подтвердить алиби того. Однако узнав содержание обвинительного акта, Биллингс очень быстро признал свою ошибку.

– А я и не говорил, что непременно ее продам.

– Что вы, сэр, нисколько, – рассеянно сказал Цукки и посмотрел на часы. – Если вы не возражаете, выйдем на улицу, здесь что-то становится душно.

После того как мною были прочитаны газеты, я сразу отправился в яхт-клуб. Вокруг уже толпилось не менее трех сотен зевак, пытающихся рассмотреть что-нибудь сквозь густую сетку ограды и слоняющихся бесцельно вдоль нее, всматриваясь в стоящие на причале яхты.

Оба замолчали; она прислушивалась к враждебности, которая словно заставляла вибрировать телефонные провода, не понимая, откуда она взялась. Как будто они уже давно ненавидят друг друга.

– С удовольствием, – сказал генерал и попытался галантно открыть дверь. – Вы что, дорогой, нас заперли?

Полицейские между тем приезжали и отъезжали. Технический персонал делал свою обыденную работу сразу на двух яхтах, искал новые отпечатки пальцев, обсыпал не только металлические, но и все другие поверхности специальным порошком. Время от времени кто-нибудь из фотографов-любителей старался прорваться за ограду, но охрана требовала пропуск. Если его не оказывалось, охранник кивал полицейскому, и тот быстро отправлял любопытного прочь.

– Сейчас десять минут восьмого. Мне тут надо кое‑что сделать, но вы можете быть в городе – ну, например, в половине десятого?

– На всякий случай, – сказал Цукки и повернул ключ. – Пошли.

Я простоял там около двух часов, пока у меня от стояния не затекли ноги. Наконец один из полицейских отпустил охранника попить кофе, а я пристроился следом за ним.

– Да, – коротко ответила она.

– Можем встретиться у автовокзала?

«Выпусти, сынок, моих друзей!»

— Мне бы хотелось получить от вас кое-какую информацию, я не из тех, кто не платит, — сказал ему я.

– Отлично. В полдесятого. Я увижу, когда вы подъедете. Буду стоять у киоска.

Недалеко от лаборатории стояли Дэн, Фло и майор Уэбб. Цукки почувствовал, как впервые за последний час в нем шевельнулся тошнотворный испуг. Но было уже поздно, поздно было думать и поздно было бояться. Он уже выпустил из рук лестницу и летел к далекой асфальтовой земле.

Он положил трубку, а она немного постояла, слушая гудки отбоя.

Он посмотрел на меня исподлобья.

– Мисс Кучел, мистер Карсуэлл, – крикнул он, – идите сюда!

Отец звал ее с кухни. Она посмотрела на трубку, удивляясь тому, как невозмутимо он говорил с ней. Как будто ничего не произошло. Что ж, для него все осталось уже позади. Он с этим покончил. И теперь его волнуют деньги. И ее они тоже волновали – раньше. Она поежилась и вышла из кабинета, скользнула за кухонный стол. События стали развиваться слишком быстро, ей надо взять себя в руки и успокоиться, но сердце стучало все громче, и она чувствовала, что раскраснелась.

— В полиции меня предупредили, чтобы я не давал никакой информации.

– Боже, кого я вижу! – рассмеялся Фортас при виде Фло. – Как я рад вам! – Он увидел Дэна, и лицо его исказилось гримасой смущенного недоумения. – Я… вас обидел, кажется…

– Ну? – нетерпеливо спросил отец. – Что, это меня?

— О, это не касается убийства, об этом я бы вас и не спрашивал. Это о другом.

– Какое это имеет значение? – удивился Дэн.

– Нет, номером ошиблись.

— О чем же?

Он знал, что должно было произойти через минуту, но сознание его блекло, отступало назад, смываемое теплыми волнами симпатии и любви ко всем этим людям. Конечно, полковник Далби только что ударил его, он помнил это, но ему даже не нужно было оправдывать этого человека. Все это просто ничего не значило, было пустой шелухой. Значение имел только поток восторженного спокойствия в нем самом.

– Что? И тебе столько времени понадобилось, чтобы это выяснить?

— Я пытаюсь кое-что выяснить о яхте.

– Полковник, – вдруг сказал Цукки, обращаясь к Далби, – у меня к вам большая просьба. – Голос его был безжизненным и тусклым.

– Да нет, просто попался какой‑то болтун. Но приятный мужик. Спросил, не хочу ли я купить его машину.

– Ну конечно же, доктор, просите что угодно!

— О которой из них?

– А‑а‑а. Ну уж, это предоставь кому‑нибудь другому, я так считаю. Когда захочешь сменить машину, попроси Юстейна тебе помочь.

– Я хотел бы покатать немного мистера Карсуэлла и мисс Кучел на вашей машине.

– Непременно.

– Господи, – просиял Далби, – какой может быть разговор? Элвис! – крикнул он водителю, сидевшему в «джипе».

— Точно не уверен в ее названии и имени владельца, но знаю, что неделю назад, еще во вторник, она была в море до полудня. Мне кажется, не так уж много яхт выходит в море среди недели.

Она подлила себе кофе и снова уставилась на липу. Прореха в коре выглядела ужасно. Напоминала большую гноящуюся рану.

«Джип» послушно развернулся и замер в нескольких шагах от Далби и Цукки.

— Вот вы и ошибаетесь. В среду после полудня многие выходят в море.

– Элвис, – широко улыбнулся Далби, – покатайте, пожалуйста, мистера Цукки и вот этих двух милейших людей…

***

– Спасибо, полковник…

— Ну, а как насчет понедельника?

Она поджидала его в темноте. Ветер усилился, он терзал крышу автовокзала, а ее «конский хвост» мотался из стороны в сторону и бил ее по ушам, которые очень замерзли – потому что она изменила прическу, раньше волосы прикрывали уши и согревали их. Она не могла сосредоточиться, мысли ее разбегались. Она вспоминала детство. Вдруг Эва очень четко представила себе Майю, это было летом, кажется, им тогда было по одиннадцать лет. На Майе был американский купальник, которым она страшно гордилась. Купальник ей привез дядя, он ходил на китобойном судне и всегда привозил домой что‑нибудь интересненькое. Иногда даже Эве что‑то перепадало. Например, коробки шоколадных конфет или американская жвачка. Купальник был ярко‑красный, жатый, весь в причудливых складочках. Вся ткань была прошита резиночками – вдоль и поперек, так что собиралась в мелкие пупырышки. Такого купальника ни у кого не было. Когда Майя выходила из воды, пупырышки наполнялись водой и становились еще больше. Майя тогда была похожа на огромную ягоду‑малину. Именно эта картина вспомнилась Эве сейчас. Майя выходит из озера, с нее стекает вода, собирается у ее ног, волосы мокрые и от этого еще более черные, а купальник – самый красивый на всем пляже. Майя все выходит и выходит из воды. Она широко улыбается, показывая белоснежные зубы, потому что она еще ничего не знает о своем будущем и о том, как все закончится.

– Нет, нет, дорогой мой, вы понимаете, какое мне доставляет удовольствие сделать вам что-нибудь приятное? Нет, вы не можете этого понять! – Далби, казалось, сочился добротой. Доброта излучалась всем его существом, сияла в кротчайшей, восторженной улыбке.

– Спасибо, мистер Далби, но я бы хотел сам сесть за руль.

— Вряд ли, но хоть одна — да выходит.

– Прекрасно, прекрасно, великолепная идея! Элвис, не сердитесь, сынок, уступите место нашему чудеснейшему доктору Цукки.

— А во вторник?

Деньги надежно спрятаны в отцовском подвале. Она запихнула ведро в угол, так что оно выглядит там так же, как и в сарае на даче – как совершенно бесполезный хлам. Отец туда не ходит, ему никогда не осилить лестницу в подвал. Туда вообще никто не ходит, разве что домработницу туда занесет, но это вряд ли. Помощницы по хозяйству не убирают на чердаках и в подвалах, это записано в правилах. Здание автовокзала было самым отвратительным из всех, что Эве доводилось видеть: серый длинный ящик из бетона с окнами без стекол. Она оставила машину за зданием, ближе к железной дороге, и встала, прислонившись спиной к киоску, и смотрела вверх, на мост, потому что знала: он появится именно оттуда. Он перестроится вправо, потом на секунду исчезнет за зданием банка, а потом выедет прямо к киоску «Нарвесен». Выходить, чтобы поздороваться, он не станет, не такой он человек, останется сидеть в машине, будет смотреть через стекло, прищурившись, может, небрежно кивнет, это будет означать, что она может подойти. Ей придется сесть рядом с ним, между ними будет только переключатель скоростей. В машине всегда мало места, подумалось ей, так тесно, что она будет чувствовать его запах, а говорить он будет ей прямо в левое ухо. Противный, неприветливый голос. Она нервно закашлялась, пытаясь придумать, с чего начать разговор. Может сказать что‑нибудь такое, от чего у него кровь в жилах застынет? Не стоит, решила она и стала смотреть на машины, которые нескончаемым потоком ехали по мосту. Всем хотелось сейчас вырваться из этого насквозь продуваемого ветром города. У всех была какая‑то цель, никто не слонялся без дела. У гаражей уютно урчали автобусы, люди входили в свет и тепло. Есть что‑то особенно приятное в красных автобусах. За рулем – надежный шофер, лениво кивающий всякий раз, когда ему в ладонь кладут монетки, и лица за стеклами, по‑осеннему бледные, смотрят, но не видят. В автобусе человек оказывается словно бы на ничейной полосе; предоставленный своим собственным мыслям, пассажир сидит в автобусе и просто нежится в тепле. Внезапно ей безумно захотелось оказаться за одним из этих окон, проехаться в автобусе по городу и посмотреть, как каждый выходит у своей двери, находит свою надежную норку. А она стоит здесь и мерзнет, пытаясь растереть особенно закоченевшие места замерзшими руками в слишком тонких перчатках, и ждет убийцу. Когда он внезапно выехал из‑за угла, Эва выдохнула весь воздух, что был у нее в легких. С этого момента они наполнялись и выпускали воздух в совершенно особом ритме, ничто не могло повлиять на это; они работали как искусственное легкое. Она должна оставаться сосредоточенной, не расслабляться. Проболтаться нельзя, надо продвигаться вперед маленькими, осторожными шажками.

Водитель испуганно посмотрел на начальника базы и несколько нерешительно вылез из машины. Цукки позвал Фло и Дэна и включил мотор.

— О да, вполне может быть несколько.

– Садитесь с нами, полковник, – сказал Цукки и похлопал по переднему сиденью рядом с собой.

Он сбросил скорость, поставил машину на ручник и облокотился на открытое окно. Выражение лица у него было глуповатое и немного скептическое. Она открыла дверцу и села в машину. Он обхватил рукой переключатель скоростей, словно это была игрушка, которой он не хотел ни с кем делиться, как бы предупреждая ее. И коротко кивнул ей. Она схватила ремень.

– Поезжайте, а я потом.

— У вас ведется запись выходящих в море яхт?

– Спасибо, дорогой Цукки, – растроганно прошептал Далби и влез в машину. – Но как же наши гости? А впрочем, все это ерунда… Ерунда! – Он весело рассмеялся. – Удивительное у меня сегодня настроение: что-то я все смеюсь, и хорошо так на душе… и делаю я странные вещи… и знаю, что странные… и не знаю… И все это ерун… ерун… ерунда…

Он ничего не ответил, но завел машину и выехал с территории вокзала, проехал все размеченные для автобусов места. Она чувствовала, что он чего‑то ждет, как будто разговор должна начать она, потому что инициатива принадлежала ей, ведь это же ей была нужна машина.

Цукки рывком тронул машину. Далби качнулся и ухватился рукой за ветровое стекло.

— Нет, не ведется.

«Черт побери, мне совсем не страшно», – подумала Эва.

– До свиданья! – весело крикнул генерал Труппер. Он с энтузиазмом размахивал фуражкой. – Только побыстрее возвращайтесь. Ждем вас…

– И не боитесь сажать на дороге незнакомых людей? – спросила она сладким голосом.

– А знаете, – вдруг пробормотал полковник Далби, – я давно хотел вам признаться: я очень люблю решать кроссворды. Больше всего на свете. Стыдно, конечно, в моем положении, но честное слово, доктор, ничего не могу поделать с собой. Вот думаю все время: древний скандинавский воин из шести букв, первая \"в\". А в словарь ни-ни! Это нечестно.

— Однако вы записываете, кто из хозяев прошел к вам на территорию через ворота?

Было 5 октября, 21.40, и репутация Эвы была чистой, как снег.

– Викинг, – сказал Цукки.

— Да, это так.

– Викинг! Ну конечно же! Боже, какое счастье! Викинг! Как я люблю викингов, если бы вы знали, дорогой Цукки…

Машина остановилась у закрытых металлических ворот. Часовой с автоматом плавился на солнце. Он увидел Далби и отдал честь.

***

— Тогда, проверив, кто во вторник утром проходил через ворота, вы, возможно, скажете, кто выходил из них в открытое море.

– Послушайте, мистер Далби, – вдруг сказал Цукки, – по-моему, вам все же лучше остаться. Бедный Труппер будет скучать без вас.

Одна рука его лениво лежала на руле; он не выпускал рычаг передач, короткий спортивный рычаг передач, он держал его правой рукой. Она сидела и смотрела на его руки. Короткие руки, широкие ладони с толстыми пальцами. Гладкие, без волос; левая рука, лежавшая на руле, была расслабленной, на пальцах правой, сжимавшей рычаг, ногти побелели. Руки были похожи на иллюстрации в книжках у Эммы‑слепые и бесцветные подводные животные. Ляжки короткие и круглые, швы на джинсах чуть не лопались, кожаная куртка расстегнута, живот просто вываливался из нее. Можно было подумать, что он месяце на седьмом.

– Вы так думаете? – упавшим голосом спросил Далби и тут же оживился: – Ну конечно, я должен немедленно вернуться. Только вы уж не обижайтесь на меня. Не будете?

— Полиция забрала себе все эти записи. Они взяли книгу как улику. И теперь мне придется начинать новую.

– Значит, хотите «Манту» прикупить? – спросил он, двигаясь на сиденье взад‑вперед.

– Нет, – сказал Цукки.

— Очень жаль.

– Да. Знаете, я немного сентиментальна, – призналась она. – У меня когда‑то была такая машина, но пришлось ее продать. И я до сих пор ее помню.

– Честное слово? Вы, ученые, скры-ытный народ. Все знаете, даже викингов.

Удивительно, подумала она, я сижу рядом с ним и разговариваю, как ни в чем не бывало.

– Честное слово, – серьезно сказал доктор. – Только скажите часовому, чтобы нас выпустили.

— Это не имеет значения, просто мне теперь невозможно ссылаться на старые записи.

– А на чем сейчас ездите?

– Выпустили? А это… – На потном лице полковника мелькнул испуг, но тут же растаял, согнанный улыбкой. – Часовой, выпусти, сынок, моих друзей!

— Вторник после полудня, — сказал я и протянул ему двадцать долларов.

– На старой «Асконе», – призналась она и улыбнулась. – Ни в какое сравнение не идет.

– Да, сэр, – сказал часовой и нажал на кнопку. Загудел мотор, и металлические створки ворот медленно раскрылись.

— Мне нравятся эти двадцать, — пошутил он, — но я ничем не могу вам помочь. Увы.

– Да уж, еще бы!

– До свиданья! – крикнул Цукки и резко дал газ.

— Почему?

Они находились на середине моста, и он включил левый поворот, чтобы выехать на главную улицу.

Задние колеса выбросили из-под себя облачка песка, и машина рванулась с места.

— Мои книги пропали, их забрали законники.

– Езжайте к Фоссену, – предложила она. – Там есть такие местечки, где можно хорошенько разогнаться.

Далби, улыбаясь, шел по территории. Конечно, все это в высшей степени странно, думал он, но никак не мог закончить мысль. Мысли ни за что не хотели выстраиваться в теплом бассейне необъятного блаженного веселья.

— Как вас зовут, мистер?

– Вот как? Хотите, чтобы я прибавил газу?

Навстречу ему бежал Уэбб. Лицо его лоснилось от пота. «Все-таки, что ни говори, в нем есть что-то приятное, симпатичное», – подумал Далби.

— Дэнби.

– Сэр, – крикнул Уэбб и задохнулся, – вы, вы… выпустили машину с территории? – Он никак не мог заставить себя поверить своим собственным чувствам. Или они обманывают, или…

Он заржал и снова заерзал на сиденье, это была какая‑то ребячливая дурная привычка, которая выдавала примитивность. Именно таким он ей и запомнился. Рядом ним она чувствовала себя старой, но, скорее всего, они ровесники, не исключено, что он даже на пару лет моложе. Когда он двигался, брюхо оставалось неподвижным, похоже было, что оно каменное. На каждом светофоре его бледное лицо вспыхивало. Бесцветное лицо без всякой индивидуальности и почти без мимики.

— Может быть, мистер Дэнби, вы все же хотите заработать?

– Проеду до аэропорта, а вы можете повести на обратном пути. Это ведь нормальное расстояние?

– Да, дорогой мой Уэбб, мне стыдно, но я должен признаться вам в одной маленькой тайне. Дайте ваше ухо. Я, знаете, обожаю кроссворды. Догадаешься, что птица из четырех букв – это киви, и душа поет. В моем-то возрасте… – Полковник стыдливо рассмеялся. – Ну ничего не могу с собой поделать.

— Каким образом?

– О да, разумеется.

Майор Уэбб в ужасе отшатнулся. Его загорелое лицо приобрело глинистый оттенок. Он с силой потер ладонью лоб. Мысли фейерверком кувыркались в голове. Он не в себе. Не он – полковник не в себе. Сошел с ума. Сошел с ума… Спокойно, спокойно, это и есть твой шанс. Бегом к генералу.

— Когда вы завтра кончаете службу?

Он принялся сжимать и разжимать пальцы правой руки, которые вспотели и затекли. Теперь он ехал все быстрее и быстрее. Эта круглая фигура в слишком тесной одежде напоминала туго набитую сардельку из свиного фарша. Наверняка он гораздо сильнее нее. Во всяком случае, он оказался сильнее Майи. К тому же сидел сверху. Она попыталась представить себе, как все могло бы быть, если бы Майя оказалась попроворнее и смогла пырнуть его ножом, – тогда они с ней остались бы одни с трупом на руках. И это вполне могло произойти, вот что удивительно. До чего же много в жизни случайностей!

Уэбб бежал, ручейки острого, щиплющего кожу пота текли у него по лицу, но ему казалось, что он не бежит, а важно, как полагается начальнику, уже почти начальнику, шествует по базе, по своей базе. Пора, пора самому командовать. Он это заслужил.

— В шесть вечера.

– Это модель GSi, чтобы вам было понятно.

– Сэр, – крикнул он, подбежав к Трупперу, – полковник Далби выпустил с территории машину с доктором Цукки и двумя объектами!

– Что вы, совсем меня за дурочку держите?

– Вы думаете, они еще не скоро приедут?

— Я вас встречу, и мы вместе, если не возражаете, проедемся в моей машине, а вы мне кое-кого покажете.

– Приедут? Это побег, сэр!

– Нет‑нет, я просто хотел обратить на это ваше внимание, – пробормотал он. – Во всяком случае, ездил я на ней достаточно быстро, мощности она не потеряла, уж за это я ручаюсь. От нуля до ста километров всего за десять секунд. Можно и двести выжать, если у вас хватит духа. Женщины вообще‑то машину водят весьма специфически, – сказал он и снова заржал, – они все отдают на откуп самой машине. А сами просто сидят, словно они пассажиры, и просто позволяют себя везти.

– Господь с вами – побег! Такие милейшие люди… – Генерал забулькал блаженным смехом.

– Но ведь территорию базы не имеет права покидать ни один ученый и ни один объект. – Уэбб почувствовал, как земля плавно дрогнула у него под ногами. Перед глазами летали яркие мошки. Они казались яркими даже на фоне ослепительного солнца. Сердце колотилось о ребра, но он не чувствовал боли.

— Кого же?

– Для меня это достаточно быстро. Сиденья хорошие, – добавила она.

– Имеют право, не имеют права, – заливался смехом генерал, – все это пустые, скучные вещи. Как вы можете говорить о пустяках, когда кругом такое блаженство? Смешной вы человек, майор! И усики у вас смешные. Милые и смешные. Нравятся, поди, дамам, а?

– Сиденья Рекаро.

— Человека, с которым вы знакомы. Я, правда, не знаю его имени и хочу это выяснить. Сейчас я дам вам двадцатку. Потом добавлю еще.

– А верхний люк открывается автоматически?

Уэбб уже больше не мог бороться с колебавшейся под ним землей. Если он не сядет, он упадет. Чудовищно. Сесть перед стоящим генералом… Он закрыл глаза и опустился на землю. Он сошел с ума. Он сошел с ума. Он с силой сжал ногтями тыльную сторону ладони и почувствовал боль. И вдруг, подобно острейшему лучу лазера, его пронзила догадка. Она была чудовищна и казалась обреченной из немедленную смерть от логических ударов. Но она росла и крепла, расшвыривая слова «невозможно», которыми пытался преградить ей путь смятенный ум майора Уэбба. Они ведут себя так, как стимулируемые объекты. Значит, они находятся под воздействием стимуляторов. Где, когда? В лаборатории Цукки, подсказал участочек мозга, еще сохранивший способность мыслить.

– Нет, надо самому ручку покрутить. Это гораздо лучше, автоматика, да еще и электрическая, быстрее ломается. А за ремонт берут просто бешеные деньги. Багажник на четыреста девяносто литров, есть свет. Если, например, вам детскую коляску перевезти и все такое.

Майор Уэбб тонко вскрикнул, вскочил и помчался огромными прыжками к контрольной башне.

Дэнби молча обдумывал предложение.

– О‑о‑о, спасибо за комплимент! А бензина много жрет?

Цукки никогда не был хорошим водителем. Он не умел управлять машиной спокойно и небрежно. Несмотря на то что он был ученым, а может быть, именно поэтому, он всегда испытывал нечто вроде почтения к автомобилю. «Ты правишь так, – говорила ему Мэри Энн, – словно извиняешься перед машиной». Впрочем, ее раздражало все, что бы он ни делал. Наверное, она никогда не любила его. А может быть, она не нашла в нем того, что искала? Чего? Ясных ответов «альф» – вот чего. Теперь у него есть ответы, но уже слишком поздно. И правит он так, как всегда хотел править, но не мог. И тоже уже слишком поздно.

– Нет, что вы, не больше нормы. Один и шесть. В городе, может быть, один литр уходит. Так что считайте.

Правая нога его всей своей тяжестью лежала на акселераторе, а руки крепко-крепко сжимали руль. Мотор негодующе ревел на полных оборотах.

— А сейчас мне бы хотелось кое-что узнать о ваших обязанностях.

– Я ее несколько раз видела, – вырвалось у нее.

Главное – не сводить глаз с ленты шоссе. Тогда не так чувствуется скорость.

– Правда? Ну и как, понравилось?

«Жалко, что Мэри Энн не видит меня сейчас», – мелькнула у него забавная мальчишеская мысль. Уже поздно. Поздно. Осторожнее, впереди машина. Только не выехать, колесами на обочину. При такой скорости это конец. Встречный грузовик испуганно шарахнулся в сторону и в плотном свисте тугого воздуха остался позади. Первый раз в жизни не он уступил дорогу, а ему.

— Что именно?

В голосе его появились подозрительные нотки.

Первый и последний.

– Мне надо сначала раздобыть деньги.

Машина мчалась от лагеря со скоростью восьмидесяти миль в час. Дэн почувствовал, как выходит из него одеревеневший покой, словно высасывается скоростью, и место его занимает страх. Страх за Фло, которую он крепко обнял за плечи. Он чувствовал, как она дрожит, и понял, что и она выходит из-под действия стимулятора. Их уже отделяло от лагеря миль пять, не меньше.

— Вы не можете каждую минуту неотлучно сидеть в проходной. Есть моменты, когда вам приходится повернуться спиной, иногда отойти от ворот, когда вы…

– Вопрос в том, хватит ли их у вас.

Они не разговаривали, да и трудно было услышать друг друга в яростном реве плотного раскаленного воздуха. Он еще крепче обнял ее за плечи, стараясь унять их дрожь. И чем крепче он сжимал ее, тем меньше становился и его страх.

– Хватит.

Он посмотрел на спину доктора Цукки. Идиотский светло-зеленый халат шевелился, как живой. Казалось, что под ним ползают змеи. Это от встречного тока воздуха, подумал Дэн и впервые за долгое время почувствовал острую и горькую любовь, не синтетическую любовь электронного робота, а терпкую, сложную любовь человека. Что станет с доктором Цукки, что станет с ними? Ветер сдувал вопросы, как мыльные пузыри, и они лопались с легким шорохом, чтобы тут же возникнуть вновь.

– Вы же не спросили про цену.

— Послушайте, — перебил он меня, — вы рассуждаете точно так же, как и полицейские. Никто не может забраться на борт ни одной из яхт без того, чтобы этого не заметил охранник у ворот. Если ты иногда вдруг покинешь эту маленькую кабинку даже на тридцать секунд, то обязательно опускаешь шлагбаум и ставишь замок-сигнал, который начинает звенеть, едва кто-то попытается ступить на платформу у ворот. Члены клуба категорически настаивают на том, чтобы никто, кроме них самих, не имел возможности попадать на территорию. Если случаются бракоразводные процессы, у нас от этого тоже возникают неприятности.

Дэн, не выпуская руки Фло, нагнулся вперед и прокричал в ухо доктору:

– Я и не думала это делать. Я вам сделаю предложение, от которого вы не сможете отказаться.

– Хотите, я сяду за руль? Мы потеряем всего несколько секунд.

– Ну, вы прямо как крутой мафиози разговариваете.

Цукки отрицательно качнул головой и напряженно улыбнулся.

– Ага.

Это было несколько лет назад. Жена одного из членов клуба решила собрать против своего мужа улики. Полицейские просочились на территорию клуба и попали на яхту, где в это время находился хозяин с любовницей. Был ужасный скандал. С тех пор, по настоянию членов клуба, так изменились правила в сторону их ужесточения, что никто, кроме них самих, не может пройти сюда — никто и никогда.

Он не хотел отдавать руль. Теперь было уже поздно уступать руль.

– По правде говоря, я ее продавать не хочу.

– Ясное дело, но, наверное, деньги любите не меньше, чем другие, так что все будет в порядке.

Цена одного деления

— Разве это всегда удобно, если вас вдруг не окажется на месте?

Она повернулась и почувствовала, как лезвие ножа вонзилось ей в бедро.

Лестнице не было конца. Целых двадцать ступенек. Дверь. У двери сержант с автоматом на шее. Отвечать на приветствие нет времени. Открывать дверь за ручку – тоже. Толкнуть ее ударом ладони. В комнате главного пульта тихо и прохладно. Мягко жужжит кондиционер. Ровно светятся зеленые огоньки индикаторов. Из-за стола вскакивает лейтенант Хьюлеп. Конечно, сегодня его дежурство.

«Черт побери, мне не страшно», – подумала она.

— Я всегда на своем месте. Это моя обязанность — все время находиться в проходной. Не думаю, чтобы кто-нибудь когда-нибудь из членов яхт-клуба ждал меня больше, чем две минуты. Я всегда на месте. Мне за это платят.

– Лейтенант, – кричит Уэбб, – немедленно выключите главный передатчик!

– И это ваше предложение, – откашлялся он, – в чем же оно состоит?

«Идиот, – проносится у него в голове, – почему он так медленно шевелится!»

– Вам это, конечно, хочется знать. Так вот: я сначала проедусь на ней, потом проверю внутренности и ходовую часть, причем мне хочется проделать это при свете дня. И, разумеется, не будем забывать про проверку в Союзе автомобилистов.

Я протянул ему двадцать долларов:

– Не могу, сэр, – отвечает лейтенант. На лице его воловье упрямство, сквозь которое проглядывает самодовольная хитрость. Детские штучки – эти проверки. Он хорошо знает инструкции.

– Так вам нужна «Манта» или нет?

– Выключите передатчик! – шипит Уэбб. – Я вам приказываю!

– Кажется, вы говорили, что не хотите продавать?

— Буду вас ждать в шесть вечера, Дэнби. Просто подойдите к моей машине.

– Не могу, сэр, – спокойно говорит лейтенант. – Выключение главного передатчика производится только по личному приказу начальника базы полковника Далби, сэр.

В салоне становилось жарко и влажно, окна запотели. Он включил вентилятор. Эва повернулась к окну и в последний раз посмотрела на город. На новом строящемся железнодорожном мосту виднелось пламя сварки. На дороге становилось все меньше машин, фонари по обочинам поредели. На перекрестке он взял влево и продолжал ехать на юг. Здесь, наверху, река выглядела спокойнее, хотя течение оставалось достаточно сильным. Через несколько минут, проведенных в молчании, он неожиданно повернул направо. По левую руку остался аэропорт; теперь Эйнарссон медленно ехал по ухабистой дороге, миновал маленькую рощицу и остановился на открытом месте прямо на берегу реки. Эве это не понравилось. Здесь было слишком безлюдно. Мотор по‑прежнему работал, он урчал надежно и негромко, никаких сомнений: машина в прекрасном состоянии.

Он со всех сторон осмотрел двадцатку, будто опасался, что она может быть фальшивой, и быстро скрылся за дверью ресторанчика, не сказав больше ни слова.

– Он не может сейчас отдать приказ, он болен.

– Отличное место для рыбалки, – сказал он и нажал на тормоз.

И тут я неожиданно увидел своего брокера.

– Не знаю, сэр. – Лейтенант позволяет себе чуть-чуть улыбнуться глазами. Майор Уэбб, конечно, строевик, и нужно играть в игру всерьез, но чуть-чуть улыбнуться можно.

– Девяносто две тысячи, – быстро проговорила она, – верно? Надеюсь, вы со спидометром не мухлевали?

— Ну, как? Ты покупаешь акции рудников? — спросил я.

– Послушайте, Хьюлеп, это экстраординарный случай. Не заставляйте меня принимать крайние меры. Я, майор Уэбб, заместитель начальника базы, приказываю вам выключить главный передатчик.

– Да нет, черт побери! Какая же вы подозрительная!

– Мне просто показалось, что мало. Это же типично мужская машина, а мужчины ездят много. Моя «Аскона» восемьдесят второго года, а пробег сто шестьдесят.

— Я покупаю… дешево… Лэм, но я бы хотел, чтобы ты этого не делал.

– Нет, сэр, – отвечает лейтенант, и улыбка в уголках глаз становится более явственна. – Не имею права. Выключение главного передатчика базы производится только по личному приказу начальника базы полковника Далби. «Черт возьми, – думает при этом лейтенант, – долго он еще будет приставать ко мне?»

– Ну, тогда вам явно нужна новая машина. Ну что, посмотрим движок?

— Почему?

– Не видно же ничего!

— Во-первых, мне не нравится, что они распространяются по почте. Во-вторых, шахта теряет деньги на каждом вагоне руды. В-третьих, они в долгу у банка. Ну, а в-четвертых, мне вообще не нравится, что за всем этим стоял этот парень, Бишоп. Если бы ты, Лэм, хотел найти самое худшее вложение денег на земле, то не отыскал бы более подходящего объекта. Ей-богу!

Майор чувствует, как в нем поднимается слепая ярость. Он делает два шага вперед и отталкивает лейтенанта. Лейтенант мягко отводит его руку и чуть сгибается в поясе. Напряженно смотрит на майора. Улыбка медленно уходит из его глаз. Майор смотрит на лейтенанта. Секунды уходят одна за другой. Там, за стеной, кривляются в эйфории полковник Далби, генерал Труппер, генерал Маккормак, Фортас и остальные заводные идиоты. Нет, не все. Двое сейчас мчатся на «джипе» вместе с Цукки. Майор тяжело дышит. Секунды идут. И здесь судьба подставляет ему ножку в виде розового молодого кретина. Бешенство туго взводит мышцы. До переключателя три фута. Один шаг. В голове Уэбба что-то щелкает, он бросается вперед, и в ту же секунду сильный удар кидает его на пол. Перед ним ноги. Армейские ботинки на толстой подошве. Майор протягивает руки и изо всех сил дергает за ноги. На спину ему обрушиваются двести фунтов молодых тяжелых мускулов.

– Не страшно, у меня фонарь.

– Паршивый щенок! – хрипит майор.

Он заглушил мотор и вылез из машины. Эва собралась с силами и открыла дверцу – мощный порыв ветра чуть не вырвал ее из рук.

Я усмехнулся.

Он упирается руками в пол, напрягает спину. Нет, не так. Он коротко взмахивает локтем и резко отводит его назад.

– Чертова погода!

— Это все, что я хотел сказать тебе, Лэм.

– У-у! – взвизгивает лейтенант, переворачивает майора на спину и бьет его кулаком в лицо.

– Просто осень. – Он поднял капот и зафиксировал крышку. – Сегодня вымыл мотор, честно скажу. А то бы вы ничего не увидели.

— Смотри не поднимай на них цену, — предупредил я.

Мир взрывается яркой, с сияющими прожилками чернотой. Сквозь черноту виден лоб. На лбу лейтенанта ручейки пота. «Надо только потянуть колени, – почему-то лениво думает майор и осторожно напрягает ноги. – Так. Ну давай». Он неожиданно бьет лейтенанта ногой в пах. Тот кричит. Уэбб вскакивает. Пот и что-то липкое заливает лицо. Он протягивает руку и, почти ничего не видя, нащупывает главный переключатель. Спиной он чувствует, что лейтенант встает на ноги. Раз, щелчок. Переключатель повернулся. Лейтенант, словно снаряд, бросается на него, но майор отклоняется в сторону, и он врезается головой в массивный металлический стол пульта. Медленно сползает на пол. Майор бросается к двери. «Молод еще, паршивец эдакий», – думает он и кубарем скатывается по лестнице.

Эва встала рядом с ним и заглянула вниз. Все сияло.

– Дежурный! – кричит он в темноту.

– Господи! Сияет – просто как фамильное серебро.

— Черт, Дональд, ты же не сможешь вложить достаточно денег, чтобы поднять в цене эти акции, даже если будешь пользоваться ковшом экскаватора для их сгребания в кучу.