— Я пойду пописаю и проверю мой автоответчик. — Она вытащила из сумочки телефон. — Одновременно.

Он наблюдал, как его дочь идет по ресторану. Женщина, жена, возможно, будущая мать, но уже больше не сестра. Он любил ее до боли, и тем больше, чем яснее осознавал свою потерю, потерю сына, его Бена, его мальчика, его чудесного мальчика Бена. Вот он спит в своей коляске и пускает пузыри, жадно сосет распухшие от молока груди Элли, или стоит в детской кроватке, как часовой на посту, с подгузником, наполненным дерьмом, пятьдесят девять фунтов энтузиазма в шестилетнем возрасте, с подбитым качелями глазом в семь лет, сидит в ванной и теребит свой член, словно пытается запустить мотор газонокосилки, прикуривает от кухонной плиты в десять, помогает Чарли красить ванну в двенадцать, скверно играет на тромбоне многие годы, демонстрирует Чарли, как он может сделать семьсот отжиманий, пробегает одну милю за четыре минуты двадцать восемь секунд долговязым шестнадцатилеткой, следующим летом уже работает на лесоповале в Монтане, слегка повредив себе голень бензопилой, арестован за драку в баре там же — тогда он написал им замечательное письмо, объясняющее обстоятельства его ареста, своего рода аргумент против политики Рональда Рейгана, — а затем поступил в Браун, признавшись потом Чарли, что провел большую часть первого семестра занимаясь сексом с обольстительной дочерью мексиканского дипломата и читая поэзию майя в переводах. И вот его Бен, его единственный мальчик, его плоть и кровь, его мечта, просыпается однажды с темными синяками на ногах, а кожа его так опухла, что почти трескается, под глазами пунцовые мешки. Он едва мог дышать. У него что-то с кровью, сказал один врач; лейкемия, сказал второй; медицина здесь бессильна, сказал последний, и, увы, это было правдой. И несмотря на прежний запас жизненных сил, Бен долго не продержался; его выбросило из этого мира и перенесло в какое-то другое место, каким бы оно ни было, и все это случилось пятнадцать лет назад, а кажется, это было вчера, и ни один из них, ни Элли, ни Джулия, ни Чарли, уже не были прежними.



Войдя в здание, он кивнул охраннику и пошел в сторону лифтов. «Текнетрикс» располагался на трех этажах здания на Парк-авеню. Каждый этаж был арендован на следующие четыре года за триста тысяч долларов в год. Двести служащих, занимающихся продажами и учетом, а также технический персонал осуществляли руководство над одиннадцатью тысячами других работников компании, почти все заводские рабочие, трудившиеся на Филиппинах, в Таиланде, Малайзии и Тайване за пятьдесят долларов в неделю. Офисы руководства находились на самом верхнем этаже. Там работало всего восемь человек и их помощники. Эдакое крошечное царство технократов, которым Чарли управлял как летной эскадрой. Больше людей не требовалось. Чарли все держал под контролем, но при этом предоставлял вице-президенту широкое поле деятельности. Он следил, чтобы все были настолько заняты, чтобы не оставалось времени на дрязги. По сравнению с другими компаниями «Текнетрикс» была небольшой и имела слишком краткую историю, чтобы чувствовать себя в безопасности, не слишком еще богатой, так что они не могли даже позволить себе поменять ковровое покрытие в коридоре.

Когда он вошел, Карен подняла глаза.

— Билл Макгеллен звонил.

Чарли взглянул на часы.

— Биржа только что закрылась.

— Да.

— Как же скверно все может обстоять, если биржа уже закрыта?

— Полагаю, он сам тебе об этом расскажет.

— Хорошо. Посылка из Китая прибыла?

— Еще нет.

— Большая ваза для моей жены.

Карен вежливо улыбнулась, но глаза ее говорили: «Позвони Макгеллену». Что он и сделает. Но вначале он набрал номер прямого телефона Марвина Ноффа, одного из советников по инвестициям, выпускавшего ежедневные сводки. Он усилил позиции «Текнетрикс» на рынке несколько месяцев назад, чему отчасти способствовало объявление о том, что в Шанхае строится новый завод. Чарли прослушал болтовню автоответчика, а затем набрал комбинацию биржевых символов своей компании. Тек-нет-рикс, прозвучал компьютерный голос. В соответствии — с нашей моделью — технологического роста — мы понизили статус «Текнетрикс» до неопределенной — позиции. Это изменение статуса произошло — последовало сегодняшнее число и время, три минуты после закрытия биржи. Адепты Ноффа, а их тысячи и тысячи, этих леммингов, из которых состояла биржа, с фанатичной истовостью проверяли его веб-сайт и автоответчик ежедневно. И теперь значительная их часть начнет распродавать акции компании Чарли. Макгеллен, эксперт по Нью-йоркской бирже, который курировал «Текнетрикс», выгадывал кое-какой доход на каждой покупке, и он был не из тех, кто легко поддается панике. Обычно у него было достаточно заказов на покупку, чтобы компенсировать волну заказов на продажу. Но не сейчас.

— Мистер Равич, добрый день, сэр, — сказал Макгеллен. — У меня тут около четырехсот заказов на продажу к утреннему открытию биржи.

— Насколько крупных?

— В основном мелкие, крупных всего несколько. Но если их сложить, то получается больше, чем у меня есть.

— Предоставь мне данные.

— У меня свежие заказы на продажу трехсот тысяч акций по цене на сегодняшнее закрытие — от тридцати четырех вплоть до двадцати семи. Что же касается крупных заказов на покупку, то у меня есть один старый — девять тысяч акций по двадцать шесть.

Чарли вздохнул. Компанию часто критиковали за то, что она выставляла недостаточно акций для продажи на свободном рынке, всего шестнадцать миллионов, что вело к незначительному объему купленных и проданных акций и вызывало чрезмерную уязвимость ее биржевых позиций.

— Какие у тебя предчувствия? — спросил он.

— Как только завтра в игру вступят крупные игроки, следует ожидать серьезной утери наших позиций, может быть, даже на двадцать пунктов. Рынок ведет себя очень неуверенно. Наши акции наверняка получат пинка.

— Какая цена будет на момент открытия биржи?

— Трудно сказать. Возможно, понизится на четыре пункта.

Чарли выглянул в окно и увидел, как, поднятый воздушным потоком, мимо пролетел клочок бумаги. Его акции двигались в обратном направлении. «Текнетрикс» придется отстаивать свою цену, — вещь малоприятная, — скупая свои акции на открытых торгах. До тех пор, пока у компании есть одобренный Советом директоров план по скупке акций, доведенный до всеобщего сведения, это будет законно. Он позвонил брокеру компании и велел ему отстаивать цену двадцать девять долларов за акцию.

— Это что, Нофф с вами шутки шутит?

— Да, — ответил Чарли. — Если хочешь, можешь позвонить аналитикам на верхний этаж и сказать, что наши акции завтра подешевеют, я не против.

Он тратил несколько миллионов, чтобы избежать потери сорока или пятидесяти миллионов в рыночной цене. В другое время он бы позволил цене упасть, но он не хотел, чтобы мистер Мин обнаружил внезапное падение стоимости «Текнетрикс» и начал сомневаться в целесообразности пятидесятидвухмиллионного займа. Нервные они ребята, эти китайские банкиры, слишком много жуют женьшеневого корня. Более низкая цена на акции также позволит конкурентам гораздо легче осуществить агрессивную скупку. Ему было хорошо известно, что «Манила телеком» втихую скупала акции «Текнетрикс». И все это из-за Ноффа, этого кретина, этого самозваного гуру финансовых бюллетеней, этого верхогляда, у которого нет ни поставщиков, ни заводов по всему третьему миру. Все, с чем он имеет дело, это выборка почтовых индексов для засылки промывающих мозги писем и всасывание новых биржевых паразитов в свою паразитическую структуру.

Марта Вейнрайт — седая, надежная, перешагнувшая за восьмой размер на шестьдесят фунтов и, возможно, лесбиянка, как он подозревал, — прибыла в офис, дымя сигаретой, и когда он поднял взгляд от своих бумаг, на лице ее он увидел злость. Рот был сжат, глаза смотрели обвиняюще. Он закрыл дверь.

— Марта, дай я только доберусь до своего стула, и тогда ты можешь начинать…

— Не вижу никаких причин для этого, Чарли.

— Это меня не удивляет. Объявление уже поместили?

— Да, объявление уже дали, — ответила она, сверкая глазами. — Чарли, ведь повсюду так много бездомных детей, так много брошенных детей. Почему бы не выбрать одного из них?

Чарли выдохнул.

— Резонный вопрос.

Появилась Карен с пепельницей и, увидев лицо Марты, поспешила выйти.

— Это всего лишь твое тщеславие, Чарли? — спросила она, взяв пепельницу. — Мне все это кажется тщеславием. Мужским тщеславием, должна я добавить.

Она, конечно, желала ему добра и хотела выложить все свои аргументы, чтобы он лучше понял самого себя.

— Послушай, моя дочь бесплодна.

Она раздраженно покачала головой, выдувая на него дым.

— Твоя дочь может взять приемного ребенка.

— Я знаю.

— Тебе этого мало? Ты не будешь испытывать к ребенку теплых чувств?

— Конечно же буду, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы жизнь его была как можно лучше.

— Ты хочешь большего?

— Да.

— Собственное потомство?

— Да, Марта.

Она встала. Он слышал ее дыхание с присвистом.

— Все в твоих намерениях тщеславие, страх и слабость. Никакой любви. Женщина нашла бы другой выход из ситуации.

— Ты уверена?

— Абсолютно.

— Думаю, что подобная ситуация вообще не для женщины. В пятьдесят восемь лет она уже не может иметь детей. Понимаешь, я могу размножаться, Марта. А ты не можешь.

— То, что ты говоришь, безнравственно.

— Безнравственно рождение человека? Желание создать для его матери необходимые условия, чтобы вырастить малыша?

— Правильнее потратить деньги на тех, кто уже родился.

— Ты адвокат по недвижимости, Марта. Ты помогаешь людям распорядиться своим богатством. И ты говоришь, что я совершаю ошибку, делая вложения в новую жизнь?

— Я говорю как твой советник, поскольку нахожу эту идею безрассудной.

— На каком основании?

— На эмоциональном, — она затушила сигарету. — Будет плохо для всех, Чарли. Черт побери!

Для матери, для ребенка и, возможно, для Элли и твоей дочери, если они когда-нибудь узнают.

— Мать сможет найти хорошего мужа. Я буду оплачивать все расходы на ребенка. Ребенок сможет…

— Ребенок будет скучать по тебе всю жизнь! — прервала Марта, покраснев. — Ребенок захочет узнать, кто ты такой! Когда ему исполнится четыре, он захочет…

Надо ее успокоить, подумал Чарли. Притвориться, что почти с ней согласен. Он пару раз усердно кивнул, будто взвешивал ее соображения.

— Если я все же решусь, — спросил он тихо, — займешься ли ты этим? Я имею в виду: поможешь ли ты мне оформить условия договора и побеседовать с женщинами?

Она быстро подошла к его столу и взглянула на разложенные там бумаги.

— Да, Чарли. Да, черт возьми. Я это для тебя сделаю.

— Хорошо.

Она посмотрела на него.

— При одном условии.

— Каком?

— Ты скажешь Элли.

А вот этого как раз он делать не собирался.

— О, — произнес он, — можешь быть уверена.



В семь он вылез из такси, по старой пилотской привычке кинул оценивающий взгляд на небо — но единственным парящим там объектом была безумная улыбка Келли-швейцара, готового замучить Чарли своими услугами. Каждый день Келли улыбался, будто проснулся только для того, чтобы улыбнуться единственному существу на свете, которому стоило подарить улыбку, — Чарльзу Равичу, его большущему другу, а вовсе не человеку, который вручает ему триста баксов каждое Рождество, как это было заведено в их доме. Обычай никто не нарушал, себе дороже — снизилось бы качество обслуживания жильцов, обслуживающий персонал затаил бы обиду. Чарли всегда платил, вкладывая деньги в голубой хрустящий конверт «Текнетрикс».

Келли, улыбаясь во весь рот, широко распахнул обитую медью дверь многоквартирного дома. Чарли еле кивнул ему, проковылял в вестибюль и вскоре оказался перед Лайонелом, ночным лифтером лет семидесяти, который не растрачивал энергию на приветствия или демонстрацию манер, а концентрировал свои истощенные духовные силы на медной рукоятке, с помощью которой он с безупречной точностью поднимал, опускал и тормозил лифт. Эта рукоятка напоминала дроссель на старом тренировочном самолете «Т-37», на котором Чарли первый раз летал в 1962 году. Двигаясь вверх, Лайонел всегда сообщал лифту максимальное ускорение, чтобы тот набрал достаточную скорость, и в нужный момент брал рукоятку на себя, так что лифт добирался до нужного этажа уже по инерции. Все это Лайонел проделывал, не изменяя выражения лица, на котором была написана абсолютная сосредоточенность, казалось, что он при этом даже не дышал. После он спускался в клети лифта один. Когда Чарли его благодарил, он не выказывал никакой реакции. Только морщил складки кожи на лбу. Казалось, что точно так же он отреагировал бы на разбросанные перед ним алмазы по полу или молодую женщину с задранным платьем. Словом, Лайонел был как бы умерщвлен своей службой. И вот парадокс — его бесчувственность передавалась Чарли. Каждый раз, когда Лайонел открывал свою клеть, эмоции Чарли каким-то образом притуплялись. Он и сам хотел бы заставить лифт двигаться вверх, с нежностью прислушиваясь к его механическим вибрациям, и даже, может, остановить кабину чуть ниже уровня, а потом подать вверх и чуть вниз, чтобы идеально зафиксировать ее положение. Но у него никогда не было такой возможности и никогда не будет.

Как ни странно, Элли дома не было. Где она могла быть в этот час? Старая смешная курица, его жена. Джулия права. Она стала бояться всего на свете, гораздо больше, чем в прошлом. Он совершенно не знает, чем она теперь живет. С сексом у них было все в порядке. Конечно, не так, как раньше. Все знакомо, как старый башмак. Просто краткое соитие. Привычка и полузабытые воспоминания. Иногда его член работал нормально, иногда нет: чувствовал себя слишком усталым или слишком уж болела спина (иногда он посещал сеансы лечебной физкультуры и физиотерапии). К тому же ему нельзя было прибегать к виагре, поскольку он принимал таблетки от давления. Словом, прогнил насквозь. Элли всегда проявляла терпение. И он любил ее. Правда, это не мешало ему не все доверять Элли. Скажем, она не знала (и никогда не узнает) про те восемь миллионов! Восемь миллионов долларов были его большим секретом — большим, чем любовница, но меньшим, чем серьезная болезнь. Ему нужна была тайна, каждому нужна тайна. Он бродил по квартире, не включая света, комнату наполняли блики и мерцание городских огней. Взгляни на это, гласила записка Элли на столе в гостиной. Брошюра о поселке для пенсионеров в Нью-Джерси. Брошюра отдавала глянцевой роскошью порнографических изданий. Счастливые пожилые парочки гордо стояли напротив своих «традиционных особняков», дорогих, безвкусных, однообразных коробок, обитых виниловыми панелями и лупящихся окнами непомерных размеров. Вот они в небрежных позах возлежат вокруг бассейна олимпийского размера. А вот катят по сочной зелени всех шестнадцати площадок для гольфа. МЫ ВАС ИЗБАЛУЕМ. МЫ ОКРУЖИМ ВАС ЗАБОТОЙ. ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ ДОМОЙ В ВИСТА-ДЕЛЬ-МАР. Вот уж действительно, здесь тебя забалуют, а потом прямиком в могилу: «Мы хотим обеспечить вас всеми возможными удобствами. Вас ожидает беззаботная жизнь в наших кондоминиумах. Четырехзвездочный ресторан, поле для гольфа, где не стыдно проводить чемпионаты, и обслуживающий персонал, состоящий из профессионалов по уходу за пожилыми людьми, который круглосуточно в вашем распоряжении».

Он несколько раз пролистал брошюру, заинтригованный. Чтобы вступить в это братство, нужно было потратить серьезные деньги — четверть миллиона первичный взнос, плюс ежегодные взносы за членство в клубе, плюс плата за пользование бассейном, и прочее, тому подобное. Большой поселок, каждый дом стоит побольше миллиона. Все продумано. Групповые поездки в Москву, теннисные уроки, собачьи площадки, электрики по вызову, водопроводчик, уход за садом и газоном, компьютерные классы, стеклодувная мастерская, бальные танцы. А не запрятали ли они где-нибудь стыдливо небольшой морг? Целая страница была посвящена описанию «обеспечения безопасности» — своего рода подмигивающее обещание того, что машины, наполненные молодыми развеселыми чернокожими из Ньюарка и Джерси-сити, совершающими увеселительные автомобильные прогулки, никогда и нипочем здесь не появятся. Ну а если это случится? Вероятность ничтожна, но защитники Виста-дель-Мар, как утверждалось в тексте, являются «опытными профессионалами по обеспечению безопасности». Далее дается кодовое название копов на пенсии, водящих дружбу с местной полицией и, таким образом, способных безнаказанно измордовать любого незваного гостя. Очень безопасное место. Настолько безопасное, что туда можно отправиться, чтобы умереть.

Он услышал, как Элли вставляет ключ в замок, потом раздался звук шлепающихся на кухонную стойку свертков. Он опять вернулся к брошюре. Что-то во всем этом было не так. Женщины выглядели слишком уж стройными в цельных купальниках; он не заметил ни паутины варикозных вен, ни целлюлитной апельсиновой корки, обезображивающей бедра, ни выпирающих вторых грудей под мышками; мужчины смотрелись бойкими живчиками со стройными талиями, неправдоподобно густой шевелюрой седых волос (словно у турок), никаких кожных складок, свисающих с колен. Никаких там впалых щек, отвисших ушей, никаких полусогнутых ног и согбенных спин, — ничего подобного! Это были модели, самодовольные сорокалетние мужчины и женщины, разряженные в эксцентричные кардиганы и шорты по колено, с тронутыми сединой волосами. А впрочем, ну их всех к чертовой матери.

— Это отвратительно, Элли, — отозвался он, — мне все в твоей затее противно. — Он схватил брошюру и пошел в гостиную.

Элли вносила серебряный поднос с сыром и крекерами.

— Я знаю, но давай все же подумаем.

Перед ним стояла его жена, привлекательная пятидесятисемилетняя женщина со все еще ладными бедрами, аппетитной грудью, ясными глазами и изящными лодыжками, которая хочет упечь их в какой-то безнадежный бункер.

— А я не желаю про это думать, — сказал он после длинной паузы.

Она аккуратно поставила поднос.

— Нам нужно составить план.

— Что и для чего мы должны планировать?

Элли провела по своему голубому свитеру ладонями.

— То время, когда мы переедем из города.

Она скрылась в кухне и вернулась со стаканом молока и его пилюлями — от давления, холестерина, осенней аллергии, заменителем тестостерона и витаминами.

Он покорно проглотил пилюли и взмахнул брошюрой.

— Ты заметила, что у них там собственный морг?

— Я этого не заметила.

— Уверяю тебя, он там есть. Разве не привлекательно смотрится забальзамированное тело на складном стуле напротив поля для гольфа? Нет?

— Оставь эти дурацкие шутки.

Он присел.

— Кроме того, там имеется волшебный источник, полный зубных протезов и слуховых аппаратов.

— Что-то ты слишком разошелся.

Она прошла на кухню.

— Почему бы нам вместо этого не переехать в Гонконг? Я буду целыми днями глазеть на корабли. Запихивать в рот таблетки палочками для еды.

Элли вернулась со столовым серебром.

— Лучше переехать в Гонконг?

— Да уж лучше туда, чем в Виста-дель-Муэрте.

— Виста-дель-Мар. — Она положила на стол его нож и вилку зубцами вверх.

— Там океаном даже не пахнет! — воскликнул Чарли.

Элли проигнорировала его замечание.

— Там есть все, что нам когда-нибудь может понадобиться, — сказала она.

— Ради бога, Элли, у тебя есть все, что тебе нужно. Прямо здесь. Швейцар, гинеколог, химчистка, плаксивые подруги, с которыми ты обсуждаешь их потрясающие трагедии.

Элли потерла пальцем стол.

— О Чарли, город уже не тот, что был раньше, — произнесла она тихо. — Все разваливается на части.

— Город разваливается на части уже двести лет.

Она посмотрела на него.

— Знаю, но никогда еще старость так близко не подступала. Мы почти старики, Чарли.

— Кто почти старик?

— Никто, Чарли, — огрызнулась она. — Барбара Холмс говорит, что у ее мужа внезапно начался рассеянный склероз в прошлом месяце. Заснул — и проснулся с ним! А Салли Ахинклосс с верхнего этажа в инвалидном кресле — и относится к этому просто героически, а недавно я узнала, что рак простаты у Билла дал метастазы.

— Да, — выдохнул Чарли, — старина Билл делает инъекции в член, чтобы вызвать эрекцию. Вот что я называю героизмом, если хочешь знать мое мнение.

— Перестань! — воскликнула Элли. — Ты не хочешь серьезно все обсудить.

— Нет.

Она бросила взгляд на стол, вспомнила о чем-то и вернулась в кухню. Он проглядел почту.

— А вот китайцы работают, пока копыта не отбросят, это тебе известно?

— Правда, я тебя совсем не понимаю, — отозвалась она.

— Очень даже понимаешь. Просто у нас разногласия.

— Ну и при чем тут китайцы? — спросила она в неподдельном раздражении. — Ты просто одержим китайцами.

А почему бы и нет? Китайцы пытались скопировать американский истребитель «F-18», нелегально приобретая устаревшие модели и запасные части в попытке освоить его производство. Они украли американскую ядерную технологию, так что запросто смогут подорвать Тайвань после того, как его купят. Они построили самые высокие в мире здания. Они поняли капитализм лучше, чем американцы, потому что для них он был в новинку, и полюбили его как новую игрушку.

— Я сказала, что ты одержим Китаем.

Он надкусил крекер.

— Я тебя слышу, Элли. И слух у меня еще достаточно острый.

— Ты думаешь, что китайцы знают что-то, чего мы не знаем?

— Да.

Она вернулась с его выпивкой.

— Что?

— Они знают, какое время на дворе.

— Дорогой, — она посмотрела на него умоляюще, — может, это и так, но меня больше тревожит, где мы будем жить в течение следующих десяти лет.

Конечно. Он взял ее руку и поднес к губам.

— Да перестань ты обо мне беспокоиться, — сказал он. — Знаешь, я видел, как человек умер в Гонконге от сердечного приступа. Я пытался ему помочь, но было уже поздно. Давненько не видел, как кто-то умирает…

Только в снах, которые время от времени к нему возвращались, — деревенские жители, и буйвол, дымящиеся обломки грузовиков, взлетающие на пятьдесят футов в воздух, — древняя и уже почти забытая история.

— Может быть, нам следует вернуться к разговору после обеда?

Он отхлебнул из бокала. Что-то не то.

— А о чем тут, собственно, говорить? — поддразнил он ее. — Что я согласен? Что я разделяю твое мнение?

— Ну, на это я вовсе не надеюсь.

Сдаваться она не собиралась. Он протянул к ней руку.

— Поди-ка сюда.

Она настороженно улыбнулась.

— Ну нет.

— Да будет тебе, ведь я твой старый дружок. Ты разве забыла?

— Я тебя насквозь вижу.

Однако подошла поближе к его стулу. Он притянул ее к себе.

— Тебе бы выйти замуж за какого-нибудь добряка.

Она с отвращением покачала головой.

— Не нужен мне никакой добряк и никогда не был нужен.

Он прижал ее к себе и обнял. Ее зад, дряблый и жирный, по-прежнему ему нравился.

— Доброта — качество долговременное. Ты можешь думать, что тебе не нужен добрый мужчина, но минует тридцать лет, прожитых с нехорошим человеком, и ты начинаешь понимать, что добрый и покладистый устроил бы тебя гораздо больше. А все остальные качества сходят на нет. — Он яростно потрепал ее по заду. — Но доброта? Нет, доброта непреходяща.

— Ну будет тебе.

И тут же позволила ему себя поцеловать.

— Вот в чем твоя ошибка, — прошептал он в ее маленькое розовое ухо, — ты вышла замуж за дрянного человека. Ошибка, которую совершают многие женщины, даже умные. Очень им нравятся всякие подонки.

— Ну, уж ты-то не из таких.

На лице ее было счастливое выражение. Глаза закрыты. Он положил ладонь между ее ног.

— Можно считать, что я в игре?

Она открыла глаза.

— А тебе хочется поиграть?

— К этому я всегда готов.

Она поразмышляла секунду.

— Хорошо.

— Сейчас?

— После обеда.



Через два часа Элли лежала под одеялом.

— Балкон или партер? — спросил он.

— Оставайся сверху.

Она притянула его за руки. Несмотря на эстрогенные пилюли, у нее все еще были проблемы со смазкой, она окунула пальцы в небольшую баночку вазелина, которую хранила на ночном столике, и умастила себя и его.

— У меня руки холодные, — сказала она.

— Это ничего.

Он не эякулировал уже две недели.

— Давай начинай, — сказала она.

Он вжался в нее, и она начала мягко стимулировать себя пальцами, губы приоткрыты, веки трепещут. Он считал толчки. Обычно где-то на сорок пятом Элли достигала первого оргазма, потом — на пятнадцатом или двадцатом и еще раз после десяти. Очень надежная у него жена, по крайней мере в постели. На двадцать третьем он приостановился. Двадцать три? Что означало двадцать три? Процент рыночной стоимости «Манила телеком»? Что-то вроде этого. Может быть, руководство «МТ» вело разговоры с Марвином Ноффом, поливая грязью «Текнетрикс», в попытках…

— Не останавливайся, — выдохнула Элли, — еще рано.

Он продолжил, кровь стучала у него в ушах. На сорок четвертом Элли подняла подбородок, вскрикнула и забарабанила ладонью по его груди.

— Продолжай, — прошептал он, — дрова разгорелись.

Элли вздохнула и снова принялась за дело. Она нежно вскрикнула и потянулась к нему.

— Сейчас, — скомандовала она. Но, вжавшись в нее, он почувствовал, как эрекция ослабевает.

— Хочешь, чтобы я подняла ноги? — спросила Элли в темноте.

— Давай попробуй.

Она подняла колени, придерживая их руками, прием, к которому она начала прибегать, перешагнув свое сорокалетие. И он попробовал опять, но ничего не выходило. Она почувствовала.

— Хочешь, я тебе помогу?

Он выдохнул. Похоже, затея будет бесполезной.

— Я выдохся, — сказал он, откатываясь от нее. Она потрепала его по спине.

— Всего лишь смена часовых поясов.

— Может быть.

Интересно, как скоро он начнет получать ответы на свое объявление.

— Ты думаешь о «Маниле телеком»?

— Мне нужно наладить производство на заводе.

— Ты справишься.

— Наш график допускает некоторые задержки, но не слишком длительные.

Она держала его член в руке, потирая его большим пальцем, на манер шанхайских менял, ласкающих пачки долларовых купюр. Восемь миллионов вместо эрекции. Логично, подумал он.

— Дорогой?

Своей обязательностью Элли наводила на него тоску, и он переложил ее руку себе на грудь.

Они лежали в темноте до тех пор, пока он не услышал, что ее дыхание выровнялось. Он жил по китайскому времени, и спать ему совершенно не хотелось, ни капельки. Через несколько минут Чарли поднялся и отправился из спальни в кабинет. Он стоял у окна и смотрел, как такси скользят через Централ-парк. Он попросит Джейн перевести все доходы от биржевой сделки с «ИТ» на свой личный счет в «Сити-банке». Нет никакой нужды смешивать эту сумму с его другими инвестициями. Он может попросить Теда Фулмана, своего личного банкира, отделить половину этих денег для уплаты налогов. Не позволяй мне прикоснуться к этим деньгам, Тед. Денег достаточно, куча денег. После его смерти Элли сможет жить до ста сорока, если захочет. И все равно останутся еще миллионы благодаря акциям «Текнетрикс», которые вначале продавались за смешные два пятьдесят за штуку, а теперь, шестнадцать лет спустя, их цена достигла ста пятидесяти четырех долларов, даже без поправки на раздел акций. Джулия тоже была обеспечена — Марта Вейнрайт подготовила все необходимые документы согласно его распоряжениям. Впрочем, деньги сэра Генри погоды для Чарли не делали; он мог бы обратить их в наличные и раздать при желании на автовокзале в Порт-Ауторити, и жизнь его не изменилась бы; эта сумма могла пройти через его руки в цепи бесконечных трансакций. Сердечный приступ гонконгского миллионера превратится в распыленное на атомы состояние, в засаленные купюры, переходящие из рук в руки в Манхэттене, которые в будущем снова соберутся воедино.

Как странно быть таким богатым и как это приятно! Он никогда такого не ожидал. На стене рядом со старыми фотографиями Чарли, на одной из которых он стоит неестественно прямо рядом с министром обороны и самим Никсоном, возле орденов (Серебряной Звезды, Летного Креста и Пурпурного Сердца) висела в рамке майка ВВС, которая была на нем в момент освобождения из плена, — изорванная, сгнившая, пропитанная кровью. Это полковник на филиппинской военно-воздушной базе Кларк, куда Чарли переправили на самолете через десять часов после того, как его нашли, приказал привезти майку пилота из госпиталя и прикрепить с медной табличкой. На ней — даты захвата в плен и освобождения. С тех пор почти все в его жизни изменилось — Элли, Бен, «Текнетрикс», Китай, то, как мужчины и женщины производили на свет детей, — только майка по-прежнему оставалась серой тряпкой, заляпанной ржавыми пятнами.

После своего спасения он провалялся по госпиталям десять месяцев. Как для бывшего военнопленного для него всегда было место в ВВС, до тех пор, пока он этого хотел. Ему даже присвоили подполковника. О таких, как он, заботились по-настоящему. И вероятность того, что эта забота тебе понадобится, была очень высока. Чарли не мог толком ходить и сидеть, не мог даже приподнять детей и поиграть с ними, не мог смотреть телевизор — начиналась головная боль… Боль в шее, плечах, спине, руках, левой ладони, простреленной пулей, которая задела еще и яичко. Левая нога, оба колена, обе лодыжки… Он заразился всевозможными болезнями, находясь в плену, ему очень повезло, что от одного этого он не преставился, — глисты в кишечнике, грибок в анусе, инфекция в ушах. Усохшие суставы, потеря костной ткани, поврежденные нервы. Головокружение, паралич, онемение, ограниченная подвижность подколенных сухожилий левой ноги; повреждение икроножной мышцы, постоянная болевая чувствительность при сгибе стопы, сжатие фронтального теменного выступа, полная атрофия порванных капсулярных связок правого плеча и т. д.

После первых операций его подняли в воздух на «А-10», зеленом самолете-буйволе, просто чтобы он вновь вкусил ощущение полета. Но его позвоночник больше не мог выдерживать перегрузок. Он чувствовал себя слабым и неуверенным, более того — авантюристом. «Вытащите меня отсюда. Я сейчас разобью эту машину!» — кричал Чарли. Они пробовали три раза, один раз с болеутоляющими, что нарушало инструкцию. Не сработало. Ему трудно было даже забраться в пилотское кресло. Так что о полетах на реактивном истребителе предстояло забыть навсегда. Когда начальству становится это известно, тебя списывают. Ты уже не можешь тренировать других пилотов, хотя приобрел опыт на собственной шкуре. На вооружение поступали все новые самолеты — «F-14», «F-16», «F-18». Оснащенные сложнейшей навигационной электроникой. Визорной приборной панелью; более сложным тактическим оружием, усовершенствованный вариант которого был позже использован при разгроме армии Саддама в Кувейте, а еще позже в сражении с двумя сотнями сербских танков. В общем, к 1976 году стало ясно, что Чарли выбыл из игры.

Тогда они жили в Вирджинии, где он занимался бумажной работой в SAC в Ленгли. Бен и Джулия — почти подростки. Его зарплата — двадцать одна тысяча в год. Он ездил на старом «бьюике», который купил из-за мягкого хода, что было важно для его спины. Год выдался скверным по всем статьям. В тот год он не спал с женой, ни разу. Поврежденные нервы и спайки держали его спину в тисках. Невозможно было двигать бедрами, ноги все еще оставались слабыми. Элли пробовала сидя, но ему это не очень нравилось. Она перепробовала и другие позы, но казалось, что ею руководит чувство долга, и это раздражало.

Чарли был не единственным, в ком ВВС больше не нуждались. Талантливые, трудолюбивые и умные. Он познакомился с двумя из них, Мерлем Соколовым и Гарольдом Колем, оба вышли в отставку после Вьетнама подобно Чарли. Они вели беседы, мечтали, хлестали дешевое пиво и наконец пришли к заключению, что могут доверить друг другу свои судьбы. У каждого из них были дети и озабоченная жена. И каждый из них нуждался в удаче. Они решили использовать замаячившие тогда перемены: во-первых, в связи с массивными исследованиями и разработками в военно-промышленном комплексе и космических программах дело двигалось к развитию компьютеров и системы телекоммуникаций; во-вторых, предсказывались демографические сдвиги в Америке, что сулило увеличение потребительского рынка наиболее платежеспособного населения; в-третьих, американцы стали переезжать из городов в новые пригороды, следовательно, впереди приток инвестиций в телекоммуникационное оборудование. Задача была в том, чтобы вовремя оседлать волну и позволить ей вынести тебя вперед.

У каждого из них были разные таланты. Соколов, отличавшийся безупречным вкусом, был прирожденным торговцем со скромным первоначальным капиталом. Гарольд, угрюмый гений, разбирался в транзисторах и реле и изучал технологию производства микрочипов. Чарли от природы был наделен организаторскими и лидерскими способностями. Он заложил основы их корпоративной структуры и приступил к найму сотрудников. Провел переговоры по аренде офиса, заключил первые договоры с поставщиками и ездил в командировки на Дальний Восток, чтобы найти субподрядчиков.

Каждый из них искал себе помощника, похожего на него самого в молодости. Гарольд выбирал молодых нелюдимых технарей, которые ценили его за то, что он не интересовался их социальным положением. Соколов использовал одного ушлого торговца за другим, выжимая из них все соки и позволяя чрезмерные траты на угощение и развлечение клиентов. А Чарли? Чарли нанимал ломовых лошадей. Единственное, в чем они не соглашались, так это в выборе штаб-квартиры для своей компании. Чарли хотел остаться в Вирджинии, где издержки были бы поменьше, но Соколов настаивал на том, чтобы перебраться в Нью-Йорк и арендовать недорогой офис — для солидности. Дело в том, что у Соколова в Нью-Йорке была подружка, а они нуждались в нем больше, чем он в них. Он мог бы переехать в Нью-Йорк и продавать там все что угодно, — машины, рекламу, квартиры. Элли сказала Чарли, что нужно ехать. Они обосновались в убогих офисах на Нижней Пятой авеню и за пять лет не заработали ни гроша.

Инвесторы их компании, четыре кардиохирурга, ушедших на пенсию, но еще практикующих, хотели вывести из тени свои капиталы. Соколову и Чарли удалось уговорить их вложить дополнительные деньги, но это привело к тому, что процент акций компании, которыми совместно владела троица, упал до десяти. Тогда врачи выдвинули условием для дальнейших инвестиций подписание пятилетнего контракта. По их мнению, Чарли, работавший как вол, был необходим для роста компании. В отношении Соколова и Гарольда врачи не выдвинули никаких требований; они принудительно подняли статус Чарли: или он всем заправляет, или спектакль заканчивается. Соколов и Гарольд все понимали. Тот факт, что Чарли был выделен из всей троицы, компенсировался тем, что они начали делать какие-то деньги, а через год-два совсем немалые. Однако Гарольд покончил жизнь самоубийством. Чарли так никогда и не понял, почему он это сделал. Соколов предложил Чарли выкупить его долю. Он решил заняться бизнесом по продаже недвижимости, предвидя на этом рынке бум. Чарли, таким образом, увеличил собственную долю в компании до семи процентов. Хирурги, каждый из которых приближался к возрасту, когда подводятся жизненные итоги, хотели, чтобы компания выставила свои акции на публичные торги, тогда бы они превратили свою долю в наличные. Чарли не имел представления о том, как осуществлять ПАПП (предоставление акций для публичной продажи), но его старички наняли разбитного панка из конторы Голдмана Закса, который произвел аудит всех финансов компании.

— Ты уверен, что не ошибся? — спросил Чарли.

— Уверен, — паренек равнодушно пожал плечами. — Ваша компания стоит восемьдесят миллионов долларов.

Чтобы отметить приближающуюся удачу, Чарли поселил своего отца в «Пьер-отеле» и пригласил его на обед. Теперь он мог послать Джулию учиться на юридический факультет дорогого университета, купить Элли престижную квартиру, записаться в гольф-клуб. Но его старый отец не слушал, ибо для него уже пришло время подведения итогов. Он уже толком не мог держать ложку и расплескивал суп. Его уши заросли волосами, а под глазами висели красные мешки, пиджак был велик; он устал, скучал по жене, десять лет как умершей. Человек был старым, изношенным работой, Нью-Йорк пугал его, и он был смущен пышностью отеля. «Чарли… я что-то не могу понять». Оставшееся время ему пришлось выслушивать жалобы отца на желудок, пищеварение, спазмы в кишечнике. Как оказалось, у отца были все основания беспокоиться, так как через два месяца его желудочно-кишечный тракт перестал функционировать. А без этого человек жить не может. И отец Чарли скончался. Смерть, она всегда за спиной. Отняла у него мать и отца, отняла сына, эмбрионы у Джулии. Отняла Лэрри, его напарника. И Гарольда Коля тоже. Может быть, то, что у него нет внуков, — наказание за совершенные им убийства. Сколько их было? Его никто не спрашивал, и он никому не говорил. Но знал число, подсчитал однажды. Их учили не делать этого, но однажды он просмотрел все отчеты о полетах и вывел приблизительное число. Это оказалось ужасным. Он приговорен помнить его до конца своих дней. Господи, прости меня. Элли права, я скоро состарюсь. Дай мне еще одного ребенка. Измени движение времени, Господи.



Безутешный, он бродил по темной квартире, поглядывая на освещенные окна зданий напротив. Он вспомнил кошмар, который испытал предыдущей ночью во время перелета из Гонконга.

Чарли подложил под шею надувную подушку, когда в салоне притушили огни, надел повязку на глаза, сбросил ботинки, принял маленькую голубую капсулу, разложил сиденье и глубоко заснул. Но через несколько часов он внезапно проснулся, почувствовав, что подушка стальным обручем сдавила шею, а повязка на глазах превратилась в тяжелую ладонь. Он встал, не вполне понимая зачем, и медленно пошел в носках по салону широкофюзеляжного «Боинга-767». Спина немного побаливала, он касался руками кресел, минуя ряд за рядом спящих пассажиров. Они невольно интимно касались друг друга, отяжелевшие, неподвижные, словно мертвые. Он беззвучно скользил, наблюдая их расслабленные лица с открытыми ртами. В служебном помещении в хвосте самолета он ожидал встретить болтающих и хлопочущих стюардесс, а возможно, пассажиров, стоящих в очереди в уборную, но там никого не оказалось. Стюардессы спали в креслах. У них были ярко накрашенные, как у манекенов, лица, аккуратно зачесанные назад волосы с заколками. Чарли взглянул на компьютерную графику на экране, показывающую координаты самолета, скорость хвостового ветра и скорость по отношению к земле — шестьсот девять миль, это он запомнил — и расчетное время прибытия. Все они прилетят в Нью-Йорк на следующий день. Эта скорость представлялась ему ничтожно малой (частенько он летал в два раза быстрей), если, конечно, сравнить ее с тем, как несется вперед время, дразня и издеваясь. Шестьсот миль в час, по сравнению с его скоростью, были смехотворны, жалкой скоростью, стоянием на месте, собственно, движением обратно.

Восточная Четвертая улица, 215 Манхэттен

9 сентября 1999 года

Начальник тюрьмы солгал. Бумажка, которой он размахивал у нее перед носом, была всего лишь трюком. Ее не выпустили, ее всего лишь перевели в Рикерс-Айленд — в то же самое место, где она начинала свой срок, самое большое исправительное заведение в мире, находившееся вверх по реке от Манхэттена. Замок обреченных, склеп проклятых. Колода преступных лиц, которую тасовали каждый день. Женская тюрьма, официально именовавшаяся Центром Розы М. Сингер, была известна как Дом Розы, или Лесбийский остров. Женщины, которых только что арестовали, страдали от наркотических ломок или рыдали о своих детях. Те, кто нуждался в дозе, время от времени блевали или сидели, раскачиваясь взад-вперед, потея, хныкая, пожевывая нижнюю губу. Кристина держалась особняком, кому-то, правда, сказала мертвым голосом, что четыре года отбыла в Бедфорде, куда сажают только за серьезные преступления.

Письмо, сообщавшее об ее освобождении, было хитрой уловкой. Дело в том, что окружной прокурор Манхэттена никого не отпускал просто так из тюрьмы, если, конечно, не случалось нечто из ряда вон выходящее. Кристина не сомневалась: это Тони Вердуччи решил вытащить ее на волю. Но при чем тут прокурор Манхэттена? Ведь они допрашивали ее два дня подряд, даже угрожали, что займутся ее матерью, однако она ничего не сказала ни о Рике, ни о Тони, ни о других, и потому ей быстренько влепили приговор. Но если письмо ничего не стоит, то какая цель у начальника тюрьмы? Что она такого натворила? Это не могло быть из-за истории с Мягким Ти, потому что время не сходилось. Письмо было заготовлено еще до того, как она ввалилась в кабинет начальника. И никто, кроме самого Мягкого Ти, не знал о случившемся до ее прихода. Сегодня она попробует позвонить своему адвокату, миссис Бертоли, своему продажному, дешевому и незаинтересованному адвокату, чтобы выяснить, что происходит; но шансы, что она сможет до нее добраться, были ничтожны. А если ей все же удастся дозвониться, то миссис Бертоли захочет знать, как будут оплачиваться ее услуги, и на этот вопрос у Кристины не было ответа.

Яичница из порошка и разбавленный водой апельсиновый сок, то, что в Рикерс называли завтраком, будут поданы примерно через час. В коридоре женщины болтали, клянчили сигареты, спорили. Она припомнила ту особую атмосферу, которая создавалась их страхами, по первому месяцу своего заключения. Кристина страдала от головных болей и цистита, скрипела зубами по ночам, у нее начался опоясывающий лишай. Только попав в Бедфорд-Хиллз, она наконец-то смирилась с ситуацией, поверила в нее. Бедфорд-Хиллз с устоявшимся населением, иерархией среди заключенных представлял собой законченную цивилизацию по сравнению с Домом Розы. Многие женщины провели здесь десятилетия и даже больше. Они научились извлекать из своей ситуации все что можно и даже пытались заниматься самоусовершенствованием и улучшением своего быта. Некоторые демонстрировали лидерские качества и стремились к стабильности. Вряд ли можно было назвать это городом на холме, но, в общем, система работала. Даже умирая можно немножко пожить. Ей было трудно поверить, что она снова в Рикерс, что она упала еще ниже. От одной этой мысли становилось тошно. Я просто заключенная великого штата Нью-Йорк, думала она. С пластиковым мешком с дешевыми тряпками и тремя сотнями долларов в конверте, которые, возможно, уже украдены. Я нигде и никто.

Она лежала в кровати, перебирая в уме, кто хотел бы ее освобождения, а кто нет. Рик и ее мать, само собой, ждут, когда она покинет тюрьму. Начальник тюрьмы и детективы, арестовавшие ее, не горят желанием ее отпустить. Тут все просто. Ну а Тони Вердуччи — в чем его выгода в данном случае? Это выяснить потруднее. Все зависело от того, что ему известно про ту последнюю «работу». Нашел ли он исчезнувшие коробки? С тех пор прошли долгие четыре года.

Когда-то Тони ею очень заинтересовался. Правильнее сказать, не ею как девушкой, а ее искусством планировать аферы. Что она делала для Рика. За четыре месяца до ареста Кристины от Тони Вердуччи пришло известие, что он желает ее видеть, и Рик сказал, что у нее нет выбора: если Тони желает с тобой поговорить, никуда не денешься. Она потратила целое утро, выбирая, что бы надеть на встречу с главарем мафии, и наконец решила, что ей следует выглядеть настолько глупо и молодо, насколько возможно. Заставлю его думать, что я всего лишь простушка, решила она. Надела джинсы, топик и, словно школьница, нанесла толстый слой косметики, надеясь, что это расхолодит Тони. Он прислал свой автомобиль в Виллидж, и, сама не веря тому, что на это решилась, она поспешила к открытой дверце машины. Шея водителя была покрыта фурункулами, его лица она так и не разглядела, только услышала, как он хрюкнул часом позже, когда, миновав ворота, машина вкатила на дорожку к дому на Лонг-Айленде. Миниатюрная старушка-итальянка провела ее на веранду, где Тони Вердуччи сидел в цветастой рубашке, тихонько посапывая, держа во рту незажженную сигару и смотря по телевизору с выключенным звуком кулинарное шоу.

— Я только хочу, чтобы ты меня выслушала, Кристина, — сказал он мягко. — Просто послушай, что я тебе скажу, перед тем как дать ответ. — Он внимательно посмотрел на нее, челюсть и нижние зубы выдавались вперед, словно ящик кассового аппарата. — Прежде всего, я знаю, что этот Рик — придурок гребаный, я с ним только из-за его брата, у нас совместный маленький бизнес. Но если вдруг Рик будет тебя доставать, ты дай мне знать. Да? Нет? Ну хорошо, ладно, ты мне нравишься. И, похоже, от тебя будет толк, ты можешь нам помочь. Видно, что ты не работаешь на кого-нибудь вроде меня. Ты выглядишь как просто чья-то подружка. Тебе надо знать, что я руковожу серьезным делом. Ты все еще со мной? Далее, интересы мои самые разнообразные. Всякие там… Погоди, хочешь чая со льдом? Принеси ей чая со льдом и вот этих маленьких пирожных. Ну, тех, вкусных. Хорошо, итак, старший брат Рика, Пол, мне слегка помогает в работе, он говорит, что у тебя редкий талант — ты здорово сечешь в цифрах. Рассказал мне о том фокусе, который ты показала на его лодке. Хорошие люди нам нужны. Умные люди, а не пентюхи в лакированных ботинках, таких у нас навалом, пруд пруди. Я от них устал — они делают такие ошибки, пять лет нужно, чтобы их расхлебать. И вдобавок многие люди слишком разговорчивы. А ты, как я заметил, все больше помалкиваешь. Как сейчас. О\'кей, теперь расскажу тебе о парочке своих дел. А вот и чай, славно. Дай-ка ей ложку. Как тебе, возможно, известно, мы занимаемся лотереей. Делаются ставки. И мы конкурируем с обычной лотереей и казино, к тому же в нашей игре шансы выиграть повыше. Вместо двадцати миллионов к одному что-то около пятнадцати. Что немаловажно, к тому же если ты выигрываешь у нас, то получаешь наличные, и ни перед кем не надо отчитываться — налоговой службой, церковью, мужем, да ни перед кем. Если выиграешь в казино, то приходится за выигрыш расписываться. А в нашей игре ставишь на трехзначное число. Это прямая ставка. Очень просто. Можешь ставить хоть двадцать пять центов, хоть доллар и больше. Многие ставят два, пять, десять долларов. Так что это прямая ставка. Также можно поставить на один или два номера. Шансы выиграть ведь куда выше, когда делаешь прямые ставки, так?

Да, но только для тех, кто думать не умеет. Вобьют себе в голову, что семерка их счастливый номер, ставят каждый день на семерку. Если они делают ставки каждый день, то примерно раз в десять дней они должны выигрывать, но если каждый раз ставить доллар, а выигрывать только шесть, когда их номер выпадает, тогда у нас навар в четыре доллара. Я имею в виду, что люди очень глупые. Родились глупцами и глупцами проживают всю жизнь. Смотри, ты можешь ставить сразу на три номера в любом порядке. Так называемая комбинация. Шансы ниже, чем при прямой ставке, конечно. Теперь, наш доход — это разница между тем, что мы берем, и тем, что выплачиваем. А мы никогда не платим по всем выигрышам. Так бы мы денег не сделали. Просто часть этих номеров из лотереи устраняем и снижаем количество выплат по тем номерам, на которые больше всего ставят. Ставок делается много, картина вырисовывается детальная. Для тех, кто занимается бизнесом с номерами, это очень важно. Скажем, «Буллз» играют с «Кникс», значит, будет много ставок на номер, скажем, Майкла Джордана — двадцать три. Если этот номер выиграет, можешь считать себя покойником. Разве мыслимо заплатить такой выигрыш? Так что мы ограничиваем количество ставок на этот номер, ограничиваем количество ставок и общую сумму выплат по выигрышам. Если ставка больше определенной суммы, мы ее просто не принимаем. Скажем, кто-то хочет поставить десять тысяч баксов на номер двадцать три, но мы такую ставку принять отказываемся, потому что если он выиграет, мы разорены.

Далее, существует два типа ставок. Первый называется Нью-Йорк, второй Бруклин. Бруклинский номер — это последние три цифры, указанные в сумме общего приза одного из ипподромов, на котором проводятся скачки чистокровных лошадей, — Акведука или Бельмонта. О размере выигрыша мы узнаем из газет. В выпуске следующего дня. Если оба ипподрома закрыты, используем информацию с ипподрома во Флориде. Нью-йоркский номер — немного посложнее. Нью-йоркский номер для тех, кто хочет узнать результаты в тот же день. Для них это как наркотик. Они привыкли играть в казино, в лотерею, да все что угодно. Это болезнь. Они не могут ждать до следующего дня. В нью-йоркском номере использовано то, что мы называем моделью три-пять-семь. Чтобы узнать первый номер ставки, нужно сложить сумму выигрыша, место и количество призов за первые три скачки. Последняя цифра будет первой цифрой нью-йоркского номера. Поняла? Люди будут смотреть телевизор и узнают, правильно ли они угадали первый номер. Если да, они просто начнут выпрыгивать из штанов и ставить опять. Раньше мы переставали принимать ставки до первого забега, но сейчас, когда есть компьютеры, мы это делаем вплоть до конца шестого забега. Итак, они видят, что угадали первый номер, и начинают безумствовать. Далее, мы получаем вторую цифру, используя результаты первых пяти забегов. И третью — первых семи. За этим нетрудно уследить, если привыкнуть. Игроки могут узнать цифры по радио и сложить их. Кроме того, сделать одноразовую ставку, или bolletta, на нью-йоркский номер. Мы принимаем ставки во множестве точек, а у нас их много: в магазинах, в пиццериях, в винных погребках, парикмахерских. Даже в одном хозяйственном магазине. Мы используем квитанцию в трех экземплярах. Так что у каждого остается копия. У того, кто ставит, в точке, принимающей ставку, и у банка, как мы его именуем. Это всего лишь два парня в небольшом арендованном офисе с компьютером, секретаршей и большой корзиной для бумаг; за всеми приглядывает охранник. Охранников мы часто меняем, чтобы не происходило ненужного сближения. Всю документацию называем работой, она стекается в банк. Таких банков у нас девять. Каждый обслуживает от пятнадцати до двадцати точек. А точек у нас сто шестьдесят две. Доход около трех тысяч баксов в день с каждой. Так что наличные быстро накапливаются. Мы выплачиваем примерно шестьдесят пять процентов от суммы выручки. То есть получаем приличный доход. Мы вычисляем шансы на выигрыш, используя данные всех девяти банков. У наших конкурентов, вроде этих гребаных русских, обычно по одному или два банка, но рано или поздно они разоряются. Из-за того, что им приходится выплачивать по большим выигрышам на нью-йоркский номер, а общее количество ставок настолько ничтожное, что они остаются в минусе. Итак, у нас девять банков. Если мы видим, что на какой-то номер ставок очень много, мы перестаем принимать их. Раньше мы передавали ставки кое-кому из партнеров по бизнесу, предлагали раскрутить ту часть, с которой нам трудно было справиться. Но это слишком все усложняет, к тому же мы попадаем к ним в зависимость. Может быть, их офис прослушивается. Например, Маленький Готти помогает нам принимать ставки. И всегда ошибается в номерах. Выходит, что раньше у тебя все сходилось, а теперь сплошные обломы. О\'кей, так почему у нас будет вакансия? Был у нас один парень, управлял девятью банками. Но у него начались проблемы. Руки стали чесаться. Так что пришлось ему отрезать пальцы. Я не шучу. Я такими вещами не шучу. У меня дети. И я спуску никому не дам. Деньги мы, конечно, все вернули. Из пенсионного фонда его отца. Сыночек-полукровка хренов. Но это не моя проблема. Нам нужен кто-то, у кого хватит мозгов управлять девятью банками одновременно и кто умеет считать. Кто…

— Я в этом не заинтересована.

— Что?

— Я не заинтересована.

— Послушай, ты не знаешь, сколько это приносит…

— И не хочу знать.

— Принеси-ка ей еще чая со льдом. Дай-ка я расскажу тебе о другой работе.

— Боюсь, что и это не для меня.

— А все же послушай. Бога ради, ведь мы тут говорим о серьезных возможностях. Стало быть, так. Мы покупаем телефонные карточки у телефонных компаний, используя маленькую подставную фирму. Покупаем эдак миллионов на девять. За столько их можно продать. Платим мы за них миллионов восемь. Покупаем за восемь, продаем за девять. Это большие деньги, так что мы распределяем их между пятью или шестью вкладчиками. Но продажа карточек ведет к серьезным издержкам. Нужно дать рекламу, нанять персонал и тому подобное. В этом бизнесе существует конкуренция. Реальный доход составляет где-то около семи процентов. Устойчивый, но не очень большой. Уйдет много времени на то, чтобы при семи процентах сделать большие деньги. Поэтому мы тратим какое-то время, шесть — восемь месяцев, и зарабатываем себе репутацию кредитоспособных клиентов у телефонной компании. Потом делаем большой заказ на карточки, миллионов на тридцать; торгуемся. Торгуемся изо всех сил. Скажем, мы соглашаемся заплатить за карточки двадцать пять миллионов. О\'кей. В то же время начинаем рекламную кампанию, объявляя, что будем продавать карточки по сниженным ценам. Мы намереваемся продать карточек на тридцать миллионов примерно миллионов за двадцать. Понимаю, выглядит, будто мы теряем деньги. Распускаются слухи, что какая-то определенная карточка куда выгоднее всех остальных. Покупатели очень чувствительны к цене. Все эти кубинцы и бразильцы, звонящие домой. Остается только подготовить почву, а потом, в нужный момент, выбросить карточки в продажу. Обычно поближе к Рождеству, Дню благодарения, Дню матери, в то время, когда все начинают звонить. Ты пытаешься получить столько наличных с продажи, сколько возможно. Затем, когда спрос на дешевые телефонные карточки доходит до пика, делаешь телефонной компании большой заказ на новую партию. Кредит у тебя хороший, никто ничего не подозревает. Ты делаешь заказ на партию карточек стоимостью в тридцать миллионов и быстро продаешь их за двадцать. В то же самое время ты…

— Ничего не платишь телефонной компании. Выписываешь им необеспеченный чек, прикарманиваешь двадцать миллионов, увольняешь всех служащих и объявляешь банкротство.

— Именно так. На то, чтобы провернуть всю эту операцию, уходит год, с начала и до конца. Мы обеспечим тебе офис во Флориде. Твое имя не будет стоять на документах…

— Нет, извините.

— Не подходит?

— Нет.

— А заработок легкий.

— Меня это не интересует.

— А как насчет подрядов на цементные работы?

— Извините, нет. Правда, нет.

— А возможность хорошая. Не чета Риковым делишкам с этими дерьмовыми японскими мотоциклетами.

— Уверена, но и это не для меня.

— Почему?

Ну не скажешь же ему прямо в глаза — да потому, что ее участие в делишках Рика их обоих связывало, что она лучше проведет время в библиотеке Колумбийского университета, что она женщина, которой двадцать два года. Зачем ей менять жизнь?

— Ты его любишь?

— А это так важно?

— Ты слишком для него хороша, я думаю.

— Вот этого я не знаю.

— Что такое в нем, этом Рике, за что его женщины любят? За мускулы разве?

— У него лицо печальное.

— Не понял.

— У него лицо печальное. Я думаю, за это.

— Не понимаю женщин. Ни хрена не понимаю. Я женат сорок два года, у меня три сестры и две дочки, но я ни черта не понимаю в женской логике. Ну, хорошо, а как насчет ресторана? Хочешь заправлять рестораном?

— А в чем это заключается?

— Ну, весь смысл в том, чтобы иметь ресторан, который со стороны выглядит как заведение, приносящее доход. А дохода-то никакого и нет.

— Обычно все как раз наоборот.

— Разумеется, да. Но, как правило, свои доходы хочется скрыть. В этом случае нам нужен ресторан солидный, респектабельный и почти не приносящий дохода. Мы владеем парой таких в Маленькой Италии и одним на Пятьдесят шестой улице. Поскольку мексиканцы могут вполне сойти за итальянцев, учишь их нескольким фразам — buonappetito, еще парочке, и туристы уже не различат, с кем имеют дело. В ресторане есть специальный зал для банкетов, который не очень-то используется. Плата наличными за этот зал поступает с доходов от наших других операций, вроде той, с лотереей. Мы берем эти деньги и делаем вид, что закатываем шикарный банкет в нашем ресторане. Двести человек, музыка, еда, дорогое вино, все вместе стоит под шестьдесят — семьдесят тысяч. А на самом деле ничего не стоит, поскольку никакого банкета и не было. Но наличные в ресторан поступили. Единственная запись о событии примерно такая — четверг, шесть вечера, частная вечеринка, Мастрангелло. Какое-нибудь имя, любое имя. Гости заплатили наличными, и сумма заявлена. Выглядит замечательно. Потом эти деньги тратятся на покупку легальных товаров.

— Которые, конечно, никто не покупает.

— Правильно. Ты делаешь вид, что покупаешь рыбу, или оливковое масло, или выпивку. Стоимость списывается. Так мы отмываем деньги. Видишь ли, Кристина, одна из моих самых больших проблем, хоть верь, хоть нет, это управиться с наличными. Я должен знать, где они и где их нет. Они, между прочим, много места занимают. Ты их в ящик складываешь, он становится черт знает каким тяжеленным. У меня этих ящиков полно, их приходится перепрятывать, делать невидимыми. Ты ведь такие деньжища на свой чековый счет не положишь. Можно, конечно, отправить их на Каймановы острова или еще куда… Но мне эта идея не нравится. Я старомоден и таким вещам не доверяю. Ну да ладно, ресторан закупает продукты у поставщиков, которых мы контролируем. Эти предприятия действуют на вполне законных основаниях. Просто продают оливковое масло и тому подобное. Таким образом, наличные циркулируют в замкнутом круге и отмываются. Конечно, теряешь проценты на издержках, но такова цена стирки. Когда они выплывают, невозможно проследить их источник. Сто долларов от нашей лотереи превращаются в заказ на рыбу и выпивку для вечеринки, которой не было. Устраиваем двадцать банкетов в месяц. Из них только десять на самом деле. Остальные десять — на бумаге. Так можно скрыть полмиллиона, а то и больше.

У нас есть пара ресторанов для яппи. Там тоже отчебучиваем подобные номера. Официанты и официантки не суют свой нос куда не надо, потому что ты нанимаешь такого сорта ребят, которые тратят все свое свободное время на выпивку и траханье. Просто невероятно, как увлеченно они трахают друг друга в ресторанах. И в уборных, и на кухне. Знаешь, один из моих менеджеров однажды наблюдал, как охаживали девицу на замороженной телячьей туше. А парень даже поварского колпака не снял. Эти мне полукровки. Ничего не помнят. Наркотики употребляют. Ты их нанимаешь и через пять месяцев увольняешь. Текучка в ресторанном бизнесе просто невероятная. Ну вот… Будешь жить в Манхэттене, тихо, спокойно…

— Не могу. Извините.

И тогда сидевший в цветастой рубашке Тони Вердуччи отхлебнул чая со льдом и недоуменно на нее посмотрел. Не привык он к такому неуважению. Ей же хотелось, чтобы он о ней просто забыл. Так или иначе, никаких контактов с ней после и во время ее ареста он не налаживал.

Деревянная дубинка с треском прошлась по решетке камеры.

— Уэллес!

— Да? — отозвалась она в темноту, дыхание перехватило страхом. Она услышала звон ключей охранниц и, подняв голову, увидела двух внушительных тюремных матрон, нависших над ней. Одна черная, другая белая. Здоровенные тетки, с бычьими шеями и толстенными ногами.

— Подымайся, — объявила черная, — поедешь на экскурсию.

— Куда? — спросила Кристина.

— Сама должна знать.

— Куда меня повезут?

— Давай одевайся. Я же тебе сказала, сегодня утром у тебя экскурсия, дамочка. Подымайся. — Матрона сунула мясистую лапу Кристине под мышку.