Сестра снова обратилась к женщине и оба врача увидели, как она в ответ кивает головой. Оба врача переглянулись между собой.

— Я ей не верю, — признался Андани, — скорее всего женщина недосмотрела за девочкой. Возможно, девочка упала и… чёрт, что это за крики?

Последние слова вырвались у Андани, когда он услышал снаружи дикие вопли. И пока оба раздумывали над тем, чтобы это могло быть… в здание Красного креста ворвались несколько десятков женщин с детьми. Волосы этих женщин были взлахмочены, одежда разорвана… глаза выражали неописуемый страх и глубокий ужас. Не переставая истошно кричать, женщины, сжимая в объятиях своих детей, заметались по больнице. Все искали убежища. Они пытались спрятаться. Некоторые лезли под кровати. Другие пытались укрыться за белыми занавесями окон, третьи раскрывали шкафы с медикаментами и пытались всунуть туда своих детей. И всё эти действия сопровождались поистине ужасающими криками.

Андани и Мани были не в силах отвести глаза от мечущихся обезумевших женщин. Буквально через минуту после их появления в здание Красного креста ворвалась толпа людей, вооружённых палками и топорами. С дикими криками эта толпа бросилась на женщин. Их вытаскивали из под кроватей, отрывали от ножек кроватей, за которые держались несчастные и тут же на полу проламывали палками головы. Многие матери прятали детей под себя, чтобы защитить их от убийц. Тогда их убивали, затем переворачивали мёртвое тело и тут же несколькими ударами раскраивали череп ребёнка, прерывая истошный детский плач. В течение нескольких минут всё здание Красного креста было превращено в кровавое побоище. Повсюду валялись мёртвые тела женщин и детей. Были убиты все до единого. Леденящий ужас охватил французских врачей при виде всего этого кошмара. Они, не мигая, смотрели на происходящее. К ним в операционную ворвался один из убийц с топором в руках. Глаза его были налиты кровью.

— Это тоже армянка? — спросил он на турецком, указывая на девочку, и размахнулся топором…

— Нет! — одновременно вырвался крик ужаса у врачей и сестёр…они застыли от холодного ужаса. Мать девочки с диким криком попыталась защитить дочь, но убийца ударом кулака отбросил её в угол, а в следующее мгновение… топор взлетел в воздух и опустился над головой девочки. Струя крови брызнула на мать. Обезумевшая от горя женщина бросилась на палача своей дочери и в мгновение ока разодрала ему всё лицо в кровь. Она вцепилась в него и, не переставая кричать, рвала ногтями его лицо. Кожа сходила с лица палача целыми полосами. Выпустив топор, он закричал от боли. Женщина оставила его, немедленно подняла топор и начала бить его. Она била его не переставая. Убийца уже лежал на полу, а женщина наносила один удар за другим, кромсая тело в клочья. В операционную ворвались несколько человек. Они схватили обезумевшую женщину за волосы, вытащили из операционной и, бросив на пол, забили до смерти палками. Убив её, они покинули здание Красного креста. После их ухода все сёстры разбрелись по зданию и, не переставая рыдать, смотрели на ужасающее душу побоище.

Мони взял со стола уже ненужный окровавленный бинт и, прижав его к лицу, зарыдал как дитя. Он сидел в углу и, закрыв голову руками, рыдал.

— Слушайте меня! — неожиданно закричал Андани: каким-то чудом ему удавалось сохранить хладнокровие. — Сейчас не время рыдать. Мы должны сделать всё возможное, чтобы спасти жизни людей. Берите лекарства, берите медикаменты… побольше бинтов, ваты, жгуты… берите всё, что у нас есть…пойдём в город… пойдём в деревню…пойдём, даже если нам самим суждено умереть, пойдём ради спасения хотя бы одной жизни…слышите!

Андани наклонился над плачущим Мони.

— Вставай.

— Не могу… — сквозь плач раздался голос Мони, — смерть этой девочки…это невыносимо…

Андани оторвал руки Мони и дал ему несколько пощёчин, затем встряхнул и, подняв Мони, прижал его к стене:

— Ты можешь спасти такую же девочку, Мони… ты можешь спасти. Возможно, она сейчас истекает кровью и ждёт твоей помощи…ну, Мони… ты же храбрый человек!

Мони тряхнул несколько раз головой и вытер руками слёзы.

— Да, да … ты прав… ты тысячу раз прав… дай мне минуту… я справлюсь… справлюсь…

И Мони действительно справился с собой. Через несколько минут оба врача, сопровождаемые четырьмя сёстрами милосердия шагнули в ночной ужас обезумевшего города. Знак Красного креста было единственное, что защищало их от полчищ кровожадных убийц, бродивших по городу в поисках очередных жертв.

Выйдя из помещения, врачи едва сразу же не стали жертвами этих людей. На них набросилась толпа людей, но увидев знак Красного креста, они оставили их в покое и побежали наверх, по улице, ведущей к центру города. Врачи на мгновение остановились в растерянности. Вокруг них были сотни домов, часть из которых была объята пламенем. Отовсюду доносились крики, молящие о помощи. Куда идти? Кого спасать?

После короткого раздумья врачи решили заходить в каждый дом с открытыми дверями. Решение было принято. С железной решимостью они принялись за дело. Они вошли в первый же ближайший дом, окна которого были выбиты полностью. Одна сторона входной двери была вырвана из петель и валялась возле порога, вторая наполовину сломана. Врачи вошли внутрь. Они сразу увидели тело взрослого мужчины, которое лежало, ничком уткнувшись в землю. Проверили пульс. Его не было. Мужчина был мёртв. Врачи обследовали все комнаты, и нашли несколько мёртвых тел. Только мёртвые тела и ни одной живой. Таким образом они обследовали семь домов. Ни в одном не было ни одной живой души. Только мёртвые тела. Но врачи не падали духом. Где-то должны были оставаться раненые. И они с мужественной настойчивостью снова пустились на поиски. Приходилось всё время шарахаться от бесчинствующих толп. Часто их осыпали насмешками. Толпы убийц останавливали их. Проверяли. Убедившись, что они действительно врачи из Красного креста, кричали:

— Врачи армянам не нужны. Прислали бы лучше вместо вас… гробовщиков, а то эти нечестивые собаки скоро вонять начнут.

Врачи даже вида не показывали, что испытывают настоящий шок от такого поведения и таких слов. Они целенаправленно обследовали город в поисках тех, кто нуждался в их помощи. Они снова зашли наугад в какой-то дом. В конце коридора лежал пожилой мужчина с раной в боку. Мужчина часто дышал. Но всё ещё был жив. Врачи в течение очень короткого времени оказали ему помощь. Рана была перевязана. Мужчине стало намного легче. Он с благодарностью принял помощь, но от дальнейшей опеки категорически отказался.

— Другим хуже, чем мне, — едва слышно произнёс он.

Пришлось его оставить. Когда врачи уже выходили, они услышали голос этого мужчины, который произнёс одно единственное слово. И слово это было произнесено на ломанном французском языке:

— Спасибо!

Выйдя из дома, врачи начали спускаться по улице вниз. Они шли туда, где полыхали дома. По пути начали попадаться тела. Они валялись прямо на улице. Как ни старались врачи нащупать хоть какой-нибудь пульс, ничего не получалось. Все были мертвы. Всё чаще и чаще им попадались бесчинствующие толпы, с дикими криками бегущие по обе стороны их движения. Содрогаясь каждый раз от ужаса и глубочайшего презрения, врачи неумолимо шли вперёд. Крики начали вновь доноситься. Это было ужасно… слышать их. В этих криках врачи безошибочно распознавали предчувствие надвигающей смерти. Справа от них полыхали два дома. Пламя, выбивающееся из окон, достигало едва ли не середины улицы. Врачи, прикрываясь руками от невыносимого жара, пробежали мимо горящих домов. Улица закончилась. Слева показалась небольшая площадь окружённая деревьями. Отблески пламени плясали на здании разрушенной школы. Плотно примыкая к ней стояла армянская церковь. Двери были настежь отворены. Несколько десятков мужчин лежали на ступенях, ведущих в церковь. До них ясно доносились стоны. Врачи со всех ног бросились к раненым. На счастье никого из убийц уже рядом с ними не было. Нескольких человек с тяжёлыми ранениями тут же оттащили в школьный двор. Положив их возле одной из стен, врачи немедленно приступили к оказанию помощи. Андани оставил своих товарищей и, взяв немного медикаментов, побежал в церковь. Он слышал голоса, доносившиеся изнутри, и надеялся, что и там оставались живые люди. Оказавшись внутри, он в который раз за сегодняшний день… замер от ужаса. Пламя горевших свечей, стоявших перед иконами святых, освещали картину кровавого побоища…

Не менее сотни тел…лежали окровавленные на скамьях, висели на них. Проход был завален мёртвыми телами, лежавшими вперемежку с церковной утварью. На головах некоторых тел лежали разбитые иконы. Одна женщина стояла коленопреклоненная, обнимая ноги Христа на распятии. В спине у неё торчал нож. Тела убитых принадлежали… только женщинам и детям.

Слух Андани резанул отвратительный хохот. Ещё не отдавая себе отчёт и не в силах оторваться от кровавого зрелища, он медленно двинулся вдоль стены. Дойдя до её конца, он увидел отворённую дверь. Оттуда и доносился этот мерзкий хохот. Андани заглянул внутрь. Казалось, ничто не могло его ужаснуть больше…но……он увидел троих отвратительных типов и священника. Священник был привязан к кресту. Изуверы постоянно хохотали и били его руками, а священник шептал окровавленными губами:

— Прими, господи, души невинно убиенных… прими, господи, души невинно убиенных…

Затем изуверы поднесли огонь к бороде священника. Борода запылала, но священник не переставал шептать слова молитвы. Видя, что эти чудовища собираются уходить, Андани отбежал назад и лёг на пол, раскинув руки. Все трое прошли рядом с ним и всё так же отвратительно хохотали. Едва затихли их шаги, как он поднялся и побежал в келью священника. Огонь уже коснулся длинных волос священника. Андани руками, одеждой, всем, чем мог, останавливал огонь. Сделав это, он отвязал стонущего священника от креста и, уложив на пол, занялся ожогами. Бороды у него больше не было. Вместо неё был кусок обугленной массы. Обработав рану, Андани подхватил священника под руку и вывел из церкви. Он отвёл его к остальным раненым. Несмотря на то, что священник испытывал сильные боли, он немедленно принялся помогать врачам.

— В церкви раненые есть? — раздался голос Мони.

Андани взглянул на священника и, превозмогая себя, глухим голосом ответил:

— Нет. Там…никого нет.

В течение часа всем раненым была оказана посильная помощь. Оставив возле них священника и одну из сестёр, врачи собрали оставшиеся медикаменты, собираясь двинуться дальше, когда раздались слова священника, сказанные на армянском языке:

— Благослови господь вас и ваше потомство!

Если бы он только знал, какие чувства владели врачами. Если б он только знал… но что они могли сделать? Как помочь? Только ходить и искать живых… вот всё, что они могли сделать. И они это делали, невзирая на тень смерти, которая висела над всеми ними в эту ночь. Врачи оставили школу и направились снова вниз. Они шли, постоянно вздрагивая от криков. С одной стороны доносились крики:

— Убивайте всех! Убивайте без жалости!

С другой стороны, не переставая, слышались мольбы о помощи. От этих криков, непрекращающихся ни на одно мгновение, от этого истошного плача, разрывающего душу…можно было сойти с ума. Ужас, кошмар, окружал их повсюду. Повсюду в домах были выбиты окна, сломаны двери. Часто у самого порога валялись мёртвые тела и почти всегда это были мужчины. Слева от них раздались едва слышные стоны. Врачи без промедления вбежали в полуразрушенный дом. Здесь то же самое. Недалеко от порога лежали два мёртвых тела. Одно принадлежало взрослому мужчине, другое юноше. Юноша лежал согнув ноги. В руках был зажат кухонный нож. Осторожно обойдя мёртвые тела, они двинулись дальше. Со двора в дом вела длинная лестница, переходящая потом в балкон. Она начиналась прямо от угла первого этажа дома. Врачи начали подниматься по лестнице и сразу наткнулись ещё на одно тело. Тело принадлежало старику. Он сидел на ступени в собственной крови. Голова была просунута между двух деревянных стоек поддерживающих перила лестницы. Остекленевший взгляд был направлен вниз. Снова донеслись стоны. Врачи бросились наверх. Вот и балкон… а вот и дверь, из которой доносились стоны. Врачи вбежали внутрь… и тут же застыли на месте…холодный пот мгновенно заструился по их лицу. Прямо перед ними, на полу лежали две взрослые… совершенно обнажённые женщины. Ноги у них были раскинуты, а руки… руки сжимали животы. Сквозь окровавленные пальцы проступали их внутренности.

— Господи! — закричал Андани, бросаясь перед ними на колени. — Скорей… боже мой …скорей

Он тотчас вытащил непослушными руками…медикаменты и попытался убрать руки одной из женщин, но она резко захрипела…Андани посмотрел на неё. Остекленевшие глаза, в которых была кровь, показали куда- то вправо. Андани повернул голову. Слева от него была полуотворённая дверь. Он ещё раз посмотрел на женщину…она снова показала туда. Андани поднялся и, оглядываясь на женщин, для которых пытались сделать всё возможное остальные врачи, направился к той комнате. Он уже подошёл к двери, когда услышал крик, полный невыразимой горечи, исходящий от Мони.

— Мы ничем не сможем помочь. Ничем…они умирают…невыносимо страдая умирают!

Андани открыл дверь и в ту же секунду из его груди вырвался душераздирающий крик. Все, Мони и медсёстры, мгновенно посмотрели на него. Андани не зашёл внутрь. Он закрыл дверь и повернулся к ним. Лицо его было белее снега, губы слегка приоткрыты. Цепляясь за стену, он сполз вниз и рухнул на пол, раскинув ноги. Взгляд стал совершенно безжизненным. Мони поднялся и побежал к нему… а в следующую минуту, он потянулся к двери…

— Нет, — раздался крик Андани, — нет, — …крик превратился в шёпот, — не входи… туда…

— Что там? — Мони выглядел совершенно бледным.

— Ни…чего — сделав нечеловеческое усилие над собой Андани поднялся, лицо по прежнему выглядело совершенно белым, — облегчи страдания этих …несчастных…я пока побуду один…мне нехорошо…мутит…от всего…

— Конечно, конечно, — согласился Мони и сразу же вернулся обратно.

Сделав несколько глубоких вздохов, Андани шагнул внутрь комнаты и сразу же закрыл за собой дверь. Оказавшись в комнате, Андани прижался спиной к двери и, запрокинув голову наверх, снова несколько раз судорожно вздохнул. Из глаз медленно потекли слёзы. Слёзы шли не переставая. Андани опустил голову и с безысходной печалью посмотрел на то, что лежало на полу, в трёх шагах от него. Это было обнажённое тело девушки…лет шестнадцати или семнадцати. Девушка всё ещё была жива. Её глаза…они смотрели прямо на Андани. И смотрели с такой тоской, что у Андани душа разрывалась от боли. Возле её тела образовалась огромная лужа крови. Обе руки выше локтя и обе ноги…выше колен… были отрезаны и …валялись рядом с ней.

Андани прошёл два шага и встал перед ней на колени. Затем он лёг рядом с ней и, обняв её за голову,…зарыдал как дитя.

Прошло более часа. Все начали беспокоиться, когда из комнаты вышел Андани. Его одежда…она вся была в крови. Врачи было бросилось к нему…но Андани остановил их.

— Со мной всё в порядке! Как женщины?

— Умерли! — последовал ответ

— Ну что ж… идём в город… у нас ещё много работы…

Через несколько минут врачи вышли из дома. Они прошли менее ста шагов, когда до их слуха донёсся яростный рёв. Кричали явно на армянском языке, но это не были крики помощи. Врачи одновременно побежали. Едва они добежали до перекрёстка…когда метрах в двухстах от них…им предстала такая картина. Перед зелёным двухэтажным домом…собралась огромная толпа. Человек триста…не меньше. Все они были вооружены палками, ножами, топорами… некоторые держали в руках булыжники. Другие — горящие факелы И все они пытались прорваться к воротам. Перед воротами стояли человек пятнадцать мужчин…вооружённых топорами и саблями. Прямо перед ними лежала гора трупов. Раз за разом эта горстка с диким рёвом отбрасывала кровожадную свору. Врачи остановились потрясённые этим необыкновенным мужеством. Трупы с каждой минутой увеличивались, мужчины были в крови, но с невиданным упорством отражали одну атаку за другой.

— Неспроста, — пробормотал Андани.

— Что неспроста? — мгновенно откликнулся Мони.

— Неспроста они стоят перед воротами. Армяне — очень мужественные мужчины. Сколько домов мы видели? И везде одно и то же. Они встречают врагов у порога и защищают семью до последнего вздоха. Могу поклясться, что и сейчас происходит именно это. Скорей, надо помочь им…

— Но как? Здесь пушки нужны. Что мы можем сделать?

— Не знаю, — Андани нетерпеливо махнул головой, — но я больше не собираюсь стоять и смотреть на эти зверства.

Едва выговорив эти слова, Андани сорвался с места и, прижимаясь к стене, побежал по направлению к непрекращающейся схватке. А вслед за ним и остальные. Удалось забежать в соседний дом. Андани заметался по двору, в поисках чего-нибудь что позволило бы забраться на крышу. Лестница….

— Помоги мне, — закричал Андани.

Мони подоспел на помощь. Вдвоём они приставали лестницу к стене дома. Край лестницы выступал гораздо выше крыши одноэтажного дома. Андани мгновенно вскарабкался наверх и сразу же издал радостный крик. Крыша дома, на которой он стоял, примыкала к балкону второго этажа. Андани, не мешкая, перебрался на балкон. Оказавшись на балконе, он побежал. Он забежал в первую дверь…пусто. Оттуда во вторую…снова пусто….Оттуда в третью…и замер, остановившись на пороге. В комнате, прижавшись друг к другу, находилось около сорока детей в возрасте от двух до десяти лет. Все они хранили глубокое молчание и с ужасом смотрели на Андани. Снизу раздался голос Мони.

— Беги, Андани…армяне вот-вот падут.

«Что же делать? Что делать?»- сверлила в голове мысль у Андани. — Как? Как спасти этих несчастных?»

Андани выбежал в среднюю комнату. Он оглянулся в поисках какого-нибудь убежища для детей. Ничего что бы могло укрыть столько детей…не было. «Ну что-нибудь, — умолял Андани, пожалуйста, господи… ну что-нибудь…помоги мне…». Его взгляд упёрся в большую бочку, наполненную водой. Она стояла у стены. В голове мгновенно появилась спасительная мысль. Андани выбежал в переднюю комнату, а оттуда на балкон. С балкона на крышу. Свесившись с края, он закричал своим друзьям, сгрудившимся во дворе:

— Поднимайтесь на крышу…сёстры… только сёстры…Мони, ты останься.

Не понимая его слов, сестры, тем не менее, полезли на крышу. Ещё несколько долгих минут и Андани помог им спуститься с крыши на балкон. Андани провёл сестёр в среднюю комнату, где стояла бочка с водой. Едва они оказались там, как Андани отрывисто произнёс, обращаясь ко всем троим:

— Раздевайтесь!

На него посмотрели как на сумасшедшего. Андани сделал нетерпеливый жест рукой.

— Нет времени объяснять. В следующей комнате армянские дети. Раздевайтесь, дайте мне свои платья и сделайте вид, что купаетесь. А я стану с вашими платьями у входа. Они не посмеют пройти через Красный крест.

Все три сестры мгновенно осознали сказанное. Они быстро стянули с себя платья, оставшись в одном нижнем белье. Андани схватил платья и выбежал из комнаты. Он встал на пороге и, свернув платья так, чтобы красный крест был отчётливо виден, положил их на согнутую руку. Он прилагал все силы, чтобы сдержать бешеное биение сердца.

Толпе, после огромных усилий, удалось, наконец, сломить сопротивление отважной горстки храбрецов. Переступая через их трупы, они хлынули во двор с дикими криками:

— Убить …убить нечестивых собак!

Андани даже не дрогнул, когда перед ним появилась целая толпа ошалевших убийц. Увидев странного мужчину и одежду с красным крестом, толпа остановилась. Они взирали мутными, налитыми кровью глазами на Андани. Стараясь говорить спокойно, Андани обратился к ним на французском.

— Мы врачи…Красный крест, — Андани показал на одежду, где был изображён красный крест, — пришли просто искупаться… искупаться, — Андани показал руками как льётся вода, понимаете…

Из толпы начали раздаваться яростные крики:

— Убить их… убить

Толпа с каждым мгновением разъярялась всё больше и готова была растерзать Андани, но он не сходил с места, постоянно пытаясь объяснить, что они просто пришли купаться. Но его слова оставались без малейшего внимания. Андани почувствовал, что пришёл конец. Ещё мгновение и толпа хлынет внутрь и тогда…их никто уже не остановит. И в этот критический момент, сзади на его плечо легла рука. Андани обернулся и буквально застыл от ужаса. Позади него стояла полностью обнажённая Мари. Обнажённое, мокрое тело, с которого сходили струйки воды, совершенно не вязалось с гневным обликом девушки. Она буквально отодвинула Андани и прерывающим от гнева голосом обратилась к толпе на ломанном турецком;

— Хотите обесчестить нас? Смелее…вперёд…насилуйте сестёр Красного креста. Сделаете это и я клянусь вам… завтра вся французская армия будет в этом городе…вся Европа…весь мир вступится за нас.

Турки буквально остолбенели от вида девушки, а больше от её слов. Не произнося более ни одного слова…они повернулись и начали уходить. Андани не смог сдержать облегчённого вздоха. Он протянул платья Мари.

— Сегодня ваша храбрость спасла всем нам жизнь, Мари. Вы были великолепны. Преклоняюсь перед вами.

Мари приняла платья из рук Андани и с презрением в голосе, ответила:

— Поверьте доктор. Они все трусы. Только и могут сворой нападать.

Отвернувшись, Андани пошёл за Мони. Через несколько минут все собрались в комнате с той самой бочкой воды, которую успели частично опустошить сёстры и заперли за собой дверь. Как только дверь закрылась, все повалились на пол, испытывая сильную усталость, которая ни шла в счёт с душевным истощением.

— Утром мы отведём детей к нам, — раздался усталый голос Андани, — и ещё… я хотел бы попросить вас…нам всем следует написать всё, чему мы были свидетелями этой ночью. Написать, поставить свои подписи с указанием имён и фамилий. Этот документ я отправлю домой. Пусть вся Франция узнает, что на самом деле здесь произошло. Я надеюсь, придёт тот день, когда эти звери…эти монстры, чудовища…получат заслуженную кару.

Андани после этих слов опустил голову и закрыл глаза.

В окно начали проникать первые лучи солнца. Они слегка освещали усталые фигуры пятерых людей, что забылись тяжёлым сном прямо на полу.

Глава 16

Утро 11 июля. Дорога Эрзерум — Харберд.
Второй день пути. Колонна эрзерумских армян растянулась на несколько километров. После ночи отдыха люди выглядели более или менее бодрыми. В колонне двигалось немалое количество повозок, запряжённых лошадьми. На них сидели в основном пожилые женщины и дети. Остальная масса двигалась пешком. В колонне, в основном преобладали женщины и дети. Мужчин было очень мало. И то преимущественно это были пожилые, старше шестидесяти лет.

В колонне слышались приглушённые разговоры. Изредка раздавался детский плач. А когда он раздавался, матери немедленно успокаивали детей, ибо на них тут же направлялись злые взгляды жандармов и солдат, что сопровождали колонну. Часть из них шла пешком, держа наперевес винтовки. Остальная часть двигалась верхом. Верховые постоянно подгоняли отстающих и нередко стегая кнутом, кричали:

— Торопитесь, собаки, быстрее, а то подохните прямо здесь, на дороге!

Люди, хотя и были возмущены таким отношением к себе, однако вида не показывали. Зная отношение своих тюремщиков, они старались не делать ничего такого, чтобы вызвать их злость.

Мириам, лёжа на повозке, кормила ребёнка грудью, когда к ней подошёл отец. Констандян пошёл рядом с повозкой, любуясь дочерью и внучкой.

— Скоро, — он негромко произнёс, — скоро всё это закончится. В Харберде мы получим ночлег и передохнем, как следует.

— Нас ведут в Харберд? — спросила у него Мириам, поправляя голову дочери таким образом, чтоб ей удобно было сосать грудь.

— А куда же ещё? Это дорога на Харберд. Я не раз бывал там по делам, — отозвался Констандян и продолжал: — Думаю, нас оставят там. Хотя непонятно всё это. Зачем надо было выгонять нас из домов, чтобы вести в Харберд. Там и без нас хватает бездомных армян. Война везде… что думают турки, не знаю.

Констандян завздыхал. Рядом с ним раздался голос незнакомого мужчины, который был приблизительного одного с ним возраста.

— Может бояться, что русской армии поможем? Она ведь рядом была…

— Поможем, как же, — Констандян повернул голову в сторону говорившего и спросил:- Или ты ослеп? Не видишь, что вокруг нас одни женщины и дети. Мужчин давно в армию призвали. А чем туркам опасны женщины и дети? Чем, по-твоему, они могут помочь русской армии?

— Не знаю, друг, — последовал ответ, — но я ничего другого придумать не могу. Только это. Если не поэтому нас выгнали из Эрзерума, то по какой причине? И куда ведут столько народа? Где мы найдём пристанище? Где найдём пищу?

— В Харберде, — уверенно отвечал Констандян, — там живет много армян. Они не оставят нас в беде.

— Хорошо, если ты окажешься прав, друг, — послышался вздох.

— Конечно, я прав. Куда ещё нас могут вести?

— А я слышала, как охранники говорили между собой. И они упоминали Алеппо, — раздался женский голос чуть позади них.

Констандян обернулся. За ним шла женщина. Она была одета, как тысячи остальных женщин. В рубашку и длинное платье, края которого волочились по земле. На голове женщины был тёмный платок, узлом завязанный на шее. В руках она держала грудного ребёнка. Ребёнок был укутан коротким одеялом.

После короткого осмотра, Констандян возразил:

— Не может такого быть, сестра. Наверняка ты что-то не так поняла.

— Я слышала своими ушами, — негромко, но твёрдо ответила женщина.

— Нет, нет, — Констандян продолжал идти рядом с дочерью, но голова его была повёрнута назад, в сторону женщины. — Посуди сама, сестра. Мы живём в Эрзеруме. Так?

— Ну, так!

— Скажи, сестра, где находится Эрзерум?

— В Эрзеруме. Где же ещё? — последовал удивлённый ответ.

— Это понятно, что в Эрзеруме, — Констандян испытывал лёгкое раздражение в разговоре с этой непонятливой женщиной, — но ещё он находится рядом с Чёрным морем. А Алеппо, кроме того, что он находится в Алеппо, находится возле Средиземного моря. Так скажи мне, сестра, зачем туркам гнать нас от одного моря к другому? Зачем им это нужно?

— Не знаю, брат. Но я своими ушами слышала, как один из охранников это сказал.

— Вот упрямая, — раздражённый Констандян отвернулся от женщины и посмотрел на улыбающуюся жену, которая шла с другой стороны. Почему-то это улыбка совсем вывела его из себя.

— Что так весело? Лучше внуков проверь, может, что надо им…

Мириам дотронулась свободной рукой до отца. Тот мгновенно посмотрел на неё.

— Не злись, — попросила его Мириам с мягкой улыбкой на губах, — нам всем и так нелегко. Пусть эта женщина говорит всё что хочет. Пусть мама улыбается. Она так редко это делает…

— Конечно, дочка, конечно, — Констандян почувствовал угрызения совести и исподтишка посмотрел на жену. Она в ответ ободряюще улыбнулась.

Вот так, в разговорах и спорах, в молчании и ожидании каких-либо разъяснений, люди двигались вперёд, по направлению к городу Харберду.

Час от часа солнце поднималось всё выше. Начало вовсю припекать. Уже в полдень температура перевалила за тридцать градусов жары. Люди, идущие в колонне, обливались потом и как могли, спасались от слепящего солнца. Было около четырёх часов. Колонна миновала маленький город Кеги, оставив его с левой стороны, когда показались ряды деревьев, рядом с которыми журчала река. Деревья несли долгожданную прохладу, а прозрачные воды реки так и манили. Люди, шедшие в передних рядах и первыми увидевшие это маленький оазис, бросали нетерпеливые взгляды на охранников, надеясь, что последует команда на отдых. Ведь они шли с шести утра. Десять часов подряд. Пора было остановиться на привал. Лучшего места не найти было. Однако охранники молчали. Более того, они начали отходить маленькими группами. На глазах у всей колонны они утоляли свою жажду, умывались и возвращались обратно. Потом шли другие. Увидев такую несправедливость, из колонны вышел юноша лет восемнадцати и подошёл к конному жандарму. Тот сверху вниз посмотрел на него.

— Люди устали, — просительным тоном произнёс юноша, — нам бы остановиться ненадолго возле деревьев. Попить воды… ведь так жарко.

— На место пошёл, — прикрикнул на него жандарм, — вода и деревья для правоверных…а не для тебя, собака армянская.

— Собака армянская? — глаза у юноши вспыхнули злобой, он развернулся и побежал к ручью.

— Стой! — закричал жандарм, поднимая винтовку и прицеливаясь в него.

— Сынок! — закричал чей-то женский голос.

Вслед за этими голосами раздался одиночный выстрел. Юноша остановился, пошатнулся, сделал несколько шагов и рухнул лицом в ручей.

— Убийца! — пожилая женщина, рыдая, бросилась к жандарму и вцепилась зубами в его ляжку. Жандарм завопил от боли. Он несколько раз ударил женщину прикладом винтовки, но та не отставала. Подбежали несколько других жандармов. Они отволокли кричащую женщину и на глазах у всех зарубили её саблями.

Люди в колонне заволновались. Начали раздаваться гневные крики.

— Из-за глотка воды убили. Убийцы! Сволочи!

— Молчать! — кричали жандармы. — Молчать! Идите вперёд!

Крича, они били прикладами близстоящих к ним людей. Но волнение нарастало. Несколько десятков человек одновременно бросилось к ручью. Припав к нему, они начали жадно пить воду. Увидев это, солдаты бросились к ним. Они подбегали к лежащим у воды людям и, не давая им подняться, рубили саблями. После этого начался настоящий ужас. Мужчины и женщины из колонны с голыми руками с остервенением бросались на жандармов и солдат. Голыми руками они рвали и душили своих тюремщиков. Выстрелы в безоружных людей посыпались со всех сторон. Стрельба не утихала ни на минуту. Люди в колонне валились как скошенные. Понимая, что они бессильны перед пулями, вся колонна легла навзничь и прижалась к земле. Хотя сопротивления больше не было, жандармы и солдаты стреляли не переставая. Ровно один час… целый час…расстреливали безоружных людей, лежащих на земле.

Затем верхом появились какие-то важные турецкие офицеры. Они начали кричать на жандармов. Они говорили, чтобы больше не было столько мёртвых тел на дороге. Эти паршивые собаки должны подохнуть в Алеппо. Не раньше.

— Убивайте понемногу, — говорили они, — по двадцать- тридцать человек.

Они говорили, а люди холодели от ужаса и страха, слыша эти слова.

Когда, наконец, стрельба стихла, жандармы подняли живых с земли и заставили убирать тела с дороги. Они заставляли бросать тела в реку. Вместе с мёртвыми в реку заставляли выбрасывать тяжелораненых. Все молча повиновались. Никто из колонны более не смел ослушаться приказов, хотя чаще всего людям приходилось выбрасывать своих отцов, матерей, сыновей, дочерей. Чувства людей после этого безжалостного расстрела притупились. Все они отчётливо понимали, что приговорены к казни и приговор скоро будет приведён в исполнение.

До позднего вечера люди выбрасывали тела своих близких в реку. И только глубокой ночью они обессиленные, разбитые горем, ужасаясь собственной участи и завидуя мёртвым… получили долгожданный отдых. Колонну расположили рядом с дорогой. Сразу же появились сотни костров, на которых готовили пищу. Люди вытаскивали остатки своих продуктов и воды. Пока почти ни у кого не было в них нужды. Однако, несмотря на голод и жажду, они ели, лишь для того, чтобы иметь силы идти. В каждом из этих людей теплилась надежда. А вдруг их спасут? Вдруг передумают и отпустят?

Констандян собрал всю свою семью возле одной из повозок. Сыновья собрали сухие ветки, что валялись в большом количестве. Он тоже разжёг костёр. Жена разложила провизию и начала готовить еду. Всё проходило в полном молчании. Когда еда была готова, они наскоро поужинали. При этом и Констандян и его сыновья постоянно озирались на стоявших невдалеке жандармов, которые о чём-то втихомолку переговаривались.

— Надо бежать, — шёпотом произнёс Констандян, оглядываю всю свою семью, — надо бежать, как только выдастся случай. Турки не оставят нас в живых. Если сейчас они убивают нас среди бела дня, то, что будет потом, когда мы приблизимся к пустыням? Нет, нет, дети мои…надо бежать.

— Но как, отец? — раздался голос одного из сыновей. — Как мы сможем бежать? Всюду жандармы, солдаты…они убьют нас.

— Они всё равно убьют нас, — всё так же шёпотом ответил Констандян, — всё повторяется снова, как при Абдул Гамиде. Нас хотят уничтожить. Всех уничтожить. Иначе они не посмели бы вот так расстреливать людей. Бежать. Только бежать. Нет другого выхода.

— Надо спасти детей, — тихо произнесла Мириам, которая и во время ужина лежала на повозке и особенно сильно прижимала к себе маленькое тельце, — они самое главное для меня.

— Пусть наступит утро, — прошептал Констандян, — у меня есть немного денег. Попробую договориться с жандармами. Может, позволят нам уйти обратно, в Эрзерум. Оттуда поедем в Карс, к русским.

— Дай-то бог, — прозвучал тихий голос жены, — я жить не смогу, если с детьми или с внуками что-нибудь случится.

— Даже не думай об этом, — прошептал в ответ Констандян, — я сделаю всё, чтобы спасти нас.

— А что будет с остальными? — подала голос Мириам. — Что они с ними сделают?

— Мне-то какое дело, — отозвался Констандян, — пусть они сами о себе думают.

— Отец, — в голосе Мириам послышался откровенный упрёк, — это же армяне. Наш народ. Мы все в беде. У нас у всех горе. Мы не должны думать только о себе. Другим ведь сейчас гораздо хуже, чем нам. Они потеряли свои семьи. Так как же мы бросим их и уйдём?

— Совсем спятила эта девчонка, — прошептал Констандян, бросая на дочь гневный взгляд, — о других думает, когда сама стоит на пороге смерти. Мириам, приди в себя, твоя семья может погибнуть.

— Здесь все люди — моя семья!

— Да пошли они, все эти люди, — разозлился Констандян, — поверь, дочка, умирать будешь, никто из них тебе руки не подаст. Сейчас каждый о себе думает. Думает, как бы спастись.

— Как ты, — снова в голосе послышался упрёк, — поэтому нас и убивают. Помнишь, что мой Арут говорил: «Защищай семью другого, как свою собственную».

— Арут, Арут, — в тихом голосе Констандяна послышалось раздражение, — турки несколько тысяч армян сегодня убили…и где был твой Арут? Завтра нас убьют и никто, даже твой Арут, не поможет. Турок слишком много.

Мириам приподнялась на локте. В пламени костра глаза её отражали гнев.

— Никогда не говори плохо о моём Аруте, отец, — предостерегла Мириам, — он не чета тебе и другим здесь. Он не раздумывая, сотни раз на смерть шёл, ради спасения людей, которых он не знал, но которые были его народом. Страдающим народом. Арут лучше всех нас в тысячу раз. И поверь, знай он, что мы здесь…его бы никто и ничего бы не остановило. Он бы спас нас, или умер спасая.

— Да, да твой Арут самый лучший. Он храбрый, отважный, сильный…что ещё… смелый. Никого не боится. А меня ты считаешь трусом, потому что я хочу спасти свою семью? Включая тебя и твоих детей?

— Отец! Не надо спасать меня и моих детей. Мы разделим участь нашего народа, а ты можешь ехать в свой Карс.

— Да как ты смеешь со мной так разговаривать! — взорвался, было, Констандян, но послышался голос жены:

— Хватит. Нам и так нелегко, да ещё вы грызётесь между собой. Ложитесь спать. Нам завтра ещё идти. Силы нужны будут.

Констандян отвернулся от всех. Прихватив один из мешков, лежащих на повозке, он с явно демонстративным видом улёгся подальше от своей дочери. Жена только и знала, что качала головой.

Постепенно весь лагерь погружался в сон. Люди лежали вперемежку на голой земле. Костры ещё долго горели. Закончился второй день пути. Сколько ещё предстояло пройти, никто из них не знал.



Глава 17

12 июля. Вблизи города Баберда.
Отряд заночевал в скалах близ озера, где-то посередине между Мамахатумом и Бабердом. Спали всего несколько часов. Едва забрезжил рассвет, люди начали подниматься. Лошадей ещё с вечера накормили и напоили. Они стояли готовые и полные сил. Пока остальные фидаи готовились к дальнейшему пути, Арут, накинув на себя рубашку, пошёл к воде. Он спустился к самому берегу озера. Сняв сапоги он тщательно вымыл ноги, а затем долго мыл шею и лицо. Закончив мыться, он так и завис над водой, глядя на своё отражение. Неизвестно, сколько бы он стоял, если за ним не спустился бы обеспокоенный долгим отсутствием Арсен.

Сзади Арута раздался его бас:

— Что с тобой, брат Арут? Не болеешь?

— Нет, — Арут выпрямился и бросил на Арсена короткий взгляд, — сон плохой видел. Кошмарный. Такие сны мне не снились с самой свадьбы. Теперь вот опять началось… — Арут вышел на берег и начал обуваться.

— Разведчики вернулись, которых ты вчера отсылал.

— Ну и что?

— Говорят, к Баберду не пройти, не то, что к Трапезунду. Все дороги заняты армейскими частями. Идут в направлении Эрзерума. Много орудий…, да и не только они. Вокруг снуют отряды башибузуков, курдов…видели четников. Плохо дело, одним словом. Не пройдём дальше…

— Как шакальё на мясо собираются, — Арут обулся и мельком взглянул на Арсена, — так ты думаешь, нам не стоит двигаться дальше?

— Не только я. Так все думают.

— Ну…значит пойдём к остальным.

Они поднялись по тропинке меж скал и вышли к собравшимся, готовым к выходу, фидаи. Каждый стоял, сжимая поводья лошади в руках, и все как один смотрели, как Арут и Арсен приближаются к ним. Арут так резко остановился, что Арсен едва не наскочил на него сзади. Арут сразу отправил двух человек, чтобы они разведали дорогу впереди и уже потом обратился к своему отряду.

— Так значит домой? — негромко спросил у своего отряда Арут. Он оглядел каждого из своих людей и уж потом продолжил: — Разведчики рассказали обо всём. Что по дорогам идут армейские части. Идут с пушками. Впереди нас отряды башибузуков, курдов и четников. Они всё рассказали… только одно забыли сказать, — Арут снова оглядел весь отряд и уже более жёстким голосом продолжил:- Они забыли сказать, что эти части, башибузуки, курды и чётники…проходят через армянские сёла, которых впереди десятки, если не сотни. В самом Баберде…живут немало армян. И что? Мы должны всех бросить и спасать свою шкуру? Или вы ослепли и не видите, что творится вокруг нас? И почему вы думаете, что сзади нас нет никого, и мы сможем спокойно вернуться обратно?

— Арут, — раздалось сразу несколько голосов, — ну что мы против них? У них каждый, даже самый маленький отряд, больше нашего. У них пушки. У них целая армия.

Арут устремил на говоривших яростный взгляд и с презрением ответил:

— Ну, тогда ложитесь на эту землю, — землю, пропитанную кровью ваших предков, которые столетиями защищали её. Ложитесь и ждите, пока турки придут и перережут вам горло.

— Зачем ты так, брат Арут, — в голосе послышалась явная обида.

— А как ещё? — закричал Арут. — Как ещё с вами разговаривать? Вы все уже мертвы, потому что уверены в своём поражении.

Вперёд, после этих слов, выступил молодой паренёк. Тот самый, спасённый в деревне.

— Говори, брат Арут, куда идти, — громко произнёс он, — я с тобой.

Аруту паренёк понравился ещё в деревне.

— Как тебя зовут? — спросил у него Арут.

— Еремян я. Гагик Еремян.

Арут подошёл к нему и положил руку на плечо.

— Ну что, брат Гагик, видно вдвоём мы с тобой пойдём на турок.

За Арутом снова раздался бас Арсена.

— Так я тебя и отпустил одного, — Арсен развернулся и пошёл по направлению к своей лошади. Все молча проследили за ним взглядом. Арсен проверил седло, притороченную к нему винтовку. Подёргал стремена. Поправил мешок с провизией. Он собирался забраться в седло. Но как всегда, прежде поискал взглядом брата. Вазген молча стоял возле своей лошади.

— Что стоишь? — прикрикнул на него Арсен. — Ехать пора.

— Не кричи. Раскричался, — незлобиво ответил Вазген и начал копошиться возле лошади.

Один за другим, все до единого, сели в седла. Последним вскочил в седло Арут. Он, гарцуя лошадью, проехался перед отрядом, от первого до последнего всадника. Затем пришпорил лошадь и выехал на середину.

— Слушайте меня, — громко произнёс Арут, врагов очень много. Поэтому, мы должны стать единым кулаком. Безумным кулаком. Яростным кулаком. Который бьёт наповал и исчезает. Бьёт насмерть и уходит. А теперь пойдём на Баберд!

Арут тронул лошадь, выдвигаясь вперёд. За ним двинулись в цепочку остальные. Среди фидаинов послышались приглушённые голоса:

— Мало что сам с головой не дружит, так и нас такими хочет сделать!

— Нахлебаемся беды! Турки в два счёта нас уничтожат!

Последние слова стали пророческими. К Аруту буквально подлетели двое дозорных, что выведывали впереди дорогу.

— Турки, турки, — закричали они, — турки в ущелье. Они перекрыли всю дорогу. Нам не спуститься. Дорога отрезана.

— Стоять всем здесь! — приказал Арут, а сам поскакал за дозорными. Они его привели к краю скалы. Все трое спешились. Недалеко от самого обрыва Арут лёг на землю и уже ползком двинулся вперёд. Дозорные следовали за ним. С высоты двухсот метров Арут смотрел вниз. Со стороны Эрзнка, в сторону Эрзерума, двигалась крупная армейская часть. Впереди шла медленным шагом конница. Она уже приближалась к входу в ущелье. За ней двигались неровные ряды пехотинцев. За ними двигались какие-то повозки. Было слишком далеко, Арут не мог разглядеть, что это. Но, по всей видимости, это были орудийные лафеты. Вскоре его догадка подтвердилась. Это действительно были орудия. За ними еще какие-то повозки. А за повозками снова шли пехотинцы.

— Целый полк. Не меньше, — раздался голос одного из дозорных.

«Да, — подумал Арут, соглашаясь мысленно с дозорным, — тысячи полторы, если не две. Что же делать?». Для того, чтобы продолжить путь, необходимо было спуститься со скал и перебраться через дорогу. В двух, трёх километрах от неё, начинался спасительный лес. Но как пересечь дорогу? Конница почти вошла в ущелье. Скоро в неё войдёт пехота… а затем остальные. Подождать, пока они пройдут? Ведь, по всей видимости, они и не подозревали об их существовании. Они шли совершенно спокойно, не заботясь о своей безопасности.

«Чувствуют себя хозяевами», — с неожиданной злостью подумал Арут. Он продолжал размышлять, думая как поступить. Выждать — единственное, что оставалось. Было бы настоящим безумием нападать на такое соединение крошечным отрядом. Выждать. Да придётся выждать, пока они уйдут. Арут принял это решение, но никак не мог с ним смириться. У него просто руки чесались. Он так и хотел ринуться в бой. «Но не сейчас, — успокаивал себя Арут, — ещё будет возможность.

Он отполз с дозорными назад. Встав на ноги, он негромко произнёс:

— Будем ждать, пока они пройдут!

Арут, не замечая облегчённого вздоха дозорных, которые были просто уверены в том, что он прикажет атаковать, направился к своей лошади. Арут уже вставил ногу в стремя, как в голове появилась одна мысль. Едва успокоившиеся дозорные, с ужасом услышали следующие его слова:

— А может, и не будем ждать!

Арут вскочил в седло. В голове у него созрел дерзкий план.

Через несколько минут он уже подскочил к отряду, который дожидался его появления с нетерпением. Арут на виду у всех соскочил с коня. Затем опустился на корточки и вытащил один патрон из патронташа. Держа патрон двумя пальцами, большим и указательным, он громко произнёс:

— Слушайте и смотрите сюда!

Но его и без того все слушали и не сводили взгляда с патрона, который он держал в руках.

— Вот скалы, — Арут начертил две параллельные линии. — В длину они тянутся метров на семьсот- восемьсот. На одной стороне мы. Внизу под нами двигается турецкий полк. У них от полутора до двух тысяч солдат. В основном пехота. Конницы от силы триста сабель. Итак, впереди конница, — Арут начертил некое подобие головы коня между двумя линиями, — за ними идёт пехота. За головой коня последовало несколько точек. — За ними орудия, — Арут нарисовал за точками ствол, а за ними ещё пехота, — снова последовало несколько точек. — Что мы делаем? Первое. Складываем камни вот здесь и здесь, — Арут поставил точки за чертой правой линии. Почти в самом конце ущелья и ближе, в сторону противоположную, от движения полка. — Затем, здесь остаётся половина отряда. Она заляжет в цепочку, возле камней, и как только конница достигнет ущелья — атакует их. Сбросит камни на их головы и сразу после этого начнёт стрелять.

— Да они же перебьют нас всех, как только опомнятся, — раздался взволнованный голос.

Арут поднял руку с патроном, призывая к молчанию.

— Вторая половина, — продолжал Арут, — спустится вниз и заляжет за камнями. Как только камни полетят вниз — это станет сигналом для второй половины. Они сразу же атакуют орудия. Захватывают их. Захватывают ящики со снарядами. Разворачивают в обе стороны орудия и открывают огонь. Как только раздаются орудийные залпы, первая половина спускается вниз и атакует задние ряды пехоты. Уничтожает их. Тыл прикрыт. Мы ведём огонь по пехоте и коннице и уничтожаем их. Всё просто. Надо только слаженно действовать и всё получится, — Арут поднялся и засунул патрон обратно, — они сейчас спокойные, потому что далеко от линии фронта. И меньше всего ждут нападения. Нам надо переполошить их, напугать. Поэтому, как только всё начнётся, кричите как можно громче. Вопите во всё горло. Пусть думают, что нас тысячи. Побегут. Им конец.

Арут осмотрел все лица. Почти все выдавали крайнее напряжение.

— За дело! — коротко приказал Арут. Все бросились выполнять задуманный план. Арут задержал обоих братьев.

— Возьмите помощников, — сказал он им, — вам двоим я доверяю самую ответственную часть предстоящего сражения. Каждый из вас должен захватить орудие. Развернуть их в разные стороны. От того, насколько быстро вы это сделаете, будут зависеть наши жизни.

— А снаряды? — негромко спросил Арсен.

— Вы получите их вовремя. Я сам об этом позабочусь!

Оба брата кивнули головой. И Арут, и они практически без слов понимали друг друга. Вслед за Арутом они отправились складывать камни.

Камни были сложены в последующие четверть часа. Все крупные камни, какие только нашли, поднесли к самому краю. После этого, согласно плану, одна половина осталась на скалах и залегла. Вторая помчалась в обратную сторону. Откуда начинался спуск вниз. Арут повёл половину отряда вниз. Они спускались. Скрытые из виду камнями, они могли продолжать спуск и продолжали его. Метрах в ста от дороги Арут остановил отряд. Дальше спускаться было опасно. Их могли заметить. Спрыгнув с коня, он прильнул к ближайшему камню и осторожно выглянул из-за него. Орудия всё ещё были далеки от них. Чем ближе бы они были, тем больше оставалось шансов, осуществить задуманное. Многое зависело от того, где будут орудия, когда конница подойдёт к краю ущелья. Оставалось только ждать. Арут вернулся обратно и вскочил на коня. Все замерли в ожидании предстоящего боя. Минуты потекли с томительной медлительностью.

Прошло едва ли несколько минут, но они показались Аруту часами, когда послышался шум падающих камней, и почти сразу вслед за ним, послышались крики на турецком языке. Следом за криками раздались крики на армянском языке и оружейная стрельба. Арут взмахнул рукой и первым вырвался из-за укрытия и понёсся во весь опор вниз. Следом, издавая яростные крики, помчались остальные. Орудия в момент атаки находились чуть ли напротив них. Арут возликовал в душе, увидев это. В мгновение ока прислуга всех четырёх орудий была уничтожена. Задняя часть пехоты отлично видела, кто их атакует, но передние ряды, как и конница, были уверены, что их атакуют именно спереди и со скал. Они не видели, какая ожесточённая борьба завязалась позади них. Всё перекрывали звуки выстрелов и яростные крики армян. Завязалась перестрелка между группой Арута и задними пехотинцами. Пехотинцы залегли на землю и, прижимаясь к ней, отстреливались. Всадники полетели на них, размахивая саблями. Под их прикрытием оба брата соскочили с коней. За ними последовали ещё четверо. Орудия стояли дулами назад. Сразу обрубили ремни, которыми крепилось орудие к лошадям. Хлестнули по крупу лошадей, чтобы они не болтались перед орудиями. Лошади рванулись вперёд. Одно орудие оставили, как стояло, на месте. Второе подхватили оба брата и, напрягая свои силы, развернули его в направлении выхода из ущелья, где были передние ряды. Арут в этот момент подскочил к одной из повозок, гружёных снарядами. Застрелив возничего, он на ходу соскочил с коня и прыгнул на его место.

— Эй-э-эй, — в воздухе взвился кнут и стеганул по крупу лошадей. Лошади рванулись и помчались вперёд. Через несколько мгновений Арут изо всех сил натянул поводья возле орудий. С повозки быстро стащили снаряды и бросили их возле орудий. Возле каждого стоял один из братьев.

Арут, что есть силы, закричал:

— Назад!

Всадники, атакующие задние ряды пехоты, начали оборачиваться. Увидев, что возле орудий стоят свои, они лихо развернули лошадей и бросились назад, выходя из зоны обстрела.

Через минуту снаряды были вставлены в ствол. Всё было сделано настолько быстро, что передние ряды так и не успели понять происходящее. Только тогда они поняли это, когда сзади в упор их начали расстреливать прямой наводкой из орудия. Выстрелы следовали один за другим, внося страшные опустошения в их рядах. В задние ряды так же следовали выстрелы. Пехотинцы с обеих сторон врывались в землю, бросались в разные стороны, пытаясь скрыться от этого смертоносного огня. Истошные крики перемешивались с ржанием лошадей и свистом осколков. Задним пехотинцам повезло больше. Им было куда бежать. А передних окружали одни камни.

Как только появилась первая половина отряда, Арут приказал развернуть и второе орудие. Оттуда на них порывалась пойти конница. Пока часть его отряда расправлялась, в буквальным смысле этого слова, с задними рядами пехоты, два орудия вели безостановочный огонь по передним рядам пехоты и коннице. Ещё несколько выстрелов, и всё впереди перемешалось. Оставшиеся в живых пехотинцы со всех ног устремились вперёд, стремясь вырваться из-под огня. Тем самым мешая коннице и увеличивая потери. Ничто, — ни крики офицеров, ни их угрозы, — не могли остановить их. Снаряды подтаскивали и подтаскивали к орудиям. Выстрелы следовали не прекращаясь. Остатки конницы, не выдержав, развернулись и поскакали к выходу из ущелья. По ним следом вёлся огонь из орудий. Наконец грохот прекратился. Всё ущелье было усыпано трупами. Убежала лишь малая часть пехоты и конницы. Остальные полегли под огнём орудий и саблями фидаинов. Фидаи вылавливали оставшихся турецких солдат и сгоняли их в одну кучу. Набралось человек сорок пленных. Арут не обращал на них внимания. Опасаясь прихода помощи, он спешно готовился покинуть место боя. Собрали всё оружие, провиант, патроны с поля боя и погрузили их на уже пустые повозки, освобождённые от снарядов. Погрузили раненых. Арут приказал взять с собой два орудия и все снаряды, какие только оставались. А их было немало. Орудия, повозки со снарядами и оружие, не задерживаясь, погнали в сторону лесного массива, по направлению к Баберду. За ними погнали пленных. Последним уходил с поля боя Арут. Оглядев его в последний раз, он направился вслед за остальными. Арут находился позади и постоянно оглядывался назад. Так продолжалось до тех пор, пока они не вошли в лесной массив. Углубившись в него настолько, чтобы можно было не опасаться погони, он дал команду отдыхать. Все фидаины были в отличном настроении. То и дело слышался смех. Все вскакивали с места, едва рядом появлялся Арут. Ему отдавали почести, которых он заслужил. Но Арут не воспринимал их и каждый раз хмурился. Пока все готовились пообедать, благо еды теперь было предостаточно, Арут направился к кучке связанных пленных. Пленные с хмурыми, а зачастую побледневшими лицами, поглядывали на фидаинов. Все они сидели на земле, полукругом.

«Надо их тоже покормить, — подумал Арут, как- никак люди. Голодные…»- он уже собирался подозвать к себе того паренька Гагика и сказать, чтобы тот покормил пленных, как услышал бормотание одного из пленных. Это был молодой парень лет двадцати пяти.

— Аллах покарал нас за жестокость! Аллах покарал нас за смерть невинных!

Его со всех сторон начали толкать сидевшие рядом с ним пленные. Они шёпотом умоляли его замолчать. Но вместо этого, пленный вскочил и во весь голос закричал:

— Оставьте меня! Я всё расскажу. Расскажу все, что мы сделали в Трапезунде. Пусть нас на куски разрежут. Пусть живьём сожгут, но я не стану молчать, — пленный разрыдался и, обратив горестное лицо к Аруту, сквозь слёзы прошептал:- Я глаза не могу закрыть. Как только закрываю, вижу лица эти несчастных…их слёзы. Слышу их крики…это невыносимо. Умереть…только так я заглажу свой грех.

Крик пленного слышал весь отряд. Они бросили есть и окружили пленных. У всех на лицах была написана такая злоба, что пленных бросило в дрожь. Они прижались друг к другу, со страхом наблюдая за фидаинами.

Арут обратился к тому самому пленному на турецком языке:

— Ты говоришь о Трапезунде. Разве вы шли не из Эрзнка?

— Нет, — пленный перестал плакать, и вытер слёзы с лица, — мы из Бафры. Наш полк морем перебросили в Трапезунд. Мы прибыли туда 25 июня.

— Посмотри на меня!

Пленный поднял взгляд на Арута.

— Расскажи всё, что ты говорил о «несчастных». Кого ты имел в виду? И что произошло в Трапезунде? — разделяя каждое слово, приказал Арут.

— Я всё расскажу, — ответил пленный, — всё. Убейте нас всех. Мы заслужили смерть.

— Вначале расскажи, а потом будем судить!

— Это произошло ночью, 28 июня, на четвёртый день нашего прибытия в Трапезунд, — пленный опустил голову и, уставившись в землю, продолжил рассказывать. Временами его голос дрожал, выдавая истинные чувства. — Нас подняли по тревоге и выстроили перед казармами. Нам просто сказали, что мы должны отконвоировать опасных преступников…армян.

— Продолжай, — сквозь зубы произнёс Арут.

— Нам сказали, что правительство отдало приказ, предписывающий всему армянскому населению покинуть Трапезунд, — пленный сделал короткую передышку и продолжал дрожащим голосом: — Мы конвоировали восемьсот человек из тюрьмы в порт Трапезунда. Как я потом узнал, это были очень известные армяне. Мы посадили их на два корабля. Потом отплыли подальше от берега и… — пленный внезапно замолчал.

— И… что? Рассказывай! — закричал Арут.

— Нам приказали выбрасывать всех за борт, в море, — прошептал, не поднимая головы пленный, — и мы выполнили приказ. Мы связывали им руки и бросали в море. Все восемьсот армян были утоплены.

Арут сжал зубы так, что челюсть захрустела. Все без исключения фидаи едва сдерживались, чтоб не броситься и разорвать пленных на месте.

— Это всё? — тихо спросил у пленного Арут.

— Нет, — пленный отрицательно покачал головой и, не поднимая головы, продолжил рассказывать:- Когда мы вернулись в порт, нас отправили в город, контролировать улицы. Нам дали приказ. Убивать всех армянских мужчин в возрасте от 14 до 65 лет. Всеми остальными армянами должны были заняться местные отряды и специально сформированные группы из преступников, которых освободили из тюрьмы. Но это мы узнали позже… когда вышли на улицы…

— Всеми остальными? — повторил за пленным Арут и спросил: — Ты женщин и детей называешь «остальными»?

Пленный кивнул и едва не поплатился за это жизнью. Один из фидаинов бросился на него с саблей и едва не зарубил на месте. Только голос Арута его остановил.

— Нет! Нет! — жёстко повторил Арут, оглядывая таким же взглядом свой отряд. — Никто с места не сдвинется, пока я не скажу. Продолжай, — Арут повернулся к пленному.

Тот по-прежнему уставившись в землю, продолжал рассказывать.

— Когда мы вышли на улицы Трапезунда, там уже творилось невообразимое. Мы только убивали мужчин… а они… вырезали всех без разбора. Никого не щадили… даже грудных младенцев. Девушек…насиловали, где попало. Я видел не раз такое собственными глазами и…даже маленьких не жалели.

— Да что же это такое! — не выдержал кто-то из фидаинов.

— Мы стояли напротив особняка греческого митрополита, когда туда забежали… около ста пятидесяти девушек. Мы не стали ничего предпринимать. Но за ними прибежала толпа людей…

— Зверей…

— И ворвалась в здание вслед за ними. Они вытащили всех девушек. Начали избивать их. Многих утащили с собой, а некоторых…начали насиловать прямо на пороге резиденции митрополита. Некоторых потом убили…Армян убивали повсюду. Все улицы Трапезунда до сих пор в крови.

— Господи! — Арут схватился за голову, сжимая её как тисками. — Как ты допустил это? Как?

Состояние остальных мало чем отличалось от состояния Арута. Вновь прозвучал голос пленного:

— Затем… — пленный осёкся и замолчал, видимо собираясь с силами, — затем… — голос дрожал так, как никогда прежде в рассказе.

— Это не всё? — задавая вопрос, Арут резко побледнел.

— Нет, — голос пленного сильно дрожал. — После этого мы собрали всех оставшихся в живых и вывели к городским воротам со стороны селения Джевезлик. Туда же сгоняли армян с окрестных деревень. Собрали огромное количество армян. Может быть… две тысячи. Я думал… мы все думали… что их куда-то поведут… но появились отряды четников и те, что в городе…нас… нас поставили вокруг толпы и дали приказ. Убить любого, кто попытается выйти из круга. Затем…затем туда прошли четники и вывели всех мужчин. Вместе с остальными, на глазах у жён, детей…они начали убивать их, изощряясь в жестокости. Они убивали их саблями, ножами, стреляли в них. Земля, трава, всё вокруг нас было в крови. Дети с широко раскрытыми от ужаса глазами, не переставая, плакали. Женщины молили о пощаде. И от вида происходящего теряли сознание, падали в обморок. Это я ещё смог вынести, но когда схватили несколько детей, донесли до ближайших утёсов и сбросили их в море…выдержка моя закончилась. Я понял, что не могу больше подчиняться приказам. Я бросил винтовку и закрыл глаза. Но офицер пригрозил мне расстрелом…и я снова взял винтовку и принуждён был смотреть на …зверства, подобных которым я не то что не видел, но и представить не мог. Разум мой отказывался воспринимать это…малюток вырывали из рук обезумевших матерей. И тут же… брали их за ноги и разбивали их головы об утёсы, или…переламывали им позвоночники ударами об своё колено. Затем взялись за женщин. Их насиловали, вспарывали животы саблями… слов нет, чтобы передать весь этот ужас. Некоторые из нас сошли ума от этого…другие…никогда этого не забудут. Вот и всё… — пленный несколько раз судорожно вздохнул и впервые за время рассказа поднял на Арута свой взгляд, — а теперь можете меня убить. Я заслуживаю смерти. Мы все заслуживаем смерти.

Арут, ни слова не говоря, вытащил из-за пояса нож. Держа его в руке, он приблизился к пленному. Тот не опустил глаза. Арут взял его за плечо и повернул к себе спиной. А в следующее мгновение он перерезал веревку, стягивающую руки пленного.

— Освободи остальных. Идите домой. К своим семьям, — тихо сказал ему Арут.

Все пленные, уже видевшие маячившую перед ними смерть, застыли не в силах поверить происходящему.

— А люди… все эти люди… — пленный был совершенно потрясён поведением Арута.

Арут, уже отошедший от него, остановился и повернулся к нему лицом.

— Это наше горе и…наша боль. Идите домой!

— Что ты за человек? — прошептал вслед за ним пленный. — С маленьким отрядом разбиваешь полки своих врагов, а после такого…прощаешь их. Кто ты? Скажи своё имя?

— Кес Арут! — раздалось в ответ.

Глава 18